Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

на убогом уголовном жаргоне фантастическую историю своей люб­ви к женщине, в существование которой тогда уже никто не пове­рит. Но если бы чудом мне когда-нибудь было суждено еще ее увидеть, я рассказал бы ей — как всегда наполовину по­французски, наполовину по-английски — о моих допросах, о моем обвинении в убийстве, о моем тюремном заключении. И я бы при­бавил, что когда я был заперт в этих четырех стенах, именно тогда я понял самое главное: и постоянный призрак чьего-то чужого су­ществования, и обвинение в убийстве, и раскаяние в том, что я был теоретически виновен перед тенью моего мертвого друга, и тюрь­ма, и перспектива медленной или мгновенной смерти — все это было менее тягостно, чем воспоминание о моем уходе из ее комна­ты тогда, поздним вечером, чем исчезновение той единственной иллюзии, из-за которой, может быть, действительно стоило защи­щаться до конца.

детали каждого допроса и последовательность фактов, которая до­вела его до их логического завершения. Выпив лишнее, он стал совершенно откровенен и признался мне, что недоволен своей судьбой и своей профессией, что он вынужден этим заниматься только из-за недостатка средств и что больше всего на свете его интересует зоология. Когда он начал об этом говорить, он необык­новенно оживился, и остановить его было невозможно. Я поду­мал, что если бы вопрос о классификации млекопитающих возник в начале нашего разговора, я бы вряд ли успел узнать что бы то ни было о вещах, которые мне лично казались в данном случае более важными, но которым он не был склонен придавать значение. Он буквально впал в лирический экстаз, когда заговорил об австра­лийской фауне, в которой обнаружил удивительные познания: он описывал мне поведение ехидны, нрав утконоса, свирепость динго и трагическую красоту — как он выразился — черного лебедя. Он имел точное представление о размерах маньчжурского тигра, об окраске оцелота, о необыкновенной быстроте бега, характер­ной для гиеновой собаки, — и его мало, по-видимому, смущало то, что я был в этой области явно недостойным его собеседником. Впоследствии я часто встречался с ним, он был милым человеком и носил в себе начало своеобразной зоологической поэзии, в кото­рой, как я ему сказал, было нечто стихийно-пантеистическое. К счастью, тогда, в баре, он был далек от зоологии. Он посмотрел на сверток и спросил:

внизу; важно было то, что старый антиквар в очках и ермолке под­робно описал ее полицейскому инспектору; важно было то, что То­мас Вилкинс, владелец цветочного магазина в городе Чикаго, пи­тал слабость к спиртным напиткам и женскому полу и отличался забывчивостью в пьяном виде. Важно было то, что была на свете Габи и что она работала в районе Больших бульваров. И важно было то, что в этом неправдоподобном соединении пьянства, при­страстия к цветам, продажных женских тел и малограмотных суте­неров возникало золотое воплощение великого мудреца, об учении которого никто из его кратковременных владельцев — ни Вил­кинс, ни Габи, ни Гюгюс — ничего не знал, и в возможности его вещественного приближения ко мне заключалось мое спасение. А вместе с тем, что, казалось, кроме слепой и неумолимой механи­ки случая, могло связать мою судьбу, мой длительный бред и мои блуждания с клиентурой цветочного магазина в столице одного из американских штатов — клиентурой, существование которой по­зволяло Вилкинсу совершать поездки в Париж? С плохо залечен­ным сифилисом Габи и Гюгюса и с неизвестной мне жизнью индус­ского артиста, бесспорному и в какой-то мере крамольному искус­ству которого золотой Будда был обязан своим возникновением? Может быть, этот неведомый мастер, работая над статуэткой, на­деялся, что через сотни или тысячи лет, воскресая и перевоплоща­ясь десятки и десятки раз, он достигнет наконец совершенства и станет почти похожим на величайшего мудреца всех времен и на­родов, вместо того чтобы, прожив обычную человеческую жизнь, не отмеченную ни одной особенной заслугой, умереть и проснуться парией и быть окруженным гениями тьмы. И я подумал, что, гово­ря с Павлом Александровичем о том, что и я мог бы, при извест­ных условиях, стать буддистом, я был далек от истины, в частно­сти потому, что моя судьба в этой жизни слишком живо все-таки интересовала меня и я нетерпеливо ждал своего освобождения.

Тогда я привел ему свои соображения по поводу Амара и по­вторил ему то, о чем я думал неоднократно, именно что Амар не был способен, по-моему, нанести удар такой силы и точности.