Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант
.pdf
ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДДЫ
обстоятельство, еще более трагическое для вас. Говорил ли с вами
Щербаков когда-нибудь о завещании?
— Никогда, — сказал я. — Мне бы показалось удивительным, если бы я узнал, что он об этом думал.
— Его нотариус представил нам, тем не менее, копию его завещания: все свое состояние Щербаков оставляет вам.
— Мне? — сказал я с изумлением и холодом в спине. — Это
совпадение действительно трагическое.
— Последовательность фактов, которые говорят против вас,
почти невероятна, — сказал он. — В вечер убийства вы приходите к Щербакову. Вы последний человек, который его видел живым. Ничьих отпечатков, кроме ваших, не обнаружено. Допустим,
что это совпадение — крайне для вас неблагоприятное, но совпадение. Единственный аргумент, который говорит в вашу пользу,
тот, что с вашей стороны это убийство бесцельно и бессмысленно.
И вот мы узнаем, что существует завещание и по этому завещанию все состояние убитого переходит к вам. Логически недостающее звено — ваша заинтересованность в смерти Щербакова —
найдено. Согласитесь, что совокупность улик неотразима. И ответ
на тот вопрос, который возникал с самого начала: зачем вам было
его убивать? — теперь ясен до очевидности. Вы говорите, что ничего не знали о завещании? Но это словесное утверждение, которому следствие противопоставляет целый ряд тяжелых и несомненных улик.
Я все не мог прийти в себя от удивления: как и почему Павел Александрович составил завещание в мою пользу? Я напряженно думал об этом несколько секунд, и вдруг мне показалось,
что я нашел объяснение всему. Но я не сказал об этом следователю.
— Мне хотелось бы знать, — продолжал он, — что вы можете ответить?
— Прежде всего, что было бы по меньшей мере странно, если
бы подтвердилось, что я действовал именно так, как устанавливает, не без некоторой внешней логичности, следствие. Что могло бы
111
ГАЙТО ГАЗДАНОВ
быть более наивно и глупо, чем поведение такого убийцы? Он знает, что скрыть своего визита к Щербакову он не может, что его
заинтересованность в смерти этого человека бесспорна и очевидна,
что подозрение в первую очередь должно пасть на него. И вот он
приходит вечером к Щербакову, не случайно, а будучи приглашен,
убивает его, уходит домой и полагает, что если его о чем-нибудь
спросят, то он скажет, что никого не убивал, и этому, конечно, поверят.
Согласитесь, что так действовать может только человек, умственные способности которого должны быть предметом клинического исследования.
Все, что говорил мне следователь, и все, что отвечал я, отличалось необыкновенной ясностью и отчетливостью, от которых я
давно отвык, которые давно были для меня потеряны.
— В логике почти каждого убийцы, — сказал следователь, —
и уголовная хроника нам это постоянно подтверждает, почти всегда есть клинический элемент. Этим она отличается от логики нормальных людей, и в этом, так сказать, ахиллесова пята всякого
убийцы.
— Да, да, я знаю, некоторый патологический момент, — сказал я. — Это бывает обычно незначительная ошибка в расчете.
Но такая явная и сплошная глупость всего поведения предполагаемого убийцы — не кажется ли она вам еще более неправдоподобной, чем эта последовательность совпадений? Для меня сейчас
речь идет о жизни и смерти, и я буду защищаться до конца. Но я
даю вам слово говорить только правду.
Он смотрел на меня далекими глазами, точно задумался о чемто, чего я не мог знать. Потом он сказал:
— Я действую сейчас, может быть, не так, как должен был бы
действовать. Я допускаю мысль, что вы не убийца, хотя, повторяю, все улики против вас. Должен вам заметить, что соображения, которые вы только что приводили, мне тоже приходили в голову: уж слишком все очевидно, и это действительно странно.
Если бы я вас не видел и не говорил с вами, а мне бы рассказали об
112
ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДДЫ
этом, я бы сказал, что тратить время на следствие не стоит. Но я
постараюсь вам помочь. Вы вспомнили, о чем вы говорили с Щербаковым в этот последний вечер его жизни?
В огромном кабинете было тихо. Я сидел на стуле и курил, и со
стороны могло показаться, что здесь происходит между двумя знакомыми мирный разговор на какую-нибудь отвлеченную тему.
— Да, да, — ответил я. — Теперь я прекрасно помню все. Это
началось с того, что я сказал, что люблю смотреть на огонь и нахожу в этой любви к пламени нечто атавистическое. Мой собеседник согласился со мной; потом речь перешла к теме о смерти. Он
говорил, что часто о ней думает и что в этих мыслях есть некоторая
уютность. Он привел цитату из православной панихиды, текст
объявления, которое могло бы появиться в газетах. Я возразил
ему — мне показалось, что смерть, в любом ее аспекте, лишена
какой бы то ни было привлекательности. Я вспоминаю теперь совершенно отчетливо, что я сказал ему: у вас нет наследников, завещание вам составлять не для кого. Затем были некоторые личные воспоминания, не имеющие особенного значения, по-моему.
Одна из последних тем, которую мы с ним обсуждали, это был
буддизм.
— Я понимаю, что это был разговор, лишенный логической
последовательности, — сказал он, — то, что мы называем une
conversation a batons rompus
1
. Но, может быть, вы помните, каково
было соединительное звено, та ассоциация, которая обусловила
переход от личных воспоминаний к обсуждению религиозной доктрины?
— Нет ничего легче этого, — ответил я. — Над головой моего
собеседника...
— Вы хотите сказать: над диваном, на котором он сидел?
— Он сидел в кресле, а не на диване, — сказал я. — Диван
находился направо от кресла, несколько в стороне.
— Совершенно верно, я ошибся. Продолжайте.
1
Бессвязный разговор (фр.).
113
ГАЙТО ГАЗДАНОВ
— Над его головой была полка с книгами, и на этой полке сто-
яла золотая статуэтка Будды.
— Вы могли бы ее описать?
— Я ее узнаю из тысячи.
— Чем она замечательна?
Я подробно описал золотого Будду и сказал, что меня поразило
исступленное его лицо и сходство этого выражения с выражением
святого Иеронима.
Лицо следователя вдруг стало напряженным.
— Странно, — сказал он вполголоса, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Странно. По-вашему, эта статуэтка
имеет большую ценность?
— Я плохой знаток в такого рода вещах. Для меня она имеет
ценность эстетическую прежде всего. Думаю, что она, помимо
этого, должна стоить довольно дорого, она из литого золота, и в
нее вделан рубин — правда, небольшой. Но, вообще говоря, статуэтка замечательная.
— Хорошо, — сказал он. — Итак, ваш взгляд упал на золотого Будду, и это естественно навело вас на мысль...
— О нирване и о буддизме... Мой собеседник передал мне статуэтку, и тогда я мог рассмотреть ее как следует. До тех пор, пока
она стояла на полке, я не видел ее во всех подробностях: горела
лампа на столе, и полка была в полутьме.
— Что вы сделали со статуэткой потом?
— Я вернул ее моему собеседнику, который поставил ее обратно.
— Вы в этом уверены?
— Простите, в чем именно?
— В том, что он поставил ее на место?
— Совершенно уверен.
— Хорошо, — сказал он. — Будьте готовы к следующему допросу.
Вернувшись в свою камеру, я погрузился в напряженные размышления об убийстве Павла Александровича.
114
ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДДЫ
В отличие от допрашивавших меня людей, я знал одну существенную вещь — именно, что не я убил его. Первое предположение, которое приходило в голову, это что убийцей был Амар. Но
оставалось непонятно, зачем ему было это делать. О ревности не
могло быть и речи. О непосредственной выгоде — тоже: Павел
Александрович содержал Лиду, на деньги которой жил Амар.
Кроме того, квартира была в полном порядке, не было ни следов
борьбы, ни попытки грабежа, и все стояло на своих местах. Человек с улицы, случайный преступник? Это в одинаковой мере
каза лось невероятным — главным образом потому, что не было
кражи.
Еще одно обстоятельство тоже казалось странным — способ
убийства. Павел Александрович был убит ударом ножа в затылок,
и смерть последовала мгновенно. Так я понял из беглых замечаний
следователя. И это представлялось необъяснимым. Какова была
форма ножа? Обыкновенный нож, плоский и широкий, не мог
быть орудием убийства. Но помимо этого — и какова бы ни была
его форма — удар должен был быть нанесен с необыкновенной
силой и точностью. Вряд ли чахоточный и больной Амар обладал и
таким безошибочным глазомером, и такими мускульными возможностями. Кроме того — в десятый раз! — зачем ему было это делать? Оставалось предположение, — вероятнее всего, почти
абсурд ное, но которое все-таки нельзя было отбрасывать с совершенной уверенностью, — что Павел Александрович стал жертвой
какого-то маньяка.
Когда меня снова привели на допрос, я напряженно ждал, что
скажет следователь. Он сел, разложил перед собой лист бумаги и
спросил меня таким тоном, как будто продолжал допрос, прерванный несколько минут тому назад:
— Вы говорите, что помните статуэтку золотого Будды во всех
подробностях?
— Да.
— Какое у нее было основание? На чем она стояла? Была ли
какая-нибудь подставка?
115
ГАЙТО ГАЗДАНОВ
— Нет, — ответил я. — Подставки не было. Снизу статуэтка
кончалась плоским квадратным срезом. Это был геометрически
правильный квадрат, с той разницей, что углы были слегка закруглены.
Он протянул мне лист белой бумаги и спросил:
— Такой приблизительно срез?
На бумаге неуверенными линиями был нарисован ровный
квадра т с закругленными углами.
— Совершенно точно.
Он покачал головой. Потом он посмотрел мне в глаза и сказал:
— Тот, кто убил Щербакова, унес с собой золотого Будду. На
полке, покрытой тонким слоем пыли, отпечатался квадрат, рисунок которого вы держите в руках. Если нам удастся разыскать
статуэтку, то вы вернетесь домой и будете продолжать ваше исследование по поводу Тридцатилетней войны, черновики которого
мы нашли у вас. Должен вам сказать, между прочим, что я совершенно не согласен с вашими выводами, и в частности с оценкой
Ришелье.
Затем он протянул мне папиросы — жестом, который мне сразу сказал много и немая убедительность которого была сильнее,
чем любая перемена тона. Он сделал это почти машинально, так,
как это делают по отношению к знакомому. Я почувствовал необыкновенное облегчение, и мое дыхание стало учащенным.
— Теперь перейдем к другому, — сказал он. — Что вы знаете
о любовнице покойного, о ее родителях и о ее покровителе? Я с
трудом представляю себе, чтобы вопрос об их участии в убийстве
ни разу у вас не возникал.
— Я много об этом думал, — сказал я. — Я имею приблизительное представление обо всех этих людях, но меньше всего я
знаю Амара, покровителя, как вы его называете, Лиды. Все они
крайне малопочтенны. Но должен вам сказать, что я не вижу, какую выгоду для Лиды или Амара могло представить это убийство.
— Можно подумать, что вы лично не заинтересованы в результатах следствия.
116
ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДДЫ
— Мои рассуждения несколько отличаются от ваших, — сказал я, — и это объясняется, в частности, тем, что у меня есть достоверная истина, которая для вас априорно не установлена: я
знаю, что я не убивал Щербакова.
— Alibi Лиды и Амара кажется на первый взгляд бесспорным, — сказал он. — Оба они провели всю ночь в дансинге «Золотая звезда». Гарсоны первой и второй смены помнят, что Амар
заказывал им шампанское.
— Это была ночь с субботы на воскресенье, народу было много, и часовая отлучка могла пройти незамеченной.
— Да, и, кроме того, у нас есть некоторые основания не вполне
доверять свидетельским показаниям, которые идут из этой среды.
Но до доказательства противного мы вынуждены верить этому
алиби.
— Повторяю, что для меня неясно, какую цель мог бы преследовать Амар, убивая Щербакова.
— Этого мы не знаем, и это аргумент в его пользу. Ни допрос,
ни обыск не дали никаких результатов. Родители Лиды провели
ночь у себя, они, впрочем, вне подозрения. Что вы знаете о них
вообще?
Я рассказал ему то, что мне было о них известно. Он сказал:
— Это, конечно, показательно, но из этого не следует автоматически, что кто-либо из них совершил это убийство, которое им
принесло только убыток, грубо говоря. Мы будем теперь искать
статуэтку, в которой ключ всего. Не скрою от вас, что найти ее
вряд ли будет легко. Я думаю, что мне не придется вас больше допрашивать. Вам остается только ждать: время работает на вас. —
И перед тем как отослать меня, он прибавил: — Если бы убийца
не соблазнился золотым Буддой, вам бы грозила гильотина или
бессрочная каторга. И я не думаю, чтобы соображение о том, что
это обогатило бы судебную хронику еще одним случаем осуждения
невинного, показалось бы вам достаточным утешением.
Я даже приблизительно не представлял себе, сколько времени может продлиться мое ожидание. Но, так или иначе, я был
117
ГАЙТО ГАЗДАНОВ
уверен теперь, что мне не грозит никакая опасность. Я полагал,
правда, что следователь, будучи уверен в моей непричастности к
убийству Щербакова, мог бы вернуть мне свободу. Но, поставив
себя на его место, я подумал, что поступил бы, пожалуй, так же,
как он, хотя бы для того, чтобы настоящий убийца Павла Александровича продолжал считать себя в безопасности. Как я впоследствии узнал, это в некоторой степени соответствовало действительности. И тогда же я подумал, что в области элементарной логики все рассуждают, в общем, почти одинаково, и, в
конце концов, именно произвольные законы этой своеобразной
математики приводят к аресту убийцы или раскрытию преступления, тем более что уголовные преступники чаще всего бывают
примитивными людьми, не способными к сколько-нибудь отвлеченному мышлению, и в этом смысле оказываются беззащитными перед самым скромным умственным превосходством среднего
следователя. Так должно было, как мне казалось, случиться и
теперь.
Я не думал о сроке моего тюремного заключения и не вел счета времени, но, помимо моего желания, я был бессознательно
подготовлен к тому, что оно продлится, быть может, два или три
дня. Но проходили недели, и ничего не менялось в моем положении. Мне начинало иногда казаться, что так может тянуться
годы, — не потому, что я должен содержаться в тюрьме, а оттого, что я был один в многомиллионной массе Парижа, был
почему-то арестован и мог просто потеряться и быть забытым.
Но и это было не размышлением или выводом, а темным и неверным ощущением, это была очередная и очевидная ошибка
моих мускулов, моего зрения, моего слуха, всего этого воспринимательного и несовершенного аппарата. Дни проходили за днями.
Сначала я не думал почти ни о чем, потом стал вспоминать о самых разных вещах, не имевших, однако, отношения к убийству.
И чтобы заставить себя вернуться к обсуждению того, что играло
главную роль в решении моей участи, мне всякий раз нужно было
делать над собой усилие. Я ловил себя на том, что трагическая и
118
ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДДЫ
неожиданная смерть Павла Александровича не вызывала во мне
тех чувств, которые я должен был бы испытывать и которые были
бы естественны: сожаление и печаль. У меня вдруг бывало такое
странное ощущение — мне было трудно его определить даже для
самого себя, — нечто вроде того, что все, в сущности, начиналось с той минуты, когда стало известно, что Павла Александровича Щербакова больше нет на свете. И он невольно и теперь уж
как будто окончательно приобретал для меня тот призрачнокартинный характер, который меня поразил в день моей первой
встречи с ним в Люксембургском саду. Я помнил все мои разговоры с ним, его своеобразную уютность, но это как-то не вызывало во мне теперь эмоционального — я не мог найти другого
слова — отклика. И я подумал, что он появился в моей жизни
именно тогда, когда все для меня было призрачно и условно и деревья Люксембургского сада были не более убедительны, чем воображаемый пейзаж далекой страны, которой я никогда не знал.
А вместе с тем произошло именно то, о чем я думал, когда стоял
на мосту через Сену, возвращаясь от него домой в ночь его смерти. Может быть, даже мысль об этом совпадала по времени с той
минутой, когда он умирал в своем кресле, не успев этого ни понять, ни почувствовать, ни постигнуть, что это и есть тот переход
в иной мир, который он описывал мне в таких лирических тонах.
В этом, собственно, и состояло преступление — как почти каждое убийство: у него отняли то, чего он только начинал ждать, то,
к чему его должен был привести длительный путь, медленный и
постепенный отказ от всего, приближение к нирване, как он сказал бы, вероятно, мне в нашей очередной беседе, которой никогда
не будет. И теперь я думал, что был не прав, полагая, что ему
следует умереть раньше, чем он перестанет ценить свое неожиданное счастье: я произвольно лишал его самого важного периода
его жизни. Я отнимал у него — и моим единственным утешением
было то, что это оставалось в области чистейшей теории, — право на собственную смерть, которое принадлежало только ему, и
никому другому. Но у него было слишком мало времени, — и кто
119
ГАЙТО ГАЗДАНОВ
мог знать, что не будет ни медленности, ни приближения к нирване, а будет короткий хрип и мгновенная тьма? И не будет ни
объявления в газетах, ни «лона Авраама, Исаака и Иакова», и
вместо этого в анатомическом театре будет лежать перед вскрытием окоченевшее тело пожилого мужчины, то самое тело, которое еще вчера Лида держала в своих вялых объятиях, закрывая
глаза и думая об Амаре?
Я заметил в своем теперешнем состоянии одну особенность,
связанную, быть может, с тем, что я был заключенным: если я начинал о чем-нибудь думать, то мне было труднее, чем раньше, перенести внимание на другой предмет. Обычно я делал это почти
автоматически; теперь у меня было впечатление, что образы, занимавшие мое воображение, потеряли ту легкость, которой обладали раньше, и, главное, перестали подчиняться моей воле, от которой больше не зависело ни их появление, ни их исчезновение.
Может быть, это было так, потому что я устал. Я сопротивлялся
этому как мог, но, по-видимому, у меня оставалось мало сил. Наступила наконец минута, когда я ясно понял невозможность отдалить от себя то, что так давно уже приближалось ко мне, то, о чем
я раз навсегда запретил себе думать, потому что я не знал ничего
более тягостного и печального. Это начиналось с трех строк, которые преследовали меня:
But come you back when all the fl owr’s are dying,
If I am dead — as dead I well may be —
You’ll come and fi nd the place, where I am lying...
1
И сейчас же после этого до меня доходил голос, который пел
эти слова и который я слышал в последний раз два года назад.
И этот голос, и эти слова возникали сквозь сожаление и сознание
1
Когда умру — все смертны в этом мире, —
Вернешься ты; увянут уж цветы;
Вернешься — и найдешь мою могилу... (англ.)
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]