Философия войны

вдохновляющих военную школу самого вероятного из потенциальных противников.

Эта позиция Керсновского и еще ряда представителей правой части русского Зарубежья, настороженно относившихся к Германии, послужила предостережением, увы, не для многих. Политическая слепота антикоммунизма, афористично выражавшаяся известным девизом «Хоть с чертом, но против большевиков!», с учетом и ряда внешних обстоятельств, сыграла роковую роль в судьбе монархически настроенной эмиграции, недооценившей германскую русофобию и попавшей буквально под каток Второй мировой войны. Подавляющая часть эмигрантской молодежи в Югославии, в том числе, по-видимому, немалая часть аудитории «Царского вестника», после захвата страны немцами в 1941 г. оказалась в рядах так называемого «Русского охранного корпуса» — марионеточного формирования германского вермахта, который возглавил столь уважаемый Керсновским бывший русский генерал Б. А. Штейфон. Корпус был предназначен для борьбы с югославскими партизанами, после завершения которой его предполагалось перебросить на советско-германский фронт*. Судьба этой части русской эмиграции переплелась с судьбой потерпевшей поражение гитлеровской Германии. Стать в ряды армии оккупантов страны, давшей тебе приют как беженцу из России, — поистине удручающее нравственное падение для русского человека!..

Конец жизненного пути Антона Антоновича, как и его начало, был полон драматизма, но отнюдь не стал бесчестным и бесславным. Подлежавший призыву во французскую армию, он в 1940 г. оказался в ее рядах с горьким чувством, что ему, желавшему быть полезным своей Родине, придется умереть «на чужой земле и за чужую землю». Демобилизованный по ранению, он продолжал в глубокой нищете работать до самых последних своих дней и умер от застарелого туберкулеза в Париже 24 июня 1944 г. Его супруга Галина Викторовна,

*  См. подробнее: Тимофеев А. Ю. Русская эмиграция и Гражданская война в Югославии, 1941–1945 // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. VI. М., 2009. С. 195–216.

урожденная Рышкова, не перенеся смерти мужа, покончила с собой. Тела Керсновских были впоследствии перезахоронены на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа.

* * *

«Философия войны» как яркий и колоритный образец военной мысли родилась в результате размышлений над судьбами отечественной военной школы в XIX и начале XX века. О многом в них свидетельствовал, в частности, характер восприятия центральной фигуры «золотого века» русского военного искусства — второй половины XVIII столетия — А. В. Суворова. Почему же его полководчество («золото высшей пробы»), его не знавшая падений военная карьера («орлиный полет от Столовичей до Муттенской долины») в императорской России так больше никогда и не повторились?

Впоисках ответа на этот вопрос Керсновский приходит

кубеждению, что преемственность с лучшими достижениями отечественного военного искусства не смогла продлиться долее эпохи наполеоновских войн. А все дальнейшее развитие русской военной традиции, чем дальше, тем больше, шло под сильнейшим французским и немецким влиянием. Национальное искусство все более утеснялось в своем положительном воздействии, а старавшаяся быть универсальной военная наука на отечественной почве так и не смогла эффективно обобщить и закрепить былые достижения национального гения и вообще с неимоверным трудом доходила до практики, так и не сумев преодолеть схоластический характер. Военная мощь России после наполеоновских войн вплоть до начала XX века, несмотря на отдельные славные страницы военной истории, внешний, количественный рост, имела тенденцию

вотношении качества клониться к упадку.

Правомерен ли такой взгляд с современной точки зрения? Военная система, с которой императорская Россия вступила

вфатальную для себя Мировую войну, система, которая в сво-

их основах дожила в нашей стране вплоть до начала XXI века, была создана в результате реформ 1860–1870-х гг., осуществленных военным министром генералом Д. А. Милютиным.

К моменту своего появления в коридорах высшей власти он был самым популярным и выдающимся профессором Военной академии Генерального штаба, автором первого в ее истории курса военной статистики. Широкую общественную известность и признание в качестве крупного русского военного ученого ему вполне заслуженно принесла первая

вотечественной исторической литературе научная работа, посвященная А. В. Суворову, — «История войны между Россией и Францией в царствование императора Павла I в 1799 году». За нее Милютин удостоился полной Демидовской премии и избрания членом-корреспондентом Академии наук. Работа и по настоящее время сохраняет свое научное значение, а в ее авторе легко угадывается как достойный наследник научного творчества генерала Г. В. Жомини — основателя русской Военной академии Генерального штаба, одного из крупнейших

вЕвропе военных теоретиков и историков, — так и явно неглубокий военный педагог и психолог. Так, в частности, Милютин делал вывод, что «Суворов не был только подражателем Фридриха Великого, но имел уже те мысли, которые в новейшем военном искусстве обыкновенно называются наполеоновскими»*. Из такого суждения заинтересованный русский читатель

ввоенном мундире легче всего мог заключить, что Наполеона надо изучать, а Суворовым — гордиться. В перспективе это означало, что при малоприложимости к конкретно русским условиям знаний из области наследия французского полководца обращение к полководцу русскому начнет превращаться со временем в безжизненный культ, малоспособный должным образом оплодотворить умы и сердца последующих поколений отечественных военных. Защищая честь своего героя от недобросовестных иностранных писателей, Милютин подчеркивал: «Если сравнивать первостепенных полководцев разных времен, то должно беспристрастно сознаться, что некоторые из них, быть может, стоят выше Суворова в… том,

*  Милютин Д. А. История войны между Россией и Францией в царствование императора Павла I в 1799 году. Изд. 2-е. Т. 2. СПб., 1857. С. 550.

что составляет, так сказать, механизм военных действий. Но

вотношении нравственной стороны военного дела — можно смело сказать, что Суворов был одним из самых великих военачальников: едва ли кто другой превосходил его… в особенности в том безграничном влиянии, которое он имел на войска»*. Но из исследования добросовестнейшего позитивиста

вцелом оставалось не очень ясным, как же именно и почему Суворову удавалось такого добиться.

Изменения в мировоззрении образованного русского общества, протекавшие в XIX столетии, чем дальше, тем больше делали этот яркий образ человека, сочетавшего в себе глубокую укорененность в русской православной религиозной традиции с европейским профессионально-научным кругозором

имастерством практического синтеза, при всей его мнимой простоте, все более трудно воспринимаемым для последующих поколений. В одном сочинении, опубликованном в 1846 г., славянофил А. С. Хомяков как-то приводил рассказ о «старом барине», к которому из-за границы приехал молодой сын, с которым у того пошли частые споры «о всем русском и нерусском в России. Раз случилось, что сын сказал ему: “Разве не нашему просвещенному времени принадлежит слава побед

исамое имя великого Суворова?” Старик обратился к осьмидесятилетнему отставному майору, давно уже отпустившему седую бороду, и спросил: “Что, Трофим Михайлович, похожи были Суворов и его набожные солдатики на моего Мишеля

иего приятелей?” Разговор, — по словам Хомякова, — кончился общим смехом и долгим, басистым хохотом седого майора, которому эта мысль показалась нестерпимо смешною. Молодой денди сконфузился»**.

На наш взгляд, для отечественных историков, начиная с Милютина, природа конфликта Суворова с императором Павлом I осталась неясной. Было очевидно, что полководец был задет пруссоманией самодержца. Некоторые отмечали,

*  Там же. С. 551–552.

**  Хомяков А. С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988. С. 117.

Милютина, уже имела серьезные органические недостатки, заложенные в самой их концепции. Это, во-первых, невозможность развития в России независимого органа управления и планирования. Во-вторых, засилье административного элемента в ущерб строевому («военная бюрократия») и оторванность военной науки от строевой, повседневной жизни войск. Отсюда следовали непоправимые ошибки в планировании войны, недоразвитость штабного управления крупными войсковыми массами, организационные импровизации на театре войны, ведшие к снижению и потере боеспособности соединений, — так называемая «отрядомания». Эти черты русской военной организации сами по себе не были органически связаны с наличием или отсутствием в России тех или иных социальных или политических институтов, будь то, скажем, самодержавная монархия или сословный строй.

Керсновский был совершенно прав, когда писал, что, упраздняя корпуса, «язву нашей военной системы — “отрядоманию”, — Милютин делал нормальным порядком вещей», «Милютин смотрел на ведение боя бюрократически — он совершенно пренебрегал духовной спайкой начальников

иподчиненных, взаимным их доверием, рождающимся в живом военном организме за долгие годы совместной службы в мирное время», «положительные результаты милютинских реформ были видны немедленно... Отрицательные же результаты выявлялись лишь постепенно, десятилетие спустя,

ис полной отчетливостью сказались уже по уходе Милютина»*.

Если в Освободительную войну 1877–1878 гг. русские войска вел высший командный состав, который в подавляющем большинстве, как и генерал Д. А. Милютин, был воспитан

ивыдвинут еще в николаевскую эпоху, то в Маньчжурии в 1904–1905 гг. распоряжался генералитет, сформированный

иотобранный военной системой, сложившейся в результате

*  Керсновский А. А. История Русской армии. Т. 2. М., 1993. С. 180, 193, 264.

Сразу обратим внимание на то, что обнаруженную Керсновским тенденцию завышать уровень французского высшего командования эпохи Первой мировой войны следует списать на издержки его французского образования. Несмотря на германофобию, оно отнюдь не исключило присутствие самого глубокого уважения к прусско-германской военной традиции, зримо читаемое у автора «между строк». Право автора — отдавать предпочтение Наполеону перед Мольтке, которого он называет «талантом, а не гением». Сам же фельдмаршал на упреки в неискусности его военных операций обычно давал скромный и полный достоинства ответ: «…результат свидетельствует, что и посредственность может достигнуть цели»*.

Керсновский полагает, что, например, были «ненужными» России войны с Францией 1799 г. и 1805–1806 гг. В таких случаях обычно возражают, что «ненужные» войны вдали от собственных границ велись и ведутся именно для того, чтобы не пришлось вести «нужные» и фатальные по возможным последствиям вблизи их или прямо на территории своей страны.

Читатель при желании может сам поразмышлять и поспорить над точностью или правильностью понимания автором тех или иных исторических примеров. Ограничимся тем, что внесем необходимые на сегодняшний день поправки в слишком очевидно, на наш взгляд, устаревшие представления Керсновского о двух ключевых событиях в русской военнополитической истории XIX века.

В первом случае речь идет о Крымской (Восточной) войне 1853–1856 гг.

«На рассвете 22 мая 1854 года, — пишет Антон Антонович, — Дунайская армия князя Горчакова готовилась к штурму Силистрии. Минные горны были уже взорваны, турецкая артиллерия приведена к молчанию, войска ожидали условной ракеты — как вдруг фельдъегерь из Ясс привез приказ Паскевича снять осаду и отступить. Князь Варшавский был преувеличенного мнения о силе турецкой крепости. Горчаков, как

*  Стратегия в трудах военных классиков. М., 2003. С. 465.