Философия войны

Страна должна знать лучших своих сынов, должна знать

ичтить имена своих доблестных полков — имена уже известные неприятелю, имеющему о них сведения по убитым

ипленным. Такие черствые «алгебраические» выражения, как «один из наших доблестных полков», «один из наших молодых полков» ничего не говорят уму и сердцу населения, оставляя в то же время чувство горечи в сердцах участников боев. Вообще, сообщения нашей Ставки и Мировую войну 1914—1917 гг. следует рассматривать как непревзойденные отрицательные образцы.

Не следует обманывать население нелепыми бравадами, что неприятель умирает с голоду, что неприятельская страна сможет продержаться еще самое большее полтора месяца, что неприятельские войска сдаются дивизиями при одном виде казацкой пики. Этими баснями печать дискредитирует себя в глазах общественного мнения и деморализует страну, зря обнадеживая ее.

* * *

Совершенно нетерпим и недопустим слащавый тон о «солдатиках» и «серых героях». Он раздражает бойцов и деморализует значительные их категории. В основе слащавости и пафоса всегда фальшь. Авторов подобного рода статей и очерков следует, после первого и последнего предупреждения, лишать права писать до окончания военных действий.

Еще опаснее слащавость в обращении с ранеными и выздоравливающими. За ними должно ухаживать, но с ними ни в коем случае не надо нянчиться. Это развращает.

Госпиталя ни в коем случае не должны располагаться в населенных центрах. Не надо подвергать дух тыла добавочному и совершенно излишнему испытанию.

Культ героев должен соблюдаться свято. В каждом храме, в каждой школе должны иметься доски с именами прихожан или бывших учеников, заслуживших белый крестик либо сподобившихся деревянного креста.

Портреты героев и описания их подвигов должны быть на почетном месте периодических изданий*.

Внаших русских условиях (при свойственной всем нам музыкальности и любви к театру) большое значение приобретают музыка и сцена. Для широких масс чрезвычайно важен кинематограф. Как в театре, так и в кинематографе следует избегать деланного пафоса и мелодрамы.

Уличные манифестации — очень сильно действующее средство. Но они ценны только в случае своей непосредственности. Манифестации, заранее организованные и принудительные, на советский образец, свойственны варварским «тоталитарным государствам». Они обращаются в отбывание номера и совершенно не достигают своей цели.

* * *

Вобщем, проблема общественного мнения — это проблема духа страны. Церковь и школа создают этот дух — и при его наличии управление общественным мнением не представляет труда.

*  В Мировую войну 1914—1917 гг. это считалось «военной тайной». В то время как Франция, Англия и Германия помещали фотографии своих героев и описания их дел, Россия не знала о подвигах своих сынов. Корреспонденты строчили из обозов 2-го разряда бессодержательные статьи о разбитых «халупах» и о «чемоданах» понаслышке, а в журналах можно видеть лишь фотографии «земгусар», привозивших на фронт подарки. —

Примеч. автора.

Часть шестая

О ДОКТРИНЕ

Глава XXII

ОДОКТРИНЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ

ИДОКТРИНЕ ВОЕННОЙ

Под «доктриной» мы разумеем совокупность взглядов по данному вопросу и совокупность «методов» при разрешении этого вопроса.

Военная доктрина представляет мировоззрение данной нации по военному вопросу и составляет одну из многочисленных граней доктрины национальной. Отсюда явствует основное свойство военной доктрины — ее национальность. Она является производной исторических, бытовых и военных традиций данной нации — ее политических, географических, племенных условий, духа и психологии народа (или народов),

еесоставляющих. Короче — отражением ее духовного лика. Пересадка и культивирование чужих доктринпредставляет

поэтому насилие над духом нации — насилие, к добру никогда не приводящее. Отсекая от монолитной глыбы чужой национальной доктрины маленький осколок этой глыбы — военную доктрину, — мы можем этот осколок припаять, приклеить или привязать к нашему национальному монолиту. Соединение это прочным никогда не будет — даже если мы до склеиванья обтесали наш монолит для того, чтобы легче подогнать осколок чужой доктрины к нашим условиям. Оно может быть лишь механическим — оно никогда не станет органическим,

ився полученная таким образом искусственная и ублюдочная доктрина не сможет выдержать серьезного испытания. Говоря о военной доктрине, мы разумеем две: германскую — технически разработанную и сведенную в строгую систему,

ирусскую, остающуюся в том виде, какой завещал ее нам Суворов.

* * *

Германская национальная доктрина — это обожествление всегерманства (Deutschtum), покорящего себе под ноги все другие народы, являющиеся, в сущности, — особенно славяне — навозом для германской культуры. Германский народ — народ господ (Herrschervolk) — благородная северная раса. Он один должен повелевать в порабощенном для него мире.

«Одни лишь немки рождают. Все остальные женщины мечут». Это крылатое изречение немецкого профессора, имя которого не будет бесчестить этих страниц, как нельзя лучше характеризует германскую национальную доктрину — доктрину, в первую очередь, человеконенавистническую.

Отсюда — основные тезисы германской военной доктрины. «Стратегия на уничтожение», «битва на уничтожение» (Vernichtungsschlacht). «Интегральная война» и сопряженные с ней жестокость и террор должны парализовать мирное население — низшую расу неприятельской страны, убить в нем волю к сопротивлению, способствовать скоротечности, то есть скорейшему окончанию войны.

Германский офицер отрезает пальцы бельгийской девочке. Его всецело покрывают и оправдывают Клаузевиц и Людендорф своей бесчеловечной теорией «интегральной войны». Ему на выручку спешит иТрейчке — теоретик Herrschervolk’а, и Фихте с его «Речью к германской нации». Детская кровь — вполне допустимое средство войны, коль скоро дети эти принадлежат к низшей, не германской расе.

Эти человеконенавистнические тенденции сказываются не только на этической, но и собственно на технической стороне германской военной доктрины. Основная, подсознательная идея германского стратега, германского тактика — это чувство спартиата, с бичом в руке вышедшего на толпу трепещущих рабов-илотов. Отсюда — самоуверенность их уставов, дерзание и порыв всех их начальников, культ мужественных инстинктов, доведенный до предела, до гипертрофии, сочетается здесь с известного рода садиз-

мом. Психопатологическая сторона учений Шлиффена до сих пор не разработана. В психозе «Канн», помимо экстаза полководца перед красотой и удачей двустороннего охвата, проскальзывают и нотки тигрового восторга потомков победителей Вара перед грудой из семидесяти тысяч окровавленных тел римских легионеров275 — молодых, крепких, смуглых тел ненавистной «южной расы». Чувство, никогда бы не пришедшее в душу русского, французского, английского исследователя.

Пытаясь «пересадить на русскую почву» тактику Франсуа и Моргена, знаменитую «методику» германских уставов и доктрин, рационалисты и позитивисты принимают результаты за причины. Они видят доктрину военную, но не замечают доктрины национальной. Они видят Франсуа и Моргена, но не замечают стоящих за ними Клаузевица, Трейчке, Фихте, меченосцев, двадцать столетий фаустрехта276, короче — видя листья, дерева не замечают, не принимают в расчет корней этого дерева. Обламывая ветку, пересаживают ее на русскую почву в наивном расчете, что она пустит корни.

Германец считает себя «сверхчеловеком» — и этим низвел себя на степень «подчеловека». Русский, по бессмертному определению наиболее яркого выразителя русской национальной доктрины — Достоевского, — считает себя «всечеловеком». Германскую национальную доктрину выковал громовержец Тор, русскую — вдохновил Христос. И те же два начала сказались и на военных доктринах обоих народов. Меч Зигфрида выковывает в преисподней карлик Миме — меч Ильи благословляет калика — угодник Божий.

Вот почему русская военная доктрина — русская национальная военная доктрина — должна носить в себе тот отпечаток высшей гуманности, что сделала из России на протяжении одиннадцати веков «Божией рати лучшего воина».

Глава XXIII

РУССКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ВОЕННАЯ ДОКТРИНА

Сущностью той грани русского национального монолита, что носит название русской национальной военной доктрины, является превосходство духа над материей.

Это превосходство бессмертного над смертным и ощущали русские канониры Цорндорфа, целовавшие свои пушки, прощаясь с ними навсегда «и не отходя от них ни на шаг» в момент, когда их самих рубили латники Зейдлица — и когда немец на их месте бежал бы или сдался. С этим чувством вышел Румянцов с семнадцатью тысячами на двести тысяч турок в Кагульскую битву277. Оно вдохновляло перо Суворова, набрасывавшего бессмертные строки «Науки побеждать», вдохновляло и меч его, светя его чудо-богатырям и в серенькое­ утро Рымника278, и в знойные дни Треббии, и в черном мраке альпийских ночей. Мушкетеры Милорадовича, егеря Дохтурова, гренадеры Котляревского, стрелки Юденича, ударники Корнилова — все они были движимы этим превосходством, ярким пламенем горевшим в их душах и в душах их вождей.

Основы русской национальной военной доктрины были, есть и останутся следующие:

Будучи народом православным, мы смотрим на войну как на зло — как на моральную болезнь человечества — моральное наследие греха прародителей, подобно тому как болезнь тела является физическим его наследием. Никакими напыщенными словесами, никакими бумажными договорами, никаким прятаньем головы в песок мы зла предотвратить не можем. Пергамент Парижского договора 1928 г. — «пакт Бриана–Келлога»279 не избавил человечество от войны, как намалеванный на дверях дракон не избавил китайца от чумы.

А раз это так, то нам надо к этому злу готовиться и закалять организм страны, увеличивать его сопротивляемость. Это — дело законодателя и политика.

Военное искусство и военная наука (причем вторая призвана обслуживать первое), имеют строго национальный характер, вытекая из духовных свойств и особенностей данного народа, данной нации. Русского Мольтке не может быть, как не может быть немецкого Суворова. В «суворовском» отношении немцы не пошли и не пойдут дальше Блюхера. В «мольткенском» мы могли дать самое большее — Милютина. Наши учителя — Петр I, Румянцов, Суворов — и те немногие русские полководцы и деятели, что вдохновлялись их примерами, отнюдь не чуждые нам органически иностранцы. Фош

иМольтке не могут быть нашими учителями — они могут быть, самое большее, лишь репетиторами.

Насколько «Наука побеждать» чище и выше софистики Клаузевица, схоластики Шлиффена, блестящей метафизики фон Зеекта!

Воснову организации вооруженной силы русская национальная военная доктрина всегда кладет принцип качества

ипринцип отбора («не множеством побеждают»). На идее отбора — привлечении в первую очередь дворянства — Петр

ипостроил всю армию. Русская армия XVIII в. — прежде всего армия отборная, этим и объясняются все ее подвиги в тот великий век.

Самая организация российской вооруженной силы — как Московского государства, так и Петровской империи — была

следствием нашей самобытности. «Мы мало сходствуем с другими­ европейскими народами», — писал Румянцов в своих «Мысляхпоустройствувооруженнойсилы»280.Упадокнашейармии начался с подражания иностранным образцам при Павле.

При ведении войны мы должны стараться избегать бесчеловечных ее форм. Отбросив с отвращением «клаузевицколенинскую» теорию интегральной войны с ее терроризацией населения неприятельской страны, вспомним слова второго (после Лазарева) нашего главнокомандующего на Кавказе, князя Цицианова281:

«Русские воины имеют за правило бить своего неприятеля когда нужно, но не разорять его, ибо россияне не умеют,

победивши неприятеля, не присоединять его землю к своему государству и, следовательно, собственность свою каждый обязан сохранять».

Если мы эти золотые слова прочтем не телесными, а духовными очами, то поймем весь их вечный смысл. Присоединять неприятельские земли нам не надо (коль скоро они не являются похищенным нашим достоянием) — хватит и духовного присоединения иноземцев к нашей культуре. А это возможно лишь при отсутствии взаимного озлобления, незаживших ран.

Не будучи бесчеловечными к чужим странам, можем ли мы быть зверями в отношении нашей родной матери? Мы должны вести войну, стремясь как можно меньше отягчать, истощать организм нашей страны. Это достигается лишь сохранением на своих местах возможно большего количества специалистов своего дела — все равно, хлебопашцев или железнодорожников, ремесленников или торговцев. Не станем повторять ошибки гипноза полчищами, роковой ошибки 1916 г.

Но для того, чтоб наша армия могла дать все, что она способна дать, ее нужно и применять соответственно. И русская национальная доктрина дает тому законы. Это прежде всего «смотрение на дело в целом» — синтез (которому в иностранных доктринах примерно соответствует «de quoi s’agit il?»282 Верди дю Вернуа, приводимое Фошем). Затем — «глазомер, быстрота, натиск». Венец же всему — победа, и притом «победа, малой кровью одержанная».

** *

Ввоспитательном отношении наша доктрина всегда выдвигала религиозное начало и национальную гордость. «Мы — русские, с нами Бог!» — учил Суворов. Поэтому-то его наука

исделалась действительно «Наукой побеждать». Каждое из ее слов дошло до бесхитростного сердца чудо-богатыря, а все суворовское поучение — одно из самых чистых творений русского гения — величайший памятник православной русской

культуры. Для преподавания «Науки побеждать» в военных училищах надлежит учредить особую кафедру. Преподавать, конечно, без изуверского дословного толкования, но и без еретической «поправки на современные условия» — чтоб правильно усвоенная офицерами, она могла бы правильно быть переданной солдатам.

Затем нашу доктрину характеризует требование сознательного отношения к делу: «каждый воин понимает свой маневр». Проявление частной инициативы на низах — петровское требование: «не держаться устава яко слепой — стены» и суворовское: «местный лучше судит… я вправо — ты видишь, надо влево — меня не слушать». Способствование этой инициативы на верхах — румянцовское: «не входить в подробности, ниже предположения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности, и не связывать рук».

И в этом отношении — как и во всех других — единственный способ, единственное спасение — это возврат на тот путь, с которого нас полтораста лет назад своротили гатчинским вахтпарадным эспонтоном, на путь, указанный нам Петром, Румянцовым и Суворовым.

Комментарии

1 Наполеон Бонапарт (1769–1821) — выдающийся французский полководец и государственный деятель. В 1784 г. окончил военное училище

вБриенне, в 1785 г. — военную школу в Париже. Младший лейтенант (1785). Лейтенант (1791). Капитан (1792). Член Якобинского клуба (1792). За отличие при взятии Тулона, занятого англичанами, в 1793 г. произведен

вбригадные генералы. За подавление выступления роялистов 13 вандемьера IV года республики (5 октября 1796) произведен в дивизионные генералы. Главнокомандующий французской армией в Италии в 1796–1798 гг. В 1798 г. возглавил экспедицию в Египет. После ее провала и одновременного поражения французов в Италии, нанесенного им А. В. Суворовым, вернулся во Францию и 18-19 брюмера VIII года республики (9-10 ноября 1799 г.) совершил государственный переворот и возглавил Французскую республику в качестве 1-го консула (с 1802 г. — пожизненного). Медиатор Швейцарии (1803). Император французов Наполеон I (1804–1814). Король Италии (1805). Протектор Рейнского союза (1806). 6 апреля 1814 г. отрекся от престола и по решению победителей, сохраняя императорский титул и небольшую охрану, отправился на остров Эльба в Средиземном море. 26 февраля 1815 г. оттуда бежал и 1 марта 1815 г. высадился во Франции, восстановив свою власть на 100 дней. 22 июня 1815 г. вновь отрекся от престола и был сослан на остров Св. Елены в Атлантическом океане под английский надзор, где через 6 лет умер.

2 Александр Васильевич Суворов (1729/30–1800) — выдающийся русский полководец, граф Суворов-Рымникский (1789), генерал-фельдмар- шал (1794), князь Италийский, генералиссимус всех российских войск (1800), кавалер всех русских и многих иностранных орденов. В 1742 г. зачислен в лейб-гвардии Семеновский полк. В 1748 г. начал в нем действительную службу в чине капрала. В 1754 г. произведен в поручики и переведен а Ингерманландский пехотный полк. Участвовал и отличился в Семилетней войне (1757–1763). В чине премьер-майора формировал резервные батальоны для действующей армии в Лифляндии и Курляндии (совр. Латвия), комендант в Мемеле, подполковник. Участвовал в сражении при Кунерсдорфе (1759). В 1761 г. совершал кавалерийские операции при корпусе генерала Г. Г. Берга, временно командовал кавалерийскими полками. В 1762 г. произведен в полковники и назначен командиром Астраханского пехотного полка. В 1763 г. назначен командиром Суздальского пехотного полка. В 1764–1765 гг. разработал «Полковое учреждение» — наставление по несению полковой службы в дополнение к пехотному