Тайна трёх Египет и Вавилон

(I, 168–186)

В город ведущая Зверебога Блудница, — кажется, нет и не будет лучшего образа для того, что мы называем «прогрессом», «цивилизацией». Руссо и Толстой повторят проклятие Энгиду:

«Суд я тебе изреку, о, Блудница!.. Будь проклята ты во веки веков, В город меня из полей заманившая!»

(VII, 125–142)

XI

Человек в природе, как Адам в раю; и, уходя от нее, тоскует ней, как о потерянном рае. Тоска эта родилась в Вавилоне. Именно здесь, в Месопотамии, был древле сад Господень, рай земной, Gan-Eden. «Насадил Господь Бог рай в Эдеме, на востоке» (Быт. II, 8). И все еще цветут на берегах Ефрата «пальмы вавилонские от времен Адамовых» (Талмуд).

На обломках вавилонского ваяния дошли до нас изображения «висячих садов»: земляные насыпи расположены уступами на исполинских сводчатых подстройках. Над раскаленною печью гли- няно-кирпично-асфальтовых стен дышат эти сады эдемскою прохладою. Там, на зеленых лужайках, курильницы смешивают пряное благовоние мирры и ладана с росною свежестью лилий полевых.

XII

Не в одном ли из таких садов услышал царь Навуходоносор голос с неба: «Отлучат тебя от людей, и будет обитание твое с полевыми зверями»?.. «И тотчас исполнилось это слово… отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною» (Дан. IV, 28–30).

Это — проклятие. Но вот и благословение, возвращение Ада- ма-Энгиду в потерянный рай: «И был Он (Иисус) там в пустыне, сорок дней, и был со зверями. И Ангелы служили Ему» (Марк. I, 13).

Звери и ангелы вместе служат второму Адаму в пустыне, как в Божьем раю.

211

XIII

От «Гильгамеша» сохранились только обломки, но можно судить и по ним о величии целого, ни с чем, кроме первых глав Бытия, не сравнимого. Мы, сложные, малые, даже понять не можем этого простого величия.

От Гильгамеша к Илиаде — какое падение! По сравнению с певцом вавилонским, этот эллин — варвар.

…Как хищные волки, Кои оленя рогатого в дебри нагорной, повергнув,

Зверски терзают; у всех обагровлены кровию пасти; После же, стаею целой, к источнику горному рыщут; Там языками гибкими мутную воду потока Локчут, кровью рыгая… и страшно раздуты утробы… …Так Мирмидонян вожди… устремляются в битву.

(Ил. XVI, 157–166)

Таково человечество Гомера: окровавленные волчьи пасти, кровавая волчья отрыжка, раздутые кровью, волчьи утробы. «Все будут убивать друг друга», — это вавилонское пророчество исполнилось. «Гнев, богиня, воспой!» Гнев, войну, убийство воспевает муза Гомерова, а муза вавилонская — мир, милость, любовь. «Любовь твоя была для меня превыше любви женской», — мог бы сказать Гильгамеш об Энгиду, как Давид о Ионафане (Вт. Цар. I, 26).

Ни капли крови — на богатыре вавилонском, «кротчайшем из людей». Воюет и он, но не с людьми: враг его, последний враг человечества — смерть. Не война, не убийство — цель его, а любовь и жизнь бесконечная.

XIV

На одном из стенных изваяний дворца Ассурбанипалова, лев с грозно ощетинившейся гривой, стоя перед львицею, покорно лежащею у ног его, смотрит на нее, как будто с рыканием любовно-ярост- ным; а за львом, под кущею райского сада, на длинном, тонком, гнущемся стебле — полураскрытая лилия.

212

Лев и Лилея — сила и нежность. «Сильнее львов» Гильгамеш и Энгиду, как Давид и Ионафан (Вт. Цар. I, 23). Но за львиною силою — нежность лилейная.

XV

Гильгамеш — «друг печали», по дивному слову певца своего.

«Зачем ты обрек Гильгамеша покоя не знать, Дал ему сердце немирное?» —

жалуется богу мать богатыря.

От Гильгамеша до Фауста, все они таковы, искатели вечной жизни, не возлюбившие души своей даже до смерти, обуянные «страстью к страданию».

Сам не зная покоя, не дает он его и другим: строит исполинские стены города, храмы, башни, может быть, «ступени в небо» — зиккуррат подоблачный. Так замучил людей на работах, что те, наконец, восстали на царя, взмолились богам, и боги создают Гильгамешу соперника, зверебога Энгиду: «Да вступят они в состязание и да обретут люди покой».

Энгиду, заманенный в город блудницею, вызывает Гильгамеша на бой. Гильгамеш победил и полюбил врага, исполнил завет: «Тому, кто сделал зло тебе, плати добром». Тогда-то и выходит «из крепкого сладкое», из львиной силы — нежность лилейная.

Вместе, как братья, богатыри идут на подвиги, убивают двух страшилищ, исполина Гумбабу (Humbaba) и Тура Небесного. Но, после этих обычных богатырских подвигов, вдруг наступает необычайное. Энгиду тоскует в городе, как зверь в клетке, изнывает в тоске. В вещем сне видит смерть и умирает.

XVI

Что сразило его? Не мор, не меч, не яд. Отчего же умирает он? Ни от чего. Услышал тихий зов смерти и пошел на зов. Может быть, уже в ласках блудницы заронилось в него семя смерти вместе с похотью. Жил в пустыне, как зверь и бог, не зная смерти; ушел к людям, вкусил от древа познания и познал смерть.

213

«О, друг мой, я проклят: не в битве паду я, — Блаженны бесстрашные, павшие в битве, А я устрашился, и вот умираю, Умираю на ложе бесславно, как трус!»

Какой битвы устрашился бесстрашный? Этого он и сам не знает. «Все будут убивать друг друга», — от Гильгамеша до Илиады, от Илиады до нас, исполняется это пророчество. Конец первого мира — водный потоп; конец мира второго — потоп кроваво-огненный. Не этого ли конца и устрашился Энгиду? Не познал ли он, первый из людей, в смерти человека смерть человечества?

«Энгиду, о, друг мой, степная пантера, Всего мы достигли: на горные выси Взошли, победили Небесного Тура, Гумбабу сразили, под сенью кедровой… О, что же он значит, твой сон непробудный? Зачем ты так бледен и друга не слышишь?» Не слышит он друга, на друга не взглянет.

Тот к сердцу притронулся, — сердце не бьется;

Идругу лицо он покрыл, как невесте,

Игромким рыканьем, как лев, зарыкал,

Как львица, чей львенок похищен ловцами… «О, как умолчать мне, как выплакать горе? Кого возлюбил я, тот сделался прахом!

Мой друг, мой Энгиду, он сделался прахом! И так же я лягу, как он, и не встану, Не встану во веки веков!»

Не душа ли всего человечества в этом надгробном рыдании исходит слезами, как душа того ниневийского льва, изрыгающего кровь, исходит кровью?

«Согласные и любезные в жизни своей, не разлучались и в смерти» Гильгамеш и Энгиду, как Давид и Ионафан (Вт. Цар. I, 23). Смерть познал Гильгамеш через любовь. О смерти знают все, но знает смерть только любящий, потерявший любимого, потому что одною с ним жизнью живет, одною смертью умирает.

214

«С тех пор, как он умер, и я не живу», —

это слово Гильгамеша — вечное слово любви о смерти.

«Никто не любил тебя больше, чем я», —

это слово Изиды мог бы повторить Гильгамеш, но с иным смыслом, не утоляющим, а жаждущим. Что «крепка любовь, как смерть», знает и он; но что крепка и смерть, как любовь, тоже знает. Любовью смерть победить труднее, чем думал Египет. Вот этот-то смертный труд любви и поднял Вавилон.

XVII

Любовь познал Гильгамеш через смерть — в этом нежность его лилейная; за любовь восстал на смерть — в этом сила его львиная.

Так же познал он, как Энгиду, в смерти человека смерть человечества и замыслил подвиг сверхчеловеческий — со смертью смертный бой.

Тут-то и начинаются страдания, «страсти» Гильгамешевы, подобные страстям Таммузовым, Озирисовым, Дионисовым — всех богов страдающих.

Царь, покинув престол, идет скитаться по свету нищим бродягою. Как бы неведомой силой гонимый, изможденный, одичалый, страшный под шкурой звериной, как зверь, все бежит и бежит, остановиться не может, подобно Агасферу и Каину.

Куда? На край света, где обитает Атрахазис Дальний, последний человек первого мира, от потопа спасшийся. Один из людей, жил он

исмерти не видел, потому что вкусил от Злака Жизни. От него-то

ихочет узнать Гильгамеш, где растет этот Злак.

XVIII

Путь его — путь Солнца, от востока к западу. Не к тому ли крайнему западу, где погибла Атлантида в бездне вод потопных?

Там, на рубеже мира, может быть, у Столпов Геркулесовых, видит он двух страшилищ, мужа Скорпиона с женой Скорпионихой.

215

На главах их небо покоится, Тела их ушли в преисподнюю. Стерегут они врата небесные. Смертоносен их лик ужасающий,

Скалы дробит их блеск ужасающий… Стерегут они солнечный выход и вход.

(IX, 39–44)

За четою скорпионною — горы Машу (Maschu), дремучие, застящие небо так, что царит в них вечная ночь. Не те ли, которые мы называем Атласскими? За горами — сад из драгоценных камней. Не тот ли, который мы называем тропической Африкой? И, наконец, океан. Не тот ли, который мы называем Атлантическим?

Там Дева морей на престоле сидит… Гильгамеш. Путь через море мне, Дева, открой, К Атрахазису Дальнему путь укажи!

Дева Морей. Нет путей через море, нет переправ; Никем, кроме Солнца, не хожен тот путь, Замкнут Водами Смерти бездонными… Как же ты, Гильгамеш, переступишь их?

Как Воды Смерти пройдешь?.. Ступай к Ур-Шанаби: может быть, с ним переправишься…

(X, 65–77)

Ур-Шанаби (Ur-Schanabi), Атрахазисов лодочник, велит Гильгамешу нарубить в лесу сто двадцать шестов, сажает его в лодку, и на третий день плавания достигают они Вод Смерти. Что это за воды?

Саисский жрец у Платона говорит почти словами вавилонской былины: «моря того (над затонувшею Атлантидою) нельзя ни переплыть, ни исследовать, потому что ход кораблей преграждается множеством ила, поднявшегося над затонувшим Островом» (Тимей).

И карфагенские мореплаватели, обогнувшие мыс Доброй Надежды за 2000 лет до Васко де Гама, натолкнулись, у Канарских

216

островов, на великое Море Трав . Его же видел и Колумб на пути в Америку.

Не эти ли воды суть Воды Смерти? Если так, то понятно, почему Гильгамеш не гребет веслами, а толкает лодку шестами, и, увязая в иле, в чаще водорослей, гнутся шесты, ломаются; понятно и то, почему эти воды, над затонувшею Атлантидою, называются Водами Смерти, и почему Атрахазис Дальний живет на острове, среди океана, может быть, незатонувшей вершине Атлантических гор.

XIX

Переправившись через Воды Смерти, пловцы выходят на берег.

Говорит Гильгамеш Атрахазису Дальнему: «Ты, как я; вид у тебя человеческий… Но вечно борюсь я и вечно труждаюсь, Ты же, праздный, лежишь на спине.

Как же обрел ты бессмертие в сонме богов?»

(XI, 1–9)

Следует сказание о потопе — гибели первого человечества.

Что сердцу Гильгамеша смутно брезжило, то здесь уже освещено почти полным светом сознания: смерть человека — смерть человечества, и воскресение человека — воскресение человечества.

«Так принят богами я в сонм богов», —

заключает Атрахазис свое сказание.

«А тебя, Гильгамеш, кто из богов примет тебя? Как обретешь ты, смертный, вечную жизнь?.. Тайну тебе я открою великую, Тайну о Злаке Жизни поведаю:

Терну и розе подобен тот Злак… Если ж найдешь его, жив будешь им».

(XI, 205–206)

217

Вот и вся тайна: Злак Жизни — роза и терн, Роза Любви, Терн Страдания. Не потому ли из терна сплетется венец того, Кто даст людям вечную жизнь в любви?

Но где находится Злак, об этом не сказано. Или, может быть, громко не сказано, а прошептано на ухо, потому что из дальнейшего видно, что Гильгамеш все уже знает: подвязал тяжелые камни к ногам, бросился в море, нырнул, опустился на дно, нашел Злак, сорвал, отвязал камни и вынырнул.

Злак Жизни, Древо Жизни райское — на дне океана, в бездне вод потопных, Вод Смерти, или, как сказал бы Саисский жрец у Платона, — в «затонувшей Атлантиде». Вечная жизнь, то, чего второе человечество ищет, первым уже найдено, ибо в мировых веках-веч- ностях все повторяется, возвращается:

Все это уже было когда-то, Но только не помню, когда…

XX

«Вот, Ур-Шанаби, обещанный Злак! Неутолимое им утоляется.

Имя же Злака: Вечная Молодость.

Отнесу его людям, да вкусят бессмертия!» —

торжествует Гильгамеш, но недолго. На обратном пути, когда он сходит в овраг, чтобы искупаться в студеном источнике, запах Злака учуял Змей, подполз, схватил его и унес.

Гильгамеш возвращается, видит, что Злак исчез, проклинает Змея, садится на землю и плачет:

«Для кого, Ур-Шанаби, трудился я? Для кого истекало кровью сердце мое? Не себе я сделал добро, — Сделал добро я Змею ползучему!..»

(XI, 295–313)

218

И здесь опять, как везде, о самом святом и страшном сказано вскользь, как будто с нарочно загадочною краткостью; угол завесы приподнят и тотчас опущен.

Кто этот Змей, решающий судьбу второго человечества, может быть, так же, как первого? Не он ли изображен на вавилонском резном камне-печати, за спиною Жены, сидящей против Мужа, у Древа Жизни? «Как бы не простер он руки своей, и не взял также от Древа Жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (Быт. III, 22). Это сказано об Адаме, и о Гильгамеше — почти то же:

«Жизни ты ищешь, но не найдешь: Когда сотворили боги людей, То людям назначили смерть, А себе оставили жизнь».

XXI

Нищим ушел он и нищим вернулся. Но, тайны жизни не узнав, хочет узнать, по крайней мере, тайну смерти. Вызывает заклинаниями тень друга из подземного царства бога Нергала.

Открыл Нергал в земле расщелину И тень Энгидову, как ветер, выпустил.

(XII, 88–89)

Гильгамеш. Скажи мне, мой друг, скажи мне, мой друг, Тайну смерти, ее же ты видел, скажи!

Энгиду. Не скажу тебе, друг, не скажу тебе, друг: Если б сказал я, то сел бы ты и заплакал. Гильгамеш. Пусть же я сяду, пусть же заплачу!

Далее клинопись стерта так, что трудно прочесть; но, кажется, мертвый только повторяет плач живого: «Кого возлюбил ты, тот сделался прахом; твой друг, твой Энгиду, он сделался прахом!» И заунывен, как вой ночного ветра, непонятный припев:

219

Впыли сидят на корточках!

Впыли сидят на корточках!

Опять стерто, уже так, что ничего нельзя прочесть, как будто нарочно здесь тайна веков легла на тайну вечности.

И, наконец, последний разговор, которым все кончается: Гильгамеш. Того, кто железом убит, ты видел ли?

Энгиду. Видел.

На ложе покоя лежит он, пьет чистую воду. Гильгамеш. Того, кто в сражении пал, ты видел ли?

Энгиду. Видел.

Мать и отец обнимают его, супруга склонилась над ним. Гильгамеш. Того, чье тело брошено в поле, ты видел ли?

Энгиду. Видел.

Душа его в земле не успокоится.

Гильгамеш. Того, кто никем не оплакан, ты видел ли?

Энгиду. Видел.

Дно горшков лижет он, ест объедки нечистые.

(XII, 92 — 158)

Этим кончается все. Какой конец какого начала!

Увидел он все до пределов вселенной. Все испытал и познал, Взором проник в глубочайшие тайны,

Ссокровеннейшей мудрости поднял покров…

Ивот что увидел: «дно горшка с нечистыми объедками». По Екклезиасту: «Нет у человека преимущества перед скотом… Все идет

водно место: изошло из праха и отыдет в прах». И по египетской мудрости: конец всего — Всесмерть.

XXII

Но Египет к этому пришел, а Вавилон исходит из этого, и сам еще не знает, к чему придет.

220