Тайна трёх Египет и Вавилон

XI

Казалось бы, исходная точка Египта есть борьба двух непримиримых начал, злого и доброго, Сэта и Озириса. Казалось бы, так, но так ли на самом деле?

Кто Озирис, Египет знает; но не знает, кто Сэт: зло или добро, отрицание или иное утверждение, диавол или иной Бог? Этого Египет не знает, не может или не хочет знать; не делает между Богом и дьяволом окончательного выбора. Тут в религиозном знании, в религиозной воле Египта — неразрешимая двойственность.

XII

Нет одного Египта, есть два: Нижний и Верхний, полуночный и полуденный. Красный и Белый, Сэтов и Озирисов (или Горов, потому что Гор — Озирис воскресший).

После поединка Сэта и Гора отец их, бог земли, Гэб, разделил между ними Египет поровну. «Так примирились они, сделались братьями и больше не спорили» (Roeder. Urkunden, 168).

«Примиритесь же, — говорит им богиня Изида. — Это лучше для вас, чем друг друга терзать. Воистину, бог Тот (бог меры) слезы ваши высушит» (ib., 166).

Вот почему средоточие Египта — святилище Пта, Мемфисского верховного бога, именуется «Весами Обеих Земель»: на одной чаше весов — Египет Верхний, царство Горово, на другой — Нижний, царство Сэтово (ib., 168). И равновесие весов есть вечная недвижимость Египта.

XIII

Сэт-Гор или Сэт-Озирис, с двумя головами на одном теле, воплощает эту религиозную двойственность (Lepsius. Denkm. III, 234 b). И царь — тоже: на челе его две короны, белая и красная, Горова и Сэтова, соединяются; имя царя: Set neb, Hor neb , «совершенный Сэт, совершенный Гор».

Двойственность — не только в мире этом, но и в том: умершего берет за одну руку Гор, за другую — Сэт, и оба возводят его на не-

151

бо (пирамида Унаса). Сэт — «ужас» только для слабых: после борьбы и победы умершего Сэт примиряется с ним.

Для нас этот двойной бог — Usiri-Seti, Hor-Seti — из всех богов самый невозможный, немыслимый — Бог-Диавол.

XIV

В самом Египте отвращение и тяготение к Сэту борются: недаром Сэт — брат Озириса и братоубийца. Воинственные цари Тутмесы и Рамзесы возобновляют богопочитание Сэта. А Сэти I — имя его от бога Сэта — в своей гробничной надписи именуется Usiri (Озирис), дабы не называть слишком страшного имени Сэтова; слишком страшного или святого, этого Египет не знает, не может или не хочет знать. Тут как бы «темная вода» в глазу Египта.

Проклинает Сэта, но не до конца; благословляет, и тоже не до конца. Только что начертанное Рамзесами и Тутмесами имя его последние цари Нового Царства стирают, соскабливают, разбивают молотом. Неодолимо отвращается от бога войны египетская милость, мирность, невоинственность. Братство или братоубийство, мир или война, Озирис или Сэт? В этом вопросе безответном — весь смысл Египта.

XV

Равновесие весов Мемфисских неустойчиво; ненадежен мир Бога с диаволом: только что помирившись, возобновляют войну. Каждое утро Сэт побеждается Гором; каждый вечер Гор — Сэтом, и битве нет конца.

XVI

Сэт не диавол: вообще в египетской религии нет диавола, нет последнего зла, а потому и нет последней борьбы, динамики, цели, конца.

Нужен ли вообще конец, Египет не знает: в этом его бессилие.

XVII

Как будто здесь, в Египте, человек уже вкусил от древа познания, но яд еще не разлился по жилам; человек уже просыпается от рай-

152

ского сна, но еще не проснулся; уже изгнан из Эдема, но еще стоит на пороге и смотрит назад.

XVIII

Человек вышел из рук Божиих. Источник света — позади. От света отходит Египет, и свет для него умаляется. Религиозная двойственность Египта и есть это умаление света, наступающие сумерки.

В свете изначальном воскресение совпадает с концом этого мира, началом того, а в наступающих сумерках идея конца потухает, оба мира не соединяются, а только смешиваются, и воскресение становится «повторением жизни» — nemanch. Все, что было в веках, повторяется в вечности с совершенным тождеством.

Вот сухой лист падает, кружится в воздухе; так падал и кружился он, будет падать и кружиться бесконечное множество раз, из вечности в вечность.

Вдруг мелочи жизни сцепляются, как стеклышки в калейдоскопе, незнакомо-знакомо, чуждо-родственно, и я ощущаю с трансцендентною ясностью:

Все это уж было когда-то, Но только не помню когда.

Мировые круги, циклы, повторяются; конец каждого старого есть начало нового; или не начало, не конец, а только продолжение, возвращение вечного круга.

XIX

Египетский nem-anch есть орфический «апокатастазис» (возобновление мира). «Через бесконечно долгие промежутки времени светила небесные уклоняются с пути своего, и тогда все на земле истребляется огнем»; происходит апокатастазис; то положение звездного неба, какое было при начале мира, восстановляется, и мир начинается сызнова («Тимей» Платона).

В мире новом душа вселяется в старое тело, опять живет, опять умирает — и так без конца. Колесо катится не по земле, а вертится

153

в воздухе — движение недвижное. Ужас дурной бесконечности — ужас египетских сумерек.

XX

Озирис — вечная мумия, воскресающий, но не воскресший мертвец. Воскресения окончательного нет — есть только усилие к нему бесконечное.

XXI

Тайна о трансцендентности божеской еще сохраняется в мудрости жреческих школ, а в вере народной уже потеряна. Меркнет сознание Бога, сущего над миром. Грань между миром и Богом стирается, происходит не соединение, а смешение двух порядков. Что человек будет Богом, помнится, а что он еще не Бог, забывается. Не в существе между ними разница, а только в мере, в степени.

Богоподобие людей подменяется человекоподобием богов. Боги те же люди: стареют, болеют, умирают и воскресают — воскрешаются.

Все египетское богослужение есть не что иное, как воскрешение умерших богов. Изваяние бога есть мертвое тело его. Подобно Озирису, все боги Египта — вечные мумии, мертвецы не воскресшие. Когда царь-жрец вступает в святилище, то всякий бог есть труп Озириса, убитого Сэтом: так же растерзано тело его, раздроблены кости, голова отрублена. Два обряда, богослужебный и погребальный, тождественны: тем же орудием, в виде солнечной змейки-урея, отверзаются уста обеих мумий, человеческой и божеской; теми же мастями обе умащаются; теми же курениями окуриваются; те же румяна для щек и сурьма для глаз предлагаются обеим.

Обнимая умершего бога, жрец вдыхает в него дыхание жизни. И цель богослужения достигнута, когда божеский труп оживает в объятиях жреца. Но ненадолго: опять умирает, опять воскрешается — и так без конца.

XXII

Смертные боги Египта — слишком люди. Приступая к священнодействию, жрец успокаивает бога: «Я пришел не для того, чтобы

154

бога убить; воистину, пришел я для того, чтобы оживить бога». Что же это за Бог, которого нужно так успокаивать?

XXIII

Обожествление человека, очеловечение Бога — между этими двумя пределами мысль Египта кружится, бьется, изнемогает.

Полный свет Египта — в богочеловечестве, сумерки — в человекобожестве. «Царь есть Бог», на этом строится весь Египет. Можно сказать, что нигде никогда не бывало такой совершенной теократии. Это уже хилиазм, «тысячелетнее царство Божие», но в смысле обратном христианскому: хилиазм в настоящем, а не в будущем; в статике, а не в динамике. Там, где Апокалипсис говорит: «будет», Египет говорит: «есть».

XXIV

Человекобожество ассиро-вавилонских царей, римских кесарей, византийских императоров есть только наследие фараонов — египетская вечность в веках.

И что такое наш социализм, как не опрокинутый хилиазм, царство человеческое вместо царства Божиего? — «Я не понимаю, как можно сказать: нет Бога, и в ту же минуту не сказать: я Бог» (Кириллов, у Достоевского). «Я Бог», начал Египет; «нет Бога», кончили мы.

Вот где конец Египта.

XXV

В Египте совершаются три тайны, тремя лучами светит свет изначальный: в Озирисе воскресшем совершается тайна Одного, Личность;

вОзирисе итифаллическом — тайна Двух, Пол; в Озирисе теократическом — тайна Трех, Общество. Три Озириса в одном; три тайны в одной. Но это еще не последнее соединение, а только первая слиянность.

Три луча — три меча: как мечи, пронзают, режут нас антиномии Личности, Пола и Общества; бесконечно расходятся, раскрываются

внас три листа божественного Трилистника, в Египте еще не раскрытые, свитые, как лепестки подводного лотоса, где спит Младенец Бог.

155

XXVI

«Томительно, но не грубо свистит вентилятор в коридорчике: я почти заплакал: да вот, чтобы слушать его, я хочу еще жить, а главное, друг должен жить. Потом мысль: неужели он, друг, на том свете не услышит вентилятора? И жажда бессмертия так схватила меня за волосы, что я чуть не присел на пол. — Глубокою ночью» (В. В. Розанов. Уединенное, 265).

Глубокая ночь сгустилась над миром после египетских сумерок, и в этой ночи «схватывает за волосы» мир египетская жажда воскресения.

XXVII

«Могила, — знаете ли вы, что смысл ее победит целую цивилизацию?.. То есть, вот равнина, поле; ничего нет, никого нет… И этот горбик земли, под которым зарыт человек. И эти слова: „зарыт человек“, „человек умер“, своим потрясающим смыслом, своим великим смыслом, стенающим, — преодолевают всю планету и важнее „Иловайского с Атиллами“. Те все топтались. Но „человек умер“, и мы даже не знаем, кто: это до того ужасно, слезно, отчаянно, что вся цивилизация в уме точно перевертывается, и мы не хотим „Атиллы и Иловайского“, а только сесть на горбик (†) и выть на нем униженно собакой» (ib. 279).

Из горбика, где зарыт человек, выросла пирамида Хеопсова, а из «собачьего воя» — эта надгробная песнь времен Птолемеевых:

Зодчие зданий гранитных, творцы пирамид богами не сделались, Гробы их запустели так же, как гробы нищих, всеми покинутых на берегу пустынных вод… Никто не вернется оттуда, не скажет нам, что за гробом нас ждет;

Никто не утешит нас, доколе и мы не отыдем туда, куда все отошли.

Радуйся же, смертный, дню своему, делай дело свое на земле, пока не наступит день плача.

Его же не услышит Бог с сердцем небьющимся — и не спасет.

Это и значит: «Египтяне тщетно служили богам».

156

XXVIII

И за тысячи лет до времен Птолемеевых, старый певец-арфист Антэфа царя уже поет:

Что значит величие живых, что значит ничтожество мертвых? Значит — согласье с законом, царящим в царстве вечности, в земле правосудия, Где нет ни насилья, ни войн, где не нападает брат на брата,

Но в мире все вместе лежат, множество множеств, Закону единому следуют, ибо сказано всем, вступающим в жизнь:

«Живи, благоденствуй, доколе и ты не возляжешь на смертное ложе». Тихость же Бога с сердцем небьющимся — лучший удел… Роды родами сменяются; солнце восходит, солнце заходит;

Мужи зачинают, жены рождают; ноздри всех утренний воздух вдыхают, Пока не отыдет в место свое человек… Радуйся же, смертный, дню твоему!

Умастись мастями благовонными, Вязи вей из лотосов для плеч твоих и сосцов сестры твоей возлюбленной,

Услаждайся песнями и музыкой, все печали забудь, помышляй только о радости, Пока не причалит ладья твоя к брегу Молчания…

Слышал я и о том, что постигло праотцев:

Стены гробниц их разрушены, их место не узнает их, и были они, как бы не были… Радуйся же, смертный, дню твоему!..

Но вот, не радуется тот несчастный, в глубокой ночи, под свистящим вентилятором, которого «схватывает за волосы жажда бессмертия», или тот «воющий собакою» над могильным горбиком.

XXIX

По Геродоту (II, 78), песнь Манероса (сына Менесова) была древнейшей и единственной песнью египтян; воспевали же ее за трапезой, в сонме пирующих, обнося гроб с мертвецом:

157

Запад — страна усыпления, тьмы тяготеющей, Где сидят обитатели сонные; Не проснутся, чтоб увидеть друзей своих, Не узнают ни отца, ни матери,

Не обнимутся с детьми и с женами… Там, на дне долины сумрачной, — Не вода, а тина черная; А испить воды так хочется…

Я припал бы к свежим водам, Уст моих не оторвал бы; На прибрежьи вод текущих,

Кветру северному жадно Обратил бы я лицо мое… Прохладил бы я сердце мое, В муке горящее.

Имя Всесмерти: «Приди!» Когда зовет Всесмерть, Все идут на зов, Сердца немеют от ужаса… Плачут боги и люди,

Но Всесмерть не взирает на них,

Кзовущим ее не приходит, Славящим ее не внемлет, Молящих не милует…

Начало Египта — воскресение, а конец — «всесмерть».

XXX

Такой небесной радости земли, как в Египте, нигде не бывало, но и такой печали тоже.

Творение мира — смех Бога: Бог смеется и смехом творит; шесть дней творения — шесть смехов божеских; а в седьмой раз засмеялся — и воскорбел, пролил слезу: слеза Божия — душа человека (Hermes Trismeg). Вот откуда печаль Египта.

158

XXXI

В одной фиванской гробнице, тело неизвестной царевны тлеет тысячи лет, источая выпотение смрадного гноя. Таков конец Египта: сквозь солнечный лик Озириса — черный лик тлеющей мумии; сквозь песнь воскресения — песнь Всесмерти: «Приди!»

XXXII

В подземном царстве Туат есть кладбище богов. Когда в восьмом часу ночи бог солнца Ра, в ладье своей, проплывает мимо этого кладбища, мертвые боги чуть-чуть оживают, шевелятся, хотят встать и не могут, и отвечают зовущему Ра только шепотом, шорохом, подобным жужжанию пчел над цветами или звону стрекоз над водой, в затишье полуденном.

XXXIII

И, наконец, последний вопль отчаяния: «Ныне смерть для меня, как благовоние мирры и лотоса, как путь под дождем освежающим, как возвращение на родину». — «Скорей бы конец! Не зачинать бы, не рождать, — и замер бы всякий звук на земле, и всякая распря затихла бы!» Тут уже конец Египта — конец мира: сесть на «горбик», где за-

рыто все человечество, и «выть собакою».

Конец Египта — наш конец, и суд над ним — над нами суд. «Вот, Господь воссядет на облаке легком и грядет в Египет. И по-

трясутся от лица Его идолы египетские, и сердце Египта растает в нем» (Ис. XIX, 1).

«О, Египет, Египет! одни только предания останутся о святости твоей, одни слова уцелеют на камнях твоих… Наступят дни, когда будет казаться, что египтяне тщетно служили богам…»

XXXIV

Нет, не тщетно. Вся сила Египта — бессилие, вся мудрость — безумие, все величие — ничтожество перед единою каплею Крови,

159

пролившейся на Голгофе. Но «от Египта воззвал Я Сына моего». И можно сказать, не кощунствуя, что Египет нужен Сыну, так же как Сын — Египту.

Christo jam tum venienti Credo parato via est.

Верю я: ныне грядущему Господу путь уготован.

(Prudent. Contra Symmach., II)

Весь Египет — путь к Господу. Землю вспахал для сева Господня египетский плуг.

Тишина Египта — тишина ожидания. «Ей, гряди, Господи!» — шепчет он — и замер, застыл, окаменел в ожидании.

XXXV

Все, что Египет получил даром, мы покупаем страшной ценой, и это — благо: даром дастся во времени, покупается в вечности.

XXXVI

«Сам Египет, некогда святая земля, станет примером нечестия, и тогда отвращение к миру овладеет людьми», — предсказал Гермес первых христианских подвижников, проклявших землю именно здесь, в первых монашеских общинах, скитах Фиваиды. «Не мир пришел я принести, но меч», и это благо: чтобы до конца соединить, надо разделить до конца.

Три меча разделяющих — три листа божественного Трилистника. В первой весне мира, в Египте, этот Трилистник закрыт, в последней весне раскроется.

Не Изида Трехвенечная Ту весну им приведет, А нетронутая, вечная, Дева Радужных Ворот.

160