Собрание сочинений в десяти томах. Том восьмой. Прощеное воскресенье

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

данную ей в алюминиевой кружке холодную воду и мучительно соображала, как ей быть.

Приветливое, милое лицо хозяйки дома уже не расплывалось пятном. Никогда в жизни Александра не падала в обморок и в душе не очень-то верила тем, кто падал, — считала, притворяются девушки, ломают комедию. А оказывается, и на нее нашлась управа. Кажется… оказывается… оказывается… кажется, она приехала… вечером возвратится с работы он… это его дети выглядывают из-за притолоки, а это его жена… красивая, и речь у нее такая чистая, и душа… И лучше ей, Александре, собраться с силами да побыстрей уйти…

— Пойду я потихоньку, — сказала она, приподнимаясь.

— Ни в коем случае! — усадила ее хозяйка. — На вас лица нет. Я вас не отпущу, мы не отпустим. — Она оглянулась на детей, ища их помощи. — Идите с тетей знакомиться!

Брат и сестра тут же безбоязненно предстали перед гостьей.

— Знакомьтесь. Тетю зовут Александра. Маленькая Александра первая протянула ла-

дошку — она видела, как люди знакомятся. Александра привлекла девчушку к себе и по-

целовала в голову, так несказанно, так сладостно пахнущую детской вольницей, напоенной запахами травы, придорожной пыли, красного солнышка и маминого молока, которое еще на губах не обсохло и источало ни с чем не сравнимый аромат.

— А это Адам. — Мать подтолкнула упиравшегося мальчишку. — Давай, Адька, давай. Он у нас такой стеснительный…

Александра крепко обняла сестру и брата, расцеловала в их замурзанные веселые мордашки

71

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

сглазами, полными тоски и печали. Слезы безудержно хлынули у нее из глаз, и она ничего не могла с собой поделать…

Молодая хозяйка подумала, что если гостья плачет, значит, у нее были свои дети, а теперь нет… проклятая война. Чтобы не смущать гостью, она вышла в большую комнату, зажгла керосинку, поставила спасительный чайник.

— Я вам солью умыться.

Женщины вышли за порог, детишки следом. Александра умылась, хозяйка подала ей чи-

стое, выглаженное полотенце.

— Сейчас чайку попьем, вам сил прибавится. Меня Ксенией зовут, — представилась.

— Нет-нет! Я пойду. Скоро вернется с работы… — Он не вернется, — прервала ее Ксения. — Почему? — обомлела Александра. — Оттуда так быстро не возвращаются. А по

его статье, говорят, вообще не приходят: десять лет без права переписки.

— Адама арестовали! За что?

— Разве у нас важно, за что? Ни за что… Их

сСемечкиным вместе взяли. Адам… А откуда вы знаете, что он Адам? — Глаза Ксении сузились, и она стала похожа на рысь перед прыжком на противника, угрожающего ее жизни.

— Знаю… За чаем поговорим, — потухшим, но решительным голосом сказала Александра. — Только разрешите мне отойти. — Александра вышла в маленькую комнату, постояла, потом сняла нательный пояс с припасами и возвратилась. — Тут есть всякое к чаю. — Она стала разбирать карманы нательного пояса, вытаскивая из них галеты, брикеты сухого молока, шоколад, сахар и складывая все на стол.

72

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

— Да мы не голодаем, что вы?! У меня и мама, и бабушка получают пайки, как учительницы. Такое богатство — что вы!

— Дайте детям шоколад, Ксения. — Они у меня в глаза его не видели! — Ну вот, а теперь видят. Можно, я дам? Ксения утвердительно кивнула.

Шоколад был упакован американцами маленькими квадратиками, с пониманием того, что много съедать его не нужно.

Маленькая Александра смело подошла к тете, доверчиво открыла рот, и Александра-большая вложила в него освобожденный от обертки шоколадный кусочек.

Девочка скривилась и тут же выплюнула гостинец. Адам не принял участия в опыте, с него хватило оценки тетиного гостинца сестрой.

— Ой, прости меня, детонька, я же забыла, что он горький! — прижала руки к груди Александрабольшая. — Это для летчиков и для моряков, — пояснила она Ксении.

— Значит, для нас с вами! — засмеялась та, подбирая с пола кусочек шоколада.

— Выбросьте его, Ксения!

— Еще чего! Сейчас я шоколадку ополосну, будет как новенькая!

С шоколадом тетя оконфузилась, зато галеты дети хрумкали с превеликим удовольствием, а сахар приняли с восторгом!

— Я чай завариваю с мятой и душицей, настоящего у нас нет, — сказала Ксения, разливая по чашкам.

— Какой пахучий! — похвалила Александра. — Ма, гуля, — проговорила дочь.

73

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Только во двор, на улицу ни шагу!.. Ой, простите меня, ради бога, белье пойду подберу, совсем забыла.

— Я помогу вам.

Александра-большая связала порвавшуюся веревку морским узлом.

— А белье совсем не испачкалось, на травку ведь упало! — порадовалась Ксения.

В четыре руки они встряхнули, повесили постирушки, Александра обратила внимание, что Ксения без лифчика и на месте сосков выступают на истончившемся сарафане влажные пятна. Неужели она все еще кормит?!

— Вы до сих пор кормите? — спросила Александра нечаянно для самой себя.

— Кормлю. Скоро им по полтора года — все удивляются. А что делать? Вся моя жизнь теперь только для них, — просто, даже буднично ответила Ксения, и за этой будничностью стояла такая сила, что Александра почувствовала себя младшей перед умудренной опытом матерью двух детей.

Ксения проверила, хорошо ли закрыта калитка: закрыта надежно, и до запирающей вертушки детям не дотянуться.

Вернулись в дом. Молча сели пить чай. — Берите шоколад, Ксения.

— Я его сто лет не ела. Какой вкусный! Горькенький — настоящий!

— А вы не знаете, где живет начальница загса? Красивая, чернобровая такая женщина.

Ксения ответила не сразу.

— Нигде не живет. Лежит на нашем кладбище. Вы знакомы?

Александра кивнула. За распахнутой дверью домика слышались голоса детей — для этого и оставили дверь открытой.

74

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

— А мы как раз в доме Глафиры Петровны живем. Это ее дом… И Алексей два года пролежал на той койке, где вы лежали. У меня мама и бабушка через два дома отсюда живут, а я с детишками здесь. Мы и до ареста Алексея здесь жили. Мама и бабушка помогали, конечно, и сейчас помогают. Они сначала не признавали Алешу… Считали, Алексей дурак, пастух, мне не пара, а потом, когда он ушел работать к Семечкину, когда мы расписались, они смирились. Алексей и роды у меня принимал, в нашем доме. Мама и бабушка ему помогали. Поняли, что он не Леха-пастух…

— Алексей?

— В общем, да, Алексей. Он лишь за три дня до арестасказалмне,чтоегонастоящееимяАдам.Тогда

ятолько поняла, почему он попросил меня назвать нашихдвойняшекАдамомиАлександрой…Вернее, насчет Александры поняла окончательно только сегодня — это в вашу честь. Наверно, он думал, что выпогибли.Афамилиюсвоюнастоящуюнесказал, говорит, лишнее… Наверное, предчувствовал.

— Домбровский его фамилия. — А ваша?

— Домбровская.

За дверью завизжали дети.

— Дерутся! — улыбнулась Ксения. — Сейчас

япорядок наведу. Это кто тут дерется?! — вышла она за порог. — В чем дело, Александра? Ты почему обижаешь младшего брата и еще визжишь при этом, хитрюга! Отдай ему катушку — это его катушка! Вот так. И тихо! — улыбаясь, Ксения вернулась в дом. — Катушку из-под ниток он у меня выпросил, а она отняла. На пятнадцать минут старше, а хитрости будто на пять лет!

Никогда никому не завидовала Александра, а тут душу ее стеснило это тяжелое, постыдное

75

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

чувство. Если бы у нее был ребенок… тот ребенок, не родившийся от Адама...

— Он о вас не вспоминал, но вы не обижайтесь, наверное, просто не успел. У него ведь была очень тяжелая контузия и полное выпадение памяти. Я его в овраге нашла, в сорок втором…

— А я, выходит, бросила его на произвол судьбы. Мы всем госпиталем искали после налета. Не нашли. Только на краю бомбовой воронки его левый сапог и наши с ним фотографии на ее стенках. Все решили — прямое попадание. Я ничего не соображала. Мы переезжали на новое место, был приказ. Меня увезли вместе со всем госпиталем. Потом была война, как один день. Не так давно я демобилизовалась. Приехала удостовериться. Я всегда чувствовала, что он жив. Опоздала…

Помолчали.

— От чего умерла Глафира Петровна? — Угорела. А может, и не угорела. Кто знает?

Так получилось, что, когда она услышала, что взяли Семечкина и моего Алексея да в тот же день председателя нашего колхоза Ивана Ефремовича Воробья, она стала сама не своя. Я хотела остаться у нее ночевать, но она прогнала: «Иди, Ксеня, иди с Богом. Главное теперь, чтоб ты с дитями осталась живая, здоровая — тебе их поднимать. Иди с Богом!» Очень мне не понравилось это ее напутствие, и глаза у нее при этом как будто смотрели уже далеко, мимо меня. А утром нашли ее на полу у двери… Дом полон угарного газа. И задвижка печи закрыта. Затопила она ночью, а был уже конец апреля, и никто не топил — тепло. Нарочно растопила печку… Наверное, в последние минуты хотела спастись, выползти за порог, но ноги у нее перебитые еще с окопов, не доползла. Посчитали, несчастный случай…

76

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Долго молчали.

— Еще чайку? — спросила хозяйка.

Гостья отрицательно мотнула головой и чуть погодя спросила:

— Почему так случилось с Глафирой Петров­ ной?

— Думаю, не по своей воле она ушла. Решила, что и ее возьмут. Алексей ведь первый год вообще ничего не говорил, ни единого слова. Нашли мы его с Ванюшкой в овраге голого — мародеры успели раздеть. Ваня — внук Глафиры Петровны.

— Такой беленький весь?

— Да. Альбинос. Царство ему небесное! — А с ним что?

— Убили из-за меня. На третий год Алексей поднялся, лицо восстановилось, в смысле мимики, стал он колхозных коров пасти, как вольнонаемный, а я ходила к нему. Вот мальчишки и дразнили меня, обзывали шалавой. Ванюшка кинулся в кучу, начал бить всех подряд, а кто-то достал его кастетом в висок. Он сам те кастеты отливал и продавал мальчишкам.

— Господи! — Александра троекратно перекрестилась.

— Вы верующая?

— Фронт прошла.А на переднемкраевсемхотелось Божьего заступничества, все просили тайком.

— Я, когда забеременела, тоже надела крестик. А насчет тети Глаши понятно: она испугалась, что раз Алексея забрали, Воробья забрали, то и ее…

— Ее-то за что?

— Она подумала, за подделку Алешиных документов, подумала, что это Витя-фельдшер стукнул. Она ведь Адама нарекла Алексеем в честь своего умершего младшего брата и фамилию ему свою присвоила — Алексей Петрович Серебряный.

77

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Ведь ни имени, ни фамилии его мы не знали, а он сказать не мог. А Воробей сказал: «Нельзя, чтоб человек был никто и звать никак». Она, тетя Глаша, тоже была Серебряная.

— Я знаю ее фамилию. — Александра вынула из потайного кармана платья свидетельство о регистрации брака с Домбровским Адамом Сигизмундовичем и, развернув, положила его на стол.

— О, у вас розоватое, а у меня зеленоватое. — Ксения полезла в тумбочку, достала свое свидетельство о регистрации брака — с Серебряным Алексеем Петровичем и положила его рядом со свидетельством Александры.

Так они и лежали на столе, два свидетельства разного цвета, но заверенные одной и той же круглой печатью и подписанные одним и тем же лицом: Серебряной Г.П.

— А загс, где вас расписывали, сгорел, когда немцы бомбили, в тот же день, что и ваш госпиталь. Тетя Глаша так горевала, что копии многих документов в область не отправила — некуда было отправлять, областной центр тогда немцы взяли, а мы остались на краешке, неоккупированные...

Тетя Глаша при регистрации спросила, как водится: «Берете фамилию жены или остаетесь при своей?» — а он отвечает вдруг: «Беру фамилию жены — Половинкин». Ну и на меня так глянул, что я говорю: «Остаюсь при своей — Половинкина». Потом мне объяснил: «Пусть у дитя будет фамилия настоящая. По матери главнее, чем по отцу» — так он считал. Когда мы расписывались, я уже на восьмом месяце была.

На пороге открытой настежь двери встала худенькая женщина лет тридцати пяти, против света Александра толком не разглядела ее лица.

— Мама, познакомься, это Александра, она

78

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

приехала к тете Глаше, — обратилась к вошедшей Ксения.

— Зоя, — кивнула та в ответ.

— Ма, ты забери сейчас со двора моих архаровцев, а мы тут поговорим.

— Хорошо. Тогда я пойду. — Женщина поклонилась гостье на прощание.

Поклонилась ей и Александра. — Спасибо, ма. Тогда с ночевкой? Ладно? — Хорошо. С ночевкой.

— В школе экзамены. Сегодня был устный — история, поэтому она рано освободилась. Скоро

ибабушка придет, они обе преподают, но в разных школах. Вообще они преподавали литературу

ирусский, но сейчас людей нет, поэтому еще

иисторию, и географию.

— Я, наверное, пойду, — неуверенно сказала Александра.

— А вам куда? — В Москву.

— Переночуете, тогда и поедете. Я вас не отпущу, что вы?! Мы с вами ведь не чужие люди.

— Выходит, не чужие. Странно все это… — А чего странного? — Ксения взглянула

внимательно, как смотрят доктора на больных, и добавила так, словно была вдвое старше Александры: — Жизнь на то и жизнь, что ее не закажешь себе на вырост и с гарантией, не предусмотришь ничего, даже на пять минуток вперед.

— Вы Адама выходили?

— Да чего там! Это дело нормальное. Тетя Глаша мне во всем помогала. Хотите, на ее могилку сходим? Ей будет приятно.

— Хочу.

— Нет, неправильно. Сейчас самая жара. Вы отдохните, а потом пойдем, — решительно сказала

79

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Ксения. — Ничего, если я вам в маленькой комнате постелю? На той кровати у меня в последнее время детки спят валетом. Раньше они со мной спали на большой кровати, а сейчас так брыкаются во сне, что я их укладываю отдельно, а то с ними глаз не сомкнешь. Только разоспишься, а они тебя в бок! — Все это Ксения говорила с улыбкой, радостно.

— Хорошо, — неожиданно для самой себя согласилась Александра.

— Я вам и окно завешу, — сказала Ксения, — надо вздремнуть обязательно.

Александра проспала четыре часа, как одну минуту, — так бывает во время нервных потрясений, это она знала еще с фронта.

IX

Только в седьмом часу вечера собрались идти на кладбище, до него было совсем близко, да

исветлого времени суток оставалось впереди еще много — самая короткая ночь в году минула всего две недели назад.

Кладбище встретило их высоким орешником

игустой выгоревшей травою. Александра обратила внимание, что у земли стебли травы были темно-зеленые, живые, а чем выше, тем светлее

ибезжизненнее.

Могилы Глафиры Петровны и ее внука Ивана отличались от прочих ухоженностью, возле них даже скамья была врыта в землю и что-то наподобие низкого столика. Около него-то и поставила Ксения принесенную из дома серую холщовую сумку. Первым делом она вынула из сумки полотенце и расстелила его на столике. Еще в сумке оказались солдатская фляжка со жмыховой бражкой, четыре граненых стопки, несколько

80