Свои, чужие и другие. Монография

УДК 1/14 ББК 88.5 Ш 63

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)

проект № 07 03 16005

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор А.Л. Доброхотов, доктор исторических наук, профессор Н.В. Романовский

Шипилов А.В.

Ш 63 «Свои», «чужие» и другие. – М.: Прогресс Традиция, 2008. – 568 с.

ISBN 5 89826 199 0

Монография посвящена исследованию исторической динамики опре деляющих социальную идентичность оппозиций «свои – чужие» и «высшие – низшие». По мнению автора, фундаментальное социально психологическое противопоставление «мы – они» в национально демо кратических обществах реализуется в доминирующем варианте «свои – чужие», а в сословно авторитарных обществах – в варианте «высшие – низшие». При этом толерантность в рамках одной оппозиции прямо про порциональна интолерантности в рамках другой, и они взаимно снима ют друг друга в статике и сменяют друг друга в динамике социокультур ного развития. Этнокультурное равенство исторически обеспечивалось за счет сословно правового неравенства, когда антагонизм «своих» и «чужих» уступал место антагонизму «высших» и «низших», и именно это, считает автор, ожидает евроамериканский мир в среднесрочной перспективе.

Для социологов, политологов, историков, культурологов, филосо фов.

ББК 88.5

На переплете: Николай Суетин. Супрематическая икона

ВВЕДЕНИЕ

Tempora mutantur. Времена меняются, но меняемся ли мы вместе с ними? Ситуация нашего времени невольно вновь и вновь заставляет вспоминать старый тезис о пов торяемости истории, которая никого ничему не учит, но неопровержимо свидетельствует об ущербности или, как сказали бы раньше, греховности человеческой природы. События в переходный между двумя столетиями период все больше развиваются по той же логике, по которой они развивались на рубеже Нового и Новейшего времени. В конце XIX века большинство людей тогдашнего «цивили зованного мира» были уверены, что мировая история наконец то вышла на столбовую дорогу прогресса и наси лие, угнетение, невежество и фанатизм становятся достоянием прошлого. Но прошло всего несколько лет, и тот самый «цивилизованный мир» был ввергнут в хаос страшных войн и революций, похоронивших старую Европу парламентского либерализма и позитивистского рационализма. В конце 1980 х – начале 1990 х гг. тоже было модным рассуждать о «новом политическом мышле нии», «диалоге культур» и даже «конце истории», о том, что на смену «холодной войне» идет своего рода «горячий мир», пронизанный духом плюрализма, толерантности и чуть ли не христианской любви. Однако события развора чиваются скорее по сценарию С. Хантингтона и З. Бже зинского, нежели А. Швейцера и В. Библера; сегодня мы оказались в мире, стоящем на пороге войны и уже, кажет ся, готовом этот порог переступить. Хотелось бы верить, что это всего лишь поверхностная аналогия, что, тем не менее, не освобождает нас от обязанности анализировать, пытаться понять, почему людьми раз за разом на протя жении веков и тысячелетий овладевают нетерпимость и агрессия, и почему еще не родилось поколение, которому

не пришлось бы пережить войну или революцию, или же то и другое вместе.

Почему любое Мы стремится противопоставить себя Они? Почему другие люди воспринимаются нами как Дру гие? Почему утверждение своего означает отрицание «чужого»?

Автор не первым пытается ответить на эти вопросы, и, уж конечно, не он первый их ставит; речь идет не о приори тете, а о попытке рассмотреть проблему «свои – чужие» не менее детально, но более системно, нежели это обычно практикуется. Объяснить нечто – значит либо представить феномен как частное проявление общей закономерности, либо проследить его происхождение, а лучше всего совме стить то и другое в пределах синтетического структурно эволюционного подхода. Правда, сказать это легче, чем сделать: генерализация и индивидуализация, номотетика и идеография, системный анализ и изучение генезиса не всегда уживаются друг с другом в рамках одного исследо вания. Тем не менее следует стремиться к тому, чтобы структуралистская и эволюционистская объяснительные стратегии не конфликтовали, а взаимно усиливали друг друга и само исследование в целом.

При этом встает вопрос о дисциплинарной или, скорее, жанровой принадлежности работы: чередуя возгонку зако номерностей из фактов и растворение первых последними, мы оказываемся между Сциллой абстрагирующей соци ологии и Харибдой реконструирующей истории. Но исто рия без социологии – хроника, социология без истории – логика, и между Нестором и Луманом мы выбрали бы Вебера; при существующем положении дел, когда по соци ологии уже не бродят призраки Большой теории, а истори ки убеждают себя и других, что реконструкция – это кон струкция, задача жанровой идентификации существенно облегчается возможностью сослаться на введенное не нами понятие «историческая социология». Новое – это хорошо забытое старое, и междисциплинарные исследования, в сущности, ориентированы на классику социальных мыслителей додисциплинарной эпохи, когда Вико или Гиббону не требовалось выбирать между историей, соци ологией, социальной философией, социальной психологи ей, социобиологией, этнологией, политологией, конфлик тологией и т.д. и т.п. вплоть до какой нибудь паркинсонов

ской «ультрадуплексподкомиссологии». Конечно, возвра щение в допозитивистскую невинность невозможно, и утраченная радость писать без сносок и «обоснования актуальности темы исследования» осталась в прошлом, но и сейчас наука вовсе не ограничивается умением сочинять схолии к маргиналиям на примечания к пояснениям и обязанностью являть «варварский лик специализации» при каждом удобном и неудобном случае. Кажется, что наука, особенно социально гуманитарная, вообще возвра щается не только в допозитивистское, но и в допросвещен ческое состояние (по крайней мере в своих взаимоотноше ниях с обществом), прогрессирует/регрессирует к унитив но универсальному «знанию», и печься о соблюдении дис циплинарной чистоты в этой постнеклассической ситуа ции становится анахронизмом.

Более или менее определившись с жанром, следует ска зать несколько слов о стиле. Что лучше убеждает – эруди ция или красноречие? Что обладает большей доказатель ной силой – силлогистика суждений, статистика данных, репрезентативность примеров? Квантитативный, квалита тивный или имагинативный характер должна иметь вери фикация выдвигаемых гипотез?

Как правило, больше всего убеждает то, что меньше всего знаешь, и наоборот: статистические сводки вызыва ют доверие у тех, кто никогда их не составлял, а тот, кто работал с архивными документами, может обоснованно иронизировать по поводу веры профана в «источники». В этом отношении нам также хотелось бы пройти где то ближе к середине между наивным реализмом и искушен ным релятивизмом, между тем, что продуктивно, но неверно, и тем, что верно, но не продуктивно, между необоснованным знанием и обоснованным незнанием. «Мера – лучше всего», – говорил мудрец Клеобул: истори ческая социология должна иметь собственный центр тяже сти, не склоняясь ни к археологии, ни к эпистемологии, не пугаясь социального конструктивизма и не насмехаясь над простодушным эссенциализмом. Ее идеал – идеаль ный тип, она фактически конструирует, но не конструиру ет факты, она равно любит цифровые выкладки и ритори ческие фигуры; впрочем, автор, не имея ученых степеней ни по истории, ни по социологии, и используя понятие «историческая социология» в качестве вполне условного

жанрового определения предлагаемой вниманию читателя работы, в одних частях более социологичной, в других более историчной, высказывает здесь только собственное мнение.

Конечно, научность – не синоним истинности, тем более, что сами ученые, колеблясь под бесконечно расту щим грузом учености, все больше склоняются к мнению, что истина суть то, что считает таковой большинство оби тателей данного хронотопа. Для того, кому корреспондент ская теория истины кажется безрассудной, а конвенцио нальная – бессовестной, остается истина когерентная как плод искусства сводить концы с концами: пусть Шпенглер пользуется фактами, как художник красками, а Гумилев эпатирует публику удивительным умением «извлекать информацию из молчания источников», но дело свое они знают. Чтобы, подобно цицероновым гаруспикам, быть способными глядеть друг на друга без смеха, нынешним ученым требуется порядочность ремесленника, предста вляющего на цеховой суд свой chef d’oeuvre. Правда, это не исключает склонности к провокации в ее этимологиче ском значении, когда конечной инстанцией становится не арбитр, а зритель; но даже если наука не более чем игра, в нее надо играть честно и, по возможности, красиво. Эсте тический критерий истины не лучше, но и не хуже иных, и если мысленный взор читателя будет привлечен предла гаемой автором конструкцией, тот сочтет свою цель достигнутой. Задача писателя – озадачить читателя, не вразумить, а изумить, ибо удивление есть начало позна ния, которое, конечно, приносит печаль, но зато дарует свободу: я стремлюсь побудить вас к самостоятельному размышлению над поставленными в этой книге проблема ми, ибо только так мы можем приблизиться к их решению.

ТЕОРИЯ

Смысл реалии, значение любого и всякого феномена, т.е. содержание, структура, функции, активность и т.д. определяются путем рассмотрения его как части некого превосходящего целого (в статике) или примера реализа ции более общей закономерности (в динамике). Materia tractanda нашего исследования – феномен оппозиции «свои – чужие»; соответственно, трактовать эту материю автору следует не из нее самой и не из самого себя, а как некую часть в пределе целого, очертить приблизительные границы которого нам поможет традиционный обзор лите ратуры.

Оппозиция «своих» и «чужих» по определению предпо лагает противопоставление множеств, совокупностей, групп. Однако множества и группы состоят из единиц и индивидов, и встает вопрос, что от чего производно – еди ница от множества или множество от единицы, индивид от группы или группа от индивида? Вопросу этому без малого две с половиной тысячи лет: переходя из модальности в модальность, он неизменно остается камнем преткновения в спорах реалистов и номиналистов Античности, Средневе ковья, Нового, Новейшего и Нашего времени, как бы сто ронники той или иной позиции в данную эпоху не называ лись и в каких бы понятиях, в каких бы сферах и на каких бы примерах они не вели свой бесконечный агон. И по сей день начинающий социальный исследователь, как не счастный asinus Buridani, стоит между, условно говоря, полем Дюркгейма и полем Вебера, рискуя своим интеллек туальным здоровьем в ситуации сколь теоретически невоз можного, столь и практически неизбежного выбора. «Я – Ты» или «Мы – Они» – вот в чем вопрос.

Не спускаясь в хронологические глубины вплоть до Платона и Стильпона и не поднимаясь в теоретические

высоты вплоть до Витгенштейна и Уайтхеда, проиллю стрируем положение более близкими к нашей теме приме рами*. Через позиционирование оппонента в ситуации «Я и Ты» вопросы восприятия Другого не раз поднимались в рамках феноменологии, герменевтики и экзистенциализ ма1. В качестве примера возьмем концепцию Ортеги и Гас сета, у которого межиндивидуальное, личностное отноше ние противопоставляется отношению социальному, но при этом второе весьма интересно выводится из первого.

Испанский философ говорит (в книге «Человек и люди»), что человек в своем принципиальном одиночестве подобен лейбницевой монаде: он существует в противопо ставленности к абсолютно чуждому и инородному миру. Причем «человек появляется не в одиночестве – хотя оди ночество его конечная истина, – а в сообществе с Другим, обоюдно реагируя Один на Другого». «Другой, то есть абсо лютно незнакомый мне человек, своим появлением вынуждает меня готовиться к худшему, к возможным враждебным действиям с его стороны попросту потому, что я ничего не знаю о нем и о том, как он себя со мной поведет», – пишет Ортега и Гассет, причем даже дальней шее знакомство лишь уменьшает, но не ликвидирует заключенную в Другом опасность – «другой Человек по сути своей опасен, и это его свойство, ярче всего проявляю щееся, когда речь идет об абсолютно незнакомой лично сти, постепенно ослабевая, сохраняется и когда он превра щается для нас в Ты и, строго говоря, никогда не исчезает полностью». «Другой» может быть и другом, и врагом, поэтому «любое общество, общность – это, в той или иной мере, также и разобщенность, совместная жизнь друзей и врагов»; «общество по самой сути своей – больная, ущерб ная реальность». «Другой» становится «Ты» в «Мы», поэ тому «отношение – Мы – есть первичная форма социаль

* Возможно, читателю покажется непривычной центоноподобная манера изложения взглядов того или иного исследователя, но такова позиция автора как культуролога: дать возможность говорить своим голосом тому самому другому, будь то современный ученый или античный поэт, мне кажется пред почтительнее пересказа, пусть это иногда и выходит за рамки научного бон тона. Как говорил Монтень, все мы пишем глоссы на полях друг у друга, и если ссылка есть благое пожелание пишущего читающему, то цитата – предъявленное благодеяние; да не убоимся кавычек. – Здесь и далее коммен тарии автора.

ных отношений, социальности». Но там, где есть Мы, неизбежно присутствуют и Они: «Ты как единственная в своем роде человеческая особь появляется для меня имен но в сфере совместной жизни, в отношениях, обозначае мых словом “мы”. <...> При этом практически во всех слу чаях “он” и “они” остаются вне объединяющих нас отно шений близости. <...> Я, ты и тебе подобные составляем единство, внеположное и в каком то смысле противопо ложное другим лицам. <...> Мы не только провозглашаем единство, но и прежде всего признаем, что мы – Другие, другие, чем Они»2.

Таким образом, отправившись вместе с представителем социального номинализма от оппозиции «Я – Ты», мы быстро пришли к оппозиции «Мы – Они»; если же нам по какой то причине симпатичнее социальный реализм, то и ходить никуда не надо – мы сразу попадаем на то же место. Как известно, по мнению Дюркгейма и его последователей, социальная группа представляет собой некое психическое, эмоциональное единство, стремление к обретению которого

ивлечет индивидов к объединению; в этом свете даже самые непосредственные психические и эмоциональные состояния индивида имеют в своей основе групповое, социальное содержание и форму выражения3. С данной точки зрения, «Я» производно от «Мы», самосознание индивида – от самосознания группы (что в плане филогене за до некоторой степени подтверждается этнографически ми наблюдениями4); соответственно, перенося центр тяже сти из экзистенциально психологического в социально ис торический план, мы не можем не убедиться в первичности оппозиции «мы – они» и вторичности оппозиции «я – ты».

Наиболее убедительным в этом плане (равно как и ори гинальным) из отечественных исследователей является, конечно, Б.Ф. Поршнев. Он считает, что оппозиция «мы – они» первична по отношению к оппозиции «я – ты» (лич ность начинается не с «я», а с «он» – точки соприкоснове ния «мы» и «они»), причем «мы» и «они» неразрывно свя заны друг с другом: «Представим себе две первобытные группы – родовые или племенные. Если бы они никогда не встречались друг с другом, каждый индивид в группе “А”

ине ощущал бы, что он принадлежит к какой то общно сти. <...> Для того, чтобы появилось субъективное “мы”, требовалось повстречаться и обособиться с какими то

“они”». Это обособление лежит в основе культурных и прежде всего языковых различий, ибо группы взаимно отталкиваются друг от друга, стараются быть непохожими друг на друга и изначально стремятся не к взаимопонима нию, а к взаимонепониманию: «Как видим, множество существующих на земле языков и диалектов по праву привлекает внимание социальной психологии. Это сплош ная сеть “мы” и “они”. Ребенок вместе с языком получает от родителей не только средства общения, но и защиту от речевого воздействия огромного числа других людей – защиту в форме “непонимания” их речи». Непонимание «их» обеспечивает взаимопонимание среди «нас», взаим ное отталкивание стабилизирует группы, делает их более прочными, внутренне едиными: «отличение во вне стиму лирует уподобление внутри; негативизм по отношению к “ним” стимулирует контагиозность среди “нас”».

Отношения между «мы» и «они» неизбежно носят характер взаимного отрицания, так как только «путем отрицания “их” формируется “наше”». «Они», «чужие» – это абсолютное зло, это от «них» приходит все плохое, включая саму смерть – и наоборот: «приятное – это соот ветствующее “нашему” (наличному или потенциальному), неприятное – “чужому”». «Нам» лучше отселиться от «них», вообще держаться от «них» подальше, ибо «они» – не люди: «В первобытном обществе “мы” – это всегда “люди” в прямом смысле слова, т.е. люди вообще, тогда как “они” – не совсем люди. Самоназвание множества пле мен и народов в переводе означает просто “люди”», – кон статирует Б.Ф. Поршнев.

Но, если «мы» – это люди, а люди – это «мы», то кто же такие «они»? Здесь автор выдвигает смелую гипотезу: «Не означает ли это исходное, можно сказать, исконное психо логическое размежевание с какими то “они” сосущество вание людей на Земле с их биологическими предшествен никами – палеоантропами (неандертальцами)? Именно их могли ощущать как недопускаемых к общению и опасных “нелюдей”, “полулюдей”. <...> Лишь по мере вымирания и истребления палеоантропов та же психологическая схе ма стала распространяться на отношения между группа ми, общинами, племенами, а там и всякими иными общно стями внутри единого биологического вида современных людей»5.

Поршнев выделяет между обезьянами и людьми отдель ное семейство троглодитид, в которое входят австралопи теки, археоантропы, палеоантропы, гигантопитеки и мегантропы. Эти троглодитиды, включая неандерталь цев, – абсолютно не люди; все они были некрофагами – питались мертвечиной и костным мозгом, извлекаемым из костей, раскалываемых при помощи каменных орудий6. Очевидно, что общение с «ними» не было приятной сторо ной человеческой жизни: «Нет более выпуклого “они”, чем эти животнообразные предки, отталкиваясь от которых мы становились людьми. Если собрать все то, что у нас вызывает омерзение, окажется, что это свойства тех обезьянолюдей, от которых мы отвернулись и тысячеле тиями уходим»7. Омерзительными же «они» были не в последнюю очередь потому, что, по мысли Поршнева, только что «отшнуровавшиеся» от палеоантропов и еще не превратившиеся в отдельный вид популяции неоантропов находились с ними в весьма специфическом «адельфофа гическом» симбиозе – отдавали на съедение первым часть своего «приплода» и служили для них чем то вроде скота – источником мясной пищи8.

Гипотеза, конечно, чрезвычайно экстравагантная, а потому мало кем поддерживаемая; однако для нас важнее другое. Интересующая нас оппозиция «свои – чужие» по своей природе, очевидно, ближе к «мы – они», нежели к «я – ты»: нас привлекают не столько межиндивидные, сколько межгрупповые отношения. При этом наиболее понятное различие оппозиций «мы – они» и «свои – чужие» заключается в позиции наблюдателя: в первом случае он безусловно отождествляет себя с группой, в дру гом помещает себя несколько в иной плоскости, переводя противопоставление в сопоставление. Эта местоименная логика ведет к тому, что для «я», выбравшегося из «мы», и «свои», и «чужие» сливаются в «они», так что мы теряем не только «мы», но и сам предмет своих экзерциций, что нас, разумеется, никак не устраивает. Для нас предпочти тельней осмыслить упомянутое различие не как дихотоми ческое, а как родо видовое, причем так, что «мы» может противостоять «они» не только по критерию свойскости – чужести, но и по разнообразным иным, т.е. объем этого понятия больше объема понятия «свои». Конечно, местои мения – это не понятия, ради семантики мы перетасовали

логику с грамматикой, лишь бы цель оправдала средства: на наш взгляд, оппозиция «свои – чужие» выступает вари антом инвариантной оппозиции «мы – они», и мы скорее можем понять первую из второй, чем наоборот.

Джеймсу Фрэзеру, чтобы объяснить по методике выве дения конкретного из общего один древнеримский обряд, потребовалось тридцать лет и двенадцать томов; автор ские желания и возможности куда скромнее, но и нам для того, чтобы разобраться с проблемой, необходимо предста вить ее частью целого. Данное целое, правда, не слишком целостно – скорее, это конгломерат, континуум, бескрай нее проблемное поле и бездонное море литературы, но мы все же попытаемся наметить основные или, по крайней мере, выделяющиеся подходы и позиции к решению вопросов, связанных с оппозициями «свои – чужие» и «мы – они», а затем уже будем формулировать собствен ную гипотезу. И если в этом кратком прологе автор каким то не очень рефлективным образом спустился от философии к антропологии и даже биологии, то, предва рительно постулируя, что интересующие нас оппозиции имеют биологический генезис, психологическую приро ду, реализуются в поведении, структурируют взаимодей ствие социальных групп и семантизируются в идеологиче ских схемах, сам обзор мы будем строить в противополож ном порядке, поднимаясь от происхождения к осмысле нию.

1. Этологические аспекты

Как мы помним, Б.Ф. Поршнев связывал происхожде ние оппозиции «мы – они» с обстоятельствами возникно вения человека современного вида (дивергенцией неоан тропов и палеоантропов). Однако «современный вид» – это тоже вид, биологический вид; можно сказать, что ничто нечеловеческое человеку не чуждо, ибо он существо биосо циальное, и его социальность строится не столько на отри цании и вытеснении, сколько на своего рода расширенном воспроизводстве биологического. Именно из этой предпо сылки исходит этология, экстраполирующая выводы из данных о поведении животных на поведение человека; в частности, так обстоит дело с интересующим нас в первую очередь анализом инстинктивных поведенческих про

грамм внутривидовой межгрупповой агрессии, внутри групповой аффилиации и межгрупповой изоляции.

Классикой этологии стали работы австрийца Конрада Лоренца («Так называемое зло» и «Оборотная сторона зер кала»). Лоренц указывает, что традиционное противопо ставление человека животному неправомерно и предста вляет собой предрассудок, связанный с тем, что «человеку слишком хочется видеть себя центром мироздания, чем то таким, что не принадлежит к остальной природе, а проти востоит ей как нечто по сути своей иное и высшее». Люди переоценивают себя, исключая собственное поведение из числа доступных естественнонаучному анализу природ ных явлений; на самом деле «социальное поведение людей диктуется отнюдь не только разумом и культурной тради цией, но все еще подчиняется также и тем закономерно стям, которые присущи любому филогенетически возник шему поведению; а эти закономерности мы достаточно хорошо узнали, изучая поведение животных».

Одной из примечательных черт последнего является то, что животные часто ведут себя гораздо более агрессивно по отношению к представителям своего вида, чем по отноше нию к представителям других видов (межвидовые стол кновения, например, нападение хищника на добычу, чаще всего не сопровождаются агрессией, – в отличие от оборо нительного поведения жертвы). Причиной такого поведе ния является конкуренция за ресурсы территории (биото па), при этом внутривидовая агрессия, приводящая к вза имному отталкиванию особей друг от друга, служит сохра нению вида: «Мы можем считать достоверным, что равно мерное распределение в пространстве животных одного и того же вида является важнейшей функцией внутривидо вой агрессии». Другими ее функциями выступают половой отбор и защита потомства; кроме того, агрессия между осо бями одного вида у социальных животных служит основой рангового порядка, заключающегося в том, что «каждый из совместно живущих индивидов знает, кто сильнее его и кто слабее, так что каждый может без борьбы отступить перед более сильным и может ожидать, что более слабый, в свою очередь, отступит перед ним, когда бы они не попа лись друг другу на пути».

Агрессия, как формулирует в своей «гидравлической теории» Лоренц, вызывается не внешними, а внутренними

причинами, она не реактивна, а кумулятивна – способна накапливаться до тех пор, пока не окажется задействован ным запускающий соответствующую поведенческую про грамму стимул. По его мнению, «каждое подлинно инстинктивное движение, которое... не может быть выполнено, приводит животное в состояние общего беспо койства и вынуждает его к поискам запускающего это дви жение стимула»; при накоплении агрессии порог раздра жения снижается, что облегчает аппетентно* ведущему себя животному разрядку агрессии. Накопленная агрессия находит себе выход даже в том случае, если раздражитель не найден: в таком случае она переадресуется тому или иному замещающему объекту9.

(В нейрофизиологическом аспекте это выглядит так: «В ситуации отсутствия врагов и соперников нейроны физио логических систем агрессивно оборонительного поведе ния, лишенные притока адекватных раздражителей, ока зываются в состоянии сенсорного голодания, вследствие чего спонтанно повышается их возбудимость»10; считает ся, что за проявление агрессии у млекопитающих, в т.ч. и у человека, отвечает определенный участок коры – минда левидное тело, а ее биохимический механизм выражается в повышении уровня тестостерона и снижении уровня серотонина11.)

Реальное нападение на объект часто заменяется осу ществляемой разными средствами взаимной демонстраци ей угрозы, что бывает достаточно для установления силь нейшего; в свою очередь признающая свое поражение в этом поединке особь демонстрирует покорность позой под чинения (жесты покорности производны от поз инфан тильного и сексуального поведения), играющей роль сти мула, запускающего реакцию торможения агрессии у по бедителя. При этом «существует зависимость между дей ственностью оружия, которым располагает вид, и меха низмами, препятствующими применению этого оружия против собратьев по виду»: чем опасней оружие, тем надежней средства торможения, и наоборот.

Еще одним способом умиротворения является не тормо жение агрессии, а переориентация ее на других особей, что

* Аппетентное – направленное на поиск запускающего реакцию стимула.

возможно у социальных животных, которые в той или иной степени способны к различению индивидуальности партне ров. У животных, живущих примитивными сообществами (анонимными стаями), внутривидовая агрессия очень неве лика – так же, как индивидуальная дистанция и личные связи (последние связаны с агрессивным поведением – «любви без агрессии не бывает»). В сообществах более инте грированных степень индивидуального узнавания и, соот ветственно, внутривидовой агрессии, направляемой против неузнанных «чужих», возрастает; особенно интересные формы это принимает у крыс и некоторых других грызу нов, живущих большими кланами и узнающих друг друга по запаху. У них внутриклановая агрессия минимальна, зато агрессия по отношению к другим стаям/семьям неимо верно велика; очень примечательно, что в крысиной стае не существует рангового порядка. Наконец, у видов, живу щих групповыми сообществами, в которых отдельные особи индивидуально различают друг друга, агрессия бла годаря определенному механизму преобразуется в личные отношения с партнером, при этом такие личные союзы очень агрессивны по отношению к другим.

Какие выводы из этого следуют для анализа межгруп пового человеческого поведения?

Человек – это биологический вид, и ему свойственна внутривидовая агрессия. Его специфической особенностью является то, что у данного слабовооруженного от природы вида не могли возникнуть высокоразвитые и автоматиче ски действующие механизмы торможения внутривидовой агрессии: «На слабо вооруженных животных не действова ло селекционное давление, которое могло бы вызвать к жизни те сильные и надежные запреты применять ору жие, какие совершенно необходимы для выживания видов, обладающих опасным оружием. Когда же изобрете ние искусственного оружия внезапно открыло новые воз можности убийства, то прежнее равновесие между сравни тельно слабыми запретами агрессии и такими же слабыми возможностями убийства оказалось в корне нарушено». Орудийная деятельность и понятийное мышление помогли человеку в определенной степени справиться с внешними опасностями, поэтому включился внутривидовой отбор, действующий в сторону накопления избыточной агрессив ности.

Агрессия внутри сообщества регулировалась обычными механизмами, в том числе с помощью ритуализации, функцией которой был «запрет борьбы между членами группы, сплачивание их в замкнутом сообществе и отгра ничение этого сообщества от других подобных групп» (группы в этом случае слишком велики, чтобы члены их могли быть связаны тормозящими и переориентирующи ми агрессию личными отношениями). Внутригрупповое поведение людей в высокой степени ритуализовано, опре делено принятыми в данной группе стандартами, дей ствующими в качестве стимулов торможения агрессии. Нормы социального поведения, тормозящие внутригруп повую агрессию, закрепляются в культуре, и развиваю щаяся на этой основе дивергенция групп носит характер псевдовидообразования: межкультурные различия, дей ствуя как раздражители, стимулируют межгрупповую агрессию, так как представители других псевдовидов в той или иной степени не считаются людьми. Однако реально этих различий недостаточно для того, чтобы разные груп пы людей могли настолько этологически и экологически обособиться, чтобы бесконфликтно сосуществовать так, как сосуществуют близкие виды животных. Обособление человеческих групп поддерживается тем, что культурные особенности становятся символами статуса: «Обычай, манеры собственной группы, считаются “благородными”, а всех других групп, в том числе объективно равноценной конкурирующей группы, – неблагородными, причем их оценка тем ниже, чем меньше их сходство со своей груп пой. Эмоциональное значение, придаваемое таким образом всем свойственным группе ритуализациям, и, параллель но этому, унижающая эмоциональная установка по отно шению ко всем чуждым группе признакам поведения не только усиливают внутреннюю сплоченность группы, но и способствуют ее изоляции от других групп и тем самым независимости ее дальнейшего культурного развития».

Таким образом, человек агрессивен, как и любой дру гой биологический вид, но его внутривидовая агрессив ность имеет чрезвычайно тяжелые последствия. Одним из наиболее эффективных способов избежать их является переориентация, вынесение агрессии с внутригрупповых на межгрупповые отношения, так что взаимная межгруп повая агрессивность выступает неизбежным следствием

самой биологической природы человека: «Человечество не потому воинственно и агрессивно, что разделено на враждебно противостоящие друг другу партии; оно струк турировано именно таким образом потому, что это создает раздражающую ситуацию, необходимую для разрядки социальной агрессии». Способы, с помощью которых, по мнению Лоренца, можно в той или иной степени избежать негативных последствий этого, выглядят довольно палли ативными и малоэффективными: это переориентация агрессии на спорт и подобные виды безопасного соперни чества, личные знакомства, сознательный контроль эмо ций и т.п.12 Таким образом, можно заключить, что, исхо дя из взгляда австрийского этолога на человека как на биологический вид, ликвидировать внутривидовую агрес сию невозможно, ее можно только [в некоторой степени] затормозить.

Основные положения Конрада Лоренца сохраняют свое значение и в современной этологии, а также родственных ей дисциплинах и научных направлениях (социобиология, биополитика и др.). В частности, В.Р. Дольник в своих работах дублирует и популяризирует взгляды Лоренца, обращая при этом значительное внимание на проблемати ку доминирования и иерархической структуры сообществ у приматов, причем данные о последних у него с известной легкостью переносятся на историческую социологию13. Другие авторы демонстрируют более академичный подход: так, сообщается, что развиваемая Лоренцем территориаль ная теория агрессии, связывающая повышение ее уровня с возрастанием плотности популяции, не находит однознач ного подтверждения в данных полевых и эксперименталь ных исследований, равно как представляется устаревшей (хотя и не опровергнутой) его «гидравлическая модель» кумуляции агрессивности14. Не столь однозначно выгля дит теперь и тезис классика этологии о том, что из за сла бой «вооруженности» гоминид у них были слабо развиты механизмы торможения внутривидовой агрессии в отли чие от хорошо вооруженных хищников, у которых соот ветствующие механизмы гораздо более эффективны. Уста новлено, что у большинства хищных и приматов практике убийства себе подобных препятствует не врожденный запрет и не высокая степень ритуализации агрессии, а лишь опасность для самой атакующей особи погибнуть при

нападении, поэтому отсутствие подобных инцидентов говорит не об отсутствии агрессии, а о балансе, паритете сил как в межиндивидных, так и в межгрупповых отноше ниях15.

В то же время остались незыблемыми и получили новые подтверждения положения классической этологии относи тельно специфики межгрупповых отношений: межинди видная, т.е. внутригрупповая агрессия у приматов и чело века тормозится разными поведенческими механизмами (особенно важен у человека механизм культурной ритуа лизации) и канализируется путем перевода ее в сферу меж групповых контактов/конфликтов. Межгрупповая враж да сплачивает группы, снижает уровень внутригрупповой агрессивности и уменьшает количество ингрупповых кон фликтов – и наоборот; для межгрупповых столкновений у людей характерна дегуманизация противника, исключе ние его из категории правовых и моральных объектов.

К таким же выводам приходят социобиологи и биополи тики, исследующие биологические основы социально по литических отношений и институтов в человеческом обще стве. «Из данных социобиологии вытекает достаточно нигилистический вывод о глубокой эволюционной укоре ненности и по существу непреодолимости агрессии как тенденции социального поведения», – пишет А.В. Оле скин16. Способом канализации агрессии являются взаимо связанные феномены аффилиации и изоляции: «Аффили ация и изоляция – эволюционно древняя пара взаимодо полняющих поведенческих категорий. Стремление соеди ниться в пределах группы неизбежно сочетается с желани ем отграничиться от всех “чужаков”; это – извечная дихо томия “свои/чужие”»17. Аффилиация имеет биологичес кую – кровнородственную основу, причем если в первобыт ных группах она была реальной, то в позднейших социаль ных объединениях она воспроизводится на символическом уровне в виде символов «братства», «отцовства», «роди ны» и т.п. Олескин весьма радикально постулирует, что отношения в мире людей регулируются теми же универ сальными биологическими механизмами, что действуют и на уровне колоний микроорганизмов: «В ходе эволюции социального поведения возникают внутренне консолиди рованные и отчужденные от соседей социальные группы. Разделение других особей своего вида на “своих” и

“чужих” – практически универсальная характеристика живых существ (и даже клеточных клонов). Она присуща

ипредставителям вида Homo sapiens, как на стадии перво бытных охотников собирателей, так и в современном “цивилизованном” обществе»18.

Таким образом, в рамках этологического подхода кон ституирующая социальные отношения оппозиция «свои – чужие» (равно как и неотделимая от нее в данном аспекте оппозиция «мы – они») является по своему генезису доче ловеческой, однако определяет поведение человека так же, как и поведение животных; это способ избежать негатив ных последствий внутригрупповых проявлений агрессии за счет перевода ее в сферу межгрупповых взаимодей ствий.

Однако человек все же не тождествен животному, чело веческая психология не тождественна психике приматов,

ичеловеческое общество отлично от сообщества живот ных, хотя их и связывают отношения генезиса и аналогии. Социальные интеракции нельзя понять адекватно, если неясны лежащие в их основе психологические механизмы, обусловливающие поведение индивидов и групп, поэтому обзор точек зрения психологов на данный вопрос предста вляется нам необходимым.

2. Психологические аспекты

Проблематика межгрупповых отношений в разной мере изучается различными дисциплинами, направлениями и школами психологической науки. В нашем исследовании мы имеем как возможность, так и необходимость обра титься к положениям и выводам лишь некоторых из них, при этом имеющиеся концепции с известной долей услов ности можно подразделить на две группы: в одной из них параметры межгрупповых взаимодействий выступают в качестве производных от внутриличностных противоре чий, в другой, наоборот, сам внутренний мир личности предстает в значительной степени обусловленным специ фикой отношений между социальными группами*. К пер вым можно отнести психоанализ и необихевиористскую концепцию фрустрации как причины агрессивности, ко

* Суть то же самое противостояние номиналистов и реалистов.