Свои, чужие и другие. Монография

Те же мотивы встречаем и в «Эфиопике» Гелиодора. Здесь Теаген и Хариклея становятся рабами Арсаки – жены персидского сатрапа. Женщина она с виду вполне приличная – «персиянка родом, она совершенно прони клась всем эллинским, с радостью приходит на помощь эллинам и чрезвычайно любит эллинские нравы и обхожде ние». Однако варвары – они и есть варвары: когда Тиамид начинает беседовать с ней о Теагене и Хариклее, Арсака заявляет: «Ты можешь сколько угодно витийствовать, определяя попусту и право, и долг, и пользу – властителю это не нужно: его собственное желание заменяет ему все»481. Персы здесь все те же, что и у Эсхила – они не знают свобо ды, а знают только деспотизм и рабство; но то, что у Эсхила было новацией, за семь веков, отделяющих его от Гелиодо ра, стало почтенной литературной традицией. Эфиопы у Гелиодора владеют греческим, египтяне – персидским, греки – египетским языком; романист то и дело противопо ставляет белых эллинов черным эфиопам, так что даже сочетая браком Теагена с эфиопской принцессой, не забы вает оговориться, что она чудесным образом оказалась белой (под влиянием изображения Андромеды, бывшего неподалеку в момент зачатия). Но все этнические, языко вые, расовые различия на самом деле не играют здесь ника кой роли кроме того, что позволяют писателю лишний раз продемонстрировать свою ученость, которую он ворохами вываливает в бесконечных вставках и отступлениях, спо собных вывести из равновесия самого терпеливого читате ля; в сущности, это развернутые в сюжетную форму тради ционные справки об обычаях разных народов, на которые постоянно натыкаешься у Цицерона и Лукиана, Афинея и Элиана, Артемидора и Лаэрция482.

В реальности вместо противостояния греков и варваров происходят активные процессы ассимиляции/диссимиля ции, не делающие различия между отдельными людьми, общинами и племенами: варвары становятся эллинами, эллины становятся варварами, а те и другие превращают ся в римлян. У Лукиана нашедший последний приют в царстве мертвых сицилиец Полистрат рассказывает свою историю старожилу Аида Симилу; был у него один раб фригиец, так вот, – говорит Полистрат, – по завещанию «он получил мое имущество и теперь числится среди евпа тридов; бреет бороду и слова произносит на варварский

лад, но, несмотря на это, все признают его знатнее Кодра, прекраснее Нирея и умнее Одиссея»483. Это уже не просто литература: стать эллином для любого варвара теперь не представляет особого труда – освоив язык и усвоив боль ший или меньший объем греческой культуры, он стано вится ничем не хуже любого «автохтона» и может уже без всякого смущения делать признания, подобные тому, которое походя делает Порфирий в своем жизнеописании Плотина: «На родном моем языке имя мне было Малх, как и отцу моему»484. С другой стороны, быть эллином теперь уже далеко не так престижно, как быть римлянином, к чему усиленно стремятся многие греки, и у некоторых дей ствительно получается – вот, например, характерная исто рия, рассказанная М.Е. Сергеенко: «В начале III в. в Бене венте городской врач Л. Стей Рутилий Манилий вступил в сословие всадников, т.е. располагал цензом в 400 тыс. сестерций, которые, надо думать, были только частью его богатства. Стоит задержаться на семье этого человека. Перед нами проходят три его поколения: дед, сын и внук. Дед, Л. Стей Евтих, – явный грек и, по всей видимости, отпущенник; сын, упомянутый выше, Л. Стей Манилий, – городской врач и римский всадник; внук, сын Манилия, Скратей Манилиан, – полноправный римский гражданин, зачисленный в Стеллатинскую трибу, избирается на высшую муниципальную должность в родном городе. Он получает звание praetor cerialis и по этому поводу щедро одаривает сограждан»485.

Подобные истории происходят не только с родами, но и с народами; по словам Иосифа Флавия, «римское велико душие позволило всем обходиться и без своего собственно го названия – и не только отдельным людям, но и целым народам»486. Процесс активной романизации затронул множество самых разнообразных варварских племен, так что уже страбоновская «География» буквально пестрит местами типа:

«Левканцы по происхождению самниты <...>. Но теперь они – римляне».

«Турдетанцы, особенно живущие около реки Бетия, совершенно переменили свой образ жизни на римский и даже забыли родной язык. Большинство их стало латин скими гражданами и приняло к себе римских колонистов, так что все они почти что обратились в римлян».

Вот циспаданские племена: «Хотя в настоящее время все они римляне, но тем не менее некоторые еще называют ся омбрами и тирренцами, а также генетами, лигурами и инсубрами».

Нарбонские кельты кавары: «Они уже не варвары, а большей частью преобразовались на римский образец, став римлянами по языку, образу жизни, а иные даже по госу дарственному устройству».

Мисийцы: «При римском владычестве большая часть их потеряла даже свой родной язык и свое имя»487.

И так далее, и тому подобное; естественно, объектом про цессов этнокультурной ассимиляции/диссимиляции ста новились не только всевозможные «варвары». Страбон и Ливий рассказывают об одной эллинской колонии в Испа нии, Эмпориях: когда то греки и испанцы жили обособлен но – город был разделен стеной, на которой стояла охрана, греки не пускали испанцев в свою часть города, а сами ходили в испанский квартал лишь для торговли, причем только большими группами. Но при Цезаре сюда была выведена еще и римская колония, и вот, как пишет Стра бон, «с течением времени обе народности слились в одну общину с одинаковым государственным устройством, кото рое представляло некоторое смешение из варварских и гре ческих установлений, что имело место и у многих других племен»488. (Ливий же делает существенное добавление: «Ныне все они слились в единое целое, после того как все жители того города, сначала испанцы, а потом и греки, получили права римского гражданства»489.) А вот что Стра бон повествует о Неаполе: «Неаполь – город кумейцев. Впо следствии здесь вновь поселились халкидцы, некоторые жители Пифекусс и афиняне. Еще позже, после междоусоб ных распрей, неаполитанцы приняли в качестве сограждан некоторых кампанцев <...>. На это указывают имена их демархов, ибо сначала это имена греческие, а впоследст вии – греческие вперемежку с кампанскими. Здесь сохра нилось очень много следов греческой культуры: гимнасии, эфебии, фратрии и греческие имена, хотя носители их – римляне. <...> Приезжающие сюда на отдых из Рима под держивают в Неаполе греческий образ жизни; это – люди, нажившие средства воспитанием юношества, или другие лица, жаждущие покойной жизни по старости лет или по болезни. Некоторые римляне тоже находят удовольствие в

подобном образе жизни и, вращаясь среди массы людей одинакового с ними культурного уровня, поселяются здесь, привязываются к этому месту и с радостью избирают его своим постоянным местопребыванием»490. Таким образом, греки, туземные варвары и римляне перемешались здесь настолько, что уже непонятно, к какому этносу и культуре можно отнести неаполитанцев (да и кампанцев в целом).

Однако данный, устраивавший, видимо, всех вариант был далеко не единственным: чем дальше от Рима и чем позже разворачивались ассимиляционные процессы, тем меньше были шансы у эллинов превратиться в преуспе вающих космополитических буржуа. Уже Дион Хрисо стом, проживший большую часть жизни в благословенные времена Флавиев и Антонинов, рассказывал в своей «Эвбейской речи», что он увидел на этом острове в самом сердце Эллады: «В настоящее время вся местность за городскими воротами совершенно запущена и выглядит ужасно, словно это какие то дикие дебри, а не пригород; напротив, большая часть земли внутри городских стен пре вращена в посевы и пастбища... гимнасий превращен в ниву, так что статуя Геракла и многие другие статуи геро ев и богов скрываются за колосьями; а овцы... чуть свет вторгаются на рыночную площадь и пасутся около дома городского совета и других государственных зданий»491. Но здесь еще не было варваров; а вот в Борисфене взгляду философствующего ритора предстал полуразрушенный эллинский город, жители которого были одеты по скиф ски и говорили на полугреческом полускифском волапю ке – но при этом обожали слушать речи, были влюблены в Гомера и даже слыхали о Платоне492. По описанию Флавия Филострата, антиохийцы в его время тоже были уже напо ловину варварами493; и так происходило везде, и чем даль ше, тем больше.

После тяжелейшего кризиса III века наступила эпоха домината; жизнь настолько изменилась, что эллинам стало не до комплексов по отношению к варварам – речь все чаще шла о простом выживании. Если еще у Павсания Афины производят впечатление города прославленных руин, то к началу V века сильно прибавившиеся в числе развалины бывшего культурного центра Эллады уже не производили ни на кого никакого впечатления – как говорит Синесий в одном из своих писем, «Афины, некогда город и жилище

мудрецов, теперь пользуются славой только у пчело водов»494. В это же время Паллад горестно восклицал:

Не кажется ли нам, что мы еще в живых, Мы, эллины, упав под тяжестью невзгод И жизни видимость считая бытием?

Иль мы еще живем, а жизнь уже мертва? 495

И он был очень близок к истине: на сей раз Эллада умер ла уже окончательно, ибо не было больше никого, кто смог бы или просто захотел бы ее возродить. Флавий Вегеций Ренат, римский военный эксперт, живший во времена Фео досия Великого и Гонория I, в своем «Кратком изложении военного дела» поневоле вынужденный описывать плачев ное состояние римских легионов, риторически вопрошает: «Ведь не исчез еще в людях военный пыл Марса, не выроди лись те земли, которые родили лакедемонян, афинян, мар сов, самнитян, пелигнов, наконец, самих римлян. Разве жители Эпира не были некогда наиболее могущественными

ввоенном деле? Разве македоняне и фессалийцы, победив персов, не проникли до самой Индии, прокладывая себе дорогу оружием?»496 Но на этот крик души никто уже не отзывался: не было больше ни лакедемонян, ни афинян, ни македонян, ни самих римлян.

Опоследних следует сказать особо. Как уже было отмечено, античность для нас не столько предмет, сколько пример: не столько самоценный предмет исследования, сколько пример того, как работает предложенная гипотеза

вконкретном историческом материале, поэтому излагать вслед за греческой еще и римскую историю было бы избы точным и ненужным дублированием. Однако греческий и римский цивилизационные циклы частично наложились друг на друга, и потому, рассматривая эволюцию взаимо восприятия эллинов и римлян в эпоху «после конца» Элла ды, мы не можем вынести за скобки эволюцию собственно римского отношения к «варварам»; наверное, основатель ность этого экскурса будет обратно пропорциональна его обоснованности, но мы все же его совершим.

История Рима в аспекте динамики оппозиций «свои – чужие» и «высшие – низшие» повторила историю Эллады: здесь так же этнокультурные противостояния снимались сословно классовыми и наоборот, при этом сменявшие

друг друга оппоненты выглядели все более внушительно – патриции и плебеи, граждане римской civitas и латинские федераты, римляне и италики, италийцы и провинциалы, имперские подданные и зарубежные варвары. Каждый виток этой эволюции начинался достижением господства над «другими», а заканчивался растворением потомков победителей среди потомков побежденных. Уже ко време ни установления принципата populus romanus почти не выделялся из tota Italia, а при Флавиях окончательное отождествление римского народа и италийцев выразилось в официальной формуле cives Romani et Italia497. Затем началось слияние римско италийского гражданства с про винциалами: при вступлении на престол Тиберия числен ность граждан достигла 5 млн. человек, при Клавдии гражданские права получили до 2 млн. провинциалов, выходцы из провинций и варвары составили до половины армии, а в сенате появились покоренные век назад галлы. Междоусобица после смерти Нерона была уже формой борьбы представителей разных провинций за власть над Италией, а при Антонинах на имперской территории начи нается расселение варваров, которые вскоре тоже подклю чаются к борьбе за Рим498.

Сами римляне в ней уже не участвовали: как греки элли нистической эпохи, они из участников событий превратились в зрителей. Тацит, описывая городские бои в Риме между флавианцами и вителлианцами, свидетельствует, что «жите ли наблюдали за борьбой и вели себя, как в цирке – кричали, аплодировали, подбадривали то тех, то этих. Если одни брали верх и противники их прятались в лавках или домах, чернь требовала, чтобы укрывшихся выволакивали из убежища и убивали; при этом ей доставалась большая часть добычи <...>. В разгаре битва, падают раненые, а рядом люди прини мают ванны или пьянствуют <...>. Вооруженные столкнове ния бывали в Риме и раньше... и в ту пору тоже совершалось не меньше жестокостей. Но только теперь явилось это чудо вищное равнодушие»499. Между тем удивляться было нечему: население Италии к этому моменту на 50% состояло из либер тов, а в Риме вольноотпущенники неиталийцы составляли 3/4 горожан500. Естественно, что эти люди не испытывали осо бого желания «пасть за отечество», и с течением времени положение все усугублялось: Аммиан Марцеллин рассказы вает, что его современники италийцы отрубали себе большой

палец на правой руке, чтобы избежать воинских наборов501 (с таким дефектом нельзя было держать оружие); в середине V века 500 тыс. вторгшихся в Галлию германцев без труда подчинили 10 млн. галло римлян; в следующем столетии 100 тыс. готов, из которых количество взрослых мужчин воинов не превышало 20 тыс. человек, легко контролировали семимиллионное население Италии502.

Естественно, что этот «populus romanus» имел такое правительство, какого заслуживал: носителями империя становятся сначала провинциалы, а затем и всамделиш ные варвары. Если после Юлиев Клавдиев престол полу чил Гальба – представитель патрицианского рода Сульпи циев, то Отон и Вителлий были выходцами из новой знати, Веспасиан – сыном откупщика, Антонины после Траяна – провинциалами, а среди Северов встречались уже чрезвы чайно колоритные личности. Каракалла, сын основателя династии Септимия Севера, который был романизирован ным пунийцем из Ливии, просто любил варваров, и те отвечали ему взаимностью: отправившись в северные про винции, он, по словам Геродиана, «всех тамошних герман цев расположил к себе и вступил с ними в дружбу <...>. Часто, сняв с себя римский плащ, он менял его на герман скую одежду, и его видели в плаще с серебряным шитьем, какой носят сами варвары. Он накладывал себе светлые волосы и зачесывал их по германски. Варвары радовались, глядя на это, и любили его чрезвычайно»503. Отправивший на тот свет создателя знаменитых терм Макрин уже сам был полуварваром – мавром из Кесарии, а его преемник Элагабал являлся сирийским жрецом из Эмеса, который мало того, что и в бытность римским императором носил костюм, представлявший собой нечто среднее «между финикийским священным одеянием и лидийским пыш ным нарядом»504, но и попытался превратить культ своего бога в общеимперский. Его двоюродный брат Александр Север тоже был сирийцем, после убийства которого и пре сечения династии начался невероятный хаос эпохи «сол датских императоров», уже первый из которых, Макси мин, «был родом из фракийского поселка, на границе с варварами; варварами же были его отец и мать, из которых первый был из страны гетов, а вторая из племени аланов». Начав свою карьеру пастухом, он служил в римской армии, затем вышел в отставку, вернулся в родную Фра

кию «и все время поддерживал сношения с гетами. Геты особенно любили его, словно своего соплеменника. Аланы, приходившие к берегу реки, признавали его своим другом

иобменивались с ним дарами». Уже вступив на престол, продолжает рассказ его биограф Юлий Капитолин, Макси мин скрывал имена своих родителей, «чтобы не обнаружи лось, что император происходит от обоих родителей – вар варов»505. Этому императору действительно было что скры вать; что же касается его преемников, то среди них попада лись такие, о происхождении которых вообще никто не знал – как, например, Кар, чьими родителями были то ли иллирийцы, то ли пунийцы, то ли галлы, в то время как «сам он хотел считаться римлянином»506.

Кар еще хотел если не быть, то хотя бы считаться римля нином, а вот некоторые императоры эпохи домината, начавшейся правлением Диоклетиана – сына вольноотпу щенника далматинца, уже не испытывали такой потребно сти. Речь не идет об императорах варварах типа Магненция

иСильвана, но даже Константин Великий посетил Рим всего лишь трижды и вообще руководствовался принци пом, изложенным в свое время одним родственником Ком мода: «Рим там, где находится государь»507. Как писал Гиб бон, «родина Цезарей не возбуждала ничего, кроме холод ного равнодушия в воинственном государе, который родил ся на берегах Дуная, воспитывался при азиатских дворах и в азиатских армиях и был возведен в императорское досто инство британскими легионами»508; зато к варварам Кон стантин был явно неравнодушен – набирал в армию скифов

иготов, назначал придворными франков, и именно он стал первым императором, который начал делать варваров кон сулами509. И это были еще цветочки: Грациан, дядя которо го, император Валент, пал в бою с вестготами, а брат Вален тиниан был убит начальником франкских наемников Арбо гастом, «настолько увлекался общением с варварами и чуть ли не дружбой с ними, что иногда даже выступал в народе в варварском одеянии»510.

Кмоменту разделения империи процесс варваризации было уже не остановить: внутреннее здесь сливалось с внешним, римская идентичность распадалась – варвары перестают брать себе римские имена, зато для самих римлян все варварское становится престижным. Реальная власть и на Западе, и на Востоке принадлежит вождям вар

варских дружин, которые, в зависимости от ситуации, выступают то как защитники империи вроде Стилихона, то как ее враги вроде Алариха, причем эти роли то и дело меняются, и единственная разница между тем и другим заключается в том, как называются получаемые варварами деньги: жалованьем или данью. Становится все менее понятно, кто с кем воюет – Рим с варварами, или варвары между собой: так, Аларих сражался не только и не столько с равеннским императором Гонорием, сколько с вождем тамошних готов Саром. Знаменитая битва на Каталаунских полях, в которой встретились два бывших друга, Аттила и Аэций (первому предложила себя в качестве невесты рим ская принцесса Гонория, сестра Валентиниа на III, а второй был лучшим другом гуннов, среди которых долго жил и которых использовал в своей политике), явилась не послед ним великим сражением Рима против варваров, а очеред ным выяснением отношений среди самих варваров, некото рые из которых на тот момент случайно имели звание имперских федератов. Аттила возглавлял гуннов, остготов, бургундов, тюрингов, герулов, ругиев, гепидов и был в союзе с вандалами, частью аланов и франков, а Аэций вел в бой летов, арморикан, брионов, саксов, часть бургундов, аланов и франков, будучи в союзе с вестготами; это можно называть как угодно, но никак не сражением римлян с вар варами. Год 476 й от Рождества Христова, когда командир германских наемников Одоакр низложил равеннского императора Ромула Августула, лишь формально считается последним годом существования Западной Римской импе рии и тем более концом античности как таковой: некоторые имперские институции исчезли гораздо раньше, а некото рые античные институты существовали значительно позже этой даты. Но одно остается бесспорным: Рим, который так долго ассимилировал варваров, в конце концов сам был ассимилирован варварами, и можно думать, что социально психологические и ценностно идеологические факторы сыграли в этом не меньшую роль, чем военно политические и социально экономические.

Рим превратился из полиса гегемона в территориаль ную монархию благодаря поддержке, оказанной первым принцепсам популярами и провинциалами, и потому принцип melting pot не мог не стать краеугольным камнем имперской идеологии. Очень ярко это выражено в «Анна

лах» Тацита, который реконструирует спор сенаторов с императором Клавдием по вопросу о включении галлов в состав сената. «Многие утверждали, – рассказывает исто рик, – что Италия не так уж оскудела, чтобы не быть в состоянии дать сенаторов своему главному городу. <...> Или нам мало, что венеты и инсубры прорвались в курию, и мы жаждем оказаться как бы в плену у толпы чужезем цев? Но какие почести останутся после этого для нашей еще сохранившейся в небольшом числе родовой знати или для какого нибудь небогатого сенатора из Лация? Все заполнят те богачи, чьи деды и прадеды, будучи вождями враждебных народов, истребляли наши войска мечом».

Однако Клавдий не боялся этнокультурных различий – как настоящий монарх, он обладал иным типом идентично сти, позволявшим ему утверждать ценности толерантности и плюрализма: «Пример моих предков и древнейшего из них, Клавса, родом сабинянина, который, получив римское граж данство, одновременно был причислен к патрициям, убежда ет меня при управлении государством руководствоваться сходными соображениями и заимствовать все лучшее, где бы я его не нашел. Я хорошо помню, что Юлии происходят из Альбы, Порции – из Тускула, и, чтобы не ворошить древ ность, что в сенате есть выходцы из Этрурии, Лукании, всей Италии, и, наконец, что ее пределы были раздвинуты вплоть до Альп, дабы не только отдельные личности, но и все ее области и племена слились с римским народом в единое целое. <...> Что же погубило лакедемонян и афинян, хотя их военная мощь осталась непоколебленной, как не то, что они отгораживались от побежденных, так как те – чужестран цы? А основатель нашего государства Ромул отличался столь выдающейся мудростью, что видел во многих народностях на протяжении одного и того же дня сначала врагов, потом – граждан. <...> Пусть же связанные с нами общностью нра вов, сходством жизненных правил, родством они лучше при несут к нам свое золото и богатство, чем владеют ими раз дельно от нас! Все, отцы сенаторы, что теперь почитается очень старым, было когда то новым; магистраты плебеи появились после магистратов патрициев, магистраты лати няне – после магистратов плебеев, магистраты из всех про чих народов империи – после магистратов латинян. Устаре ет и это, и то, что мы сегодня подкрепляем примерами, также когда нибудь станет примером»511.

В этом император был, конечно, прав: каждый пример ассимиляции Римом разнообразных «чужих» становился прецедентом для бесконечных последующих инкорпора ций, и пока этот гигантский «плавильный котел» сохра нял способность переваривать свое разнородное содержи мое, политика открытых дверей рассматривалась как чуть ли не высшее воплощение «римской идеи». Даже авторы эпохи поздней Империи, когда теоретическая романиза ция все больше сменялась практической варваризацией, с достойным лучшего применения упорством продолжали воспевать интер , транс и суперэтнический характер рим ского сообщества. «Кто бы отважился отказать варварам в мудрости?»512 – этот вопрос Элиана звучал исключительно риторически для людей, которые сами были в подавляю щем большинстве потомками романизированных варваров

иусердно подбирали доказательства исконности и благо творности римской ксенофилии: «Я и сам убедился на основании прочтенной литературы и разнообразной молвы, – писал Секст Аврелий Виктор, – что город Рим возрос главным образом благодаря доблести чужестранцев

изаимствованным у других искусствам»513.

Целый список таких заимствований фигурирует у Афи нея, который, развивая подход Цицерона, хвалил римлян за интерес к чужому: «Сохраняя свое, отечественное, они наря ду с этим усваивали себе и те науки, которые некогда процве тали у покоряемых ими народов <...>. Узнав, например, от греков о машинах и осадных орудиях, они с помощью этих орудий разбили греков; финикийцев, изобретших корабель ное дело, они разбили в морском сражении. Подражали они и этрускам, которые сомкнутым строем вступали в рукопаш ный бой, а длинный щит заимствовали они у самнитян, мета тельное копье – у испанцев. И все, что они взяли у разных народов, они усовершенствовали. Подражая во всем поряд кам лакедемонян, они сохранили их лучше, чем те»514.

Что же касается доблести чужестранцев, благодаря кото рой «возрос» Aeterna urbs, то ее тем более можно и нужно использовать для его защиты, и вот Латиний Пакат Дрепа ний в панегирике Феодосию искренне радуется: «Под зна менами и предводительством военачальников римских шел бывший некогда враг Рима; он следовал за значками, про тив которых стоял раньше, и наполнял как воин города Паннонии, которые давно обезлюдил. Гот, гунн и алан

откликался на перекличке, стоял на часах и боялся отметки об отсутствии»515. Эту благостную картину несколько порти ло осознание того, что варваризация римской армии есть следствие и свидетельство отнюдь не растущей мощи, а про грессирующего упадка Рима. Клавдиан, скрепя сердце, соглашается: «Пусть будет так: раз в наших воинах застыла сила и они научились повиноваться расслабленным началь никам, пусть северные пришельцы отомстят за попранные законы, пусть варварское оружие придет на помощь рим скому позору»516. Позор, действительно, был очевиден: теперь не варвары стремились подражать римлянам, а римляне – варварам, и это стремление пронизывало и элиту, и массу. Тот же автор негодует против Руфина – первого министра при дворе малолетнего восточного императора Аркадия, который, как и любой другой римский политик данной эпохи, не мог обойтись без поддержки варваров, а это положение ко многому обязывало:

Сам же он, варваром быть желая даже наружно, Шел посреди, покрыв себе грудь рыжеющим мехом,

В сбруе, как гет, с огромным колчаном, с натянутым луком, Варварский вид приняв и варварский дух выдавая.

И не зазорно ему, блюстителю римских уставов, Консульскую сменить колесницу на гетский обычай!517

Но теперь «варварского» не стыдились – им гордились, примером чего могут послужить высказывания Авсония, бурдигальского ритора, ставшего воспитателем того самого императора Грациана, о любви которого к аланам и алан ским модам шла речь выше. «Кануло время отцов, что из Рима правили миром», – провозглашает этот «ведущий свой род от корня далеких вивисков» галло римлянин, упирая на то, что «Катоны даны не только старинному Риму»518. Если прежде даже италийцы, не говоря уже о провинциалах и потомках романизированных варваров, скрывали свое неримское происхождение, то Авсоний буквально им хва лится: в «Паренталиях» – цикле из 30 стихов, посвященных своим многочисленным родственникам и свойственникам, он детально прослеживает их галльские корни. «Эдуем был твой отец и тарбеллиянкой мать», – обращается он к своей родительнице, «в которой смешались две крови»; «Корни, Арборий, твои в стариннейшей эдуйской знати» – к деду по