Свои, чужие и другие. Монография

ру, послужила одной из причин становления капитализма и индустриального общества, так что они играли роль не пережитка, а, наоборот, зародыша нового общества и, в отличие от поздней, якобы вырожденческой мелкой бур жуазии, имели все возможности развивать свои интересы): «Этот класс, в действительности завидуя богатым и силь ным, способным наслаждаться жизнью, рационализиро вал свою неприязнь и зависть в терминах моральных тре бований, в убеждении, что эти высшие слои будут наказа ны вечным проклятием»31.

Нарциссизим, говорит Фромм, можно и нужно побеж дать, так как «цель человека – преодоление его нарциссиз ма», и «лишь тот, кто преодолел свой нарциссизм и может сказать: “Я есть ты”, способен любить пришельца и врага». Кроме традиционного гуманизма и научного критицизма, в качестве средства избежать вредных последствий нар циссизма предлагается принципиально его переориенти ровать: «Если предметом группового нарциссизма станет человечество, вся человеческая семья, а не отдельный народ, отдельная раса или отдельная политическая систе ма, вероятно, можно многого достичь»32. Возможно, это и так – хотя, если «Мы» станет все человечество, непонятно, кто будет исполнять функцию «Они»; на наш взгляд, надежды Фромма несколько утопичны.

Другими индивидуально психологическими фактора ми, которые, помимо нарциссизма, являются причиной деструктивной агрессии в межгрупповых отношениях, у анализируемого автора выступают садизм, некрофилия и инцестуальное влечение, которые в определенной комбина ции с социально экономическими и социально политиче скими условиями приводят к печальным последствиям. В «Анатомии человеческой деструктивности» Фромм дает критику инстинктивистских и бихевиористских концеп ций агрессии и развивает собственную теорию последней. Он начинает свою критику Лоренца (о концепции фрустра ции агрессии мы будем говорить отдельно) с того, что про тивопоставляет «доброкачественную» филогенетическую агрессию, представляющую собой импульс к атаке в случае возникновения опасности для жизни и служащую сохране нию рода, – «злокачественной», которая, в отличие от пер вой, присуща лишь поведению человека: «это деструктив ность и жестокость, которые свойственны только человеку

и практически отсутствуют у других млекопитающих; она не имеет филогенетической программы, не служит биоло гическому приспособлению и не имеет никакой цели». Фромм много раз повторяет, что «в противоположность всем другим млекопитающим человек – это единственный представитель приматов, способный испытывать удоволь ствие от убийства и созерцания страданий»; «только чело век подвержен влечению мучить и убивать и при этом может испытывать удовольствие. Это единственное живое существо, способное уничтожать себе подобных без всякой для себя пользы или выгоды». Соответственно, агрессив ность человека по сравнению с внутривидовой агрессией у животных имеет иную природу и объясняется другими – психологическими факторами, в отношении которых Лоренц некомпетентен, ибо «его понимание человека не выходит за рамки знаний среднего буржуа».

Нам трудно судить, насколько Фромм, в свою очередь, компетентен в этологии, когда отвергает «гидравлическую модель» Лоренца; его критика территориальной теории агрессии выглядит более убедительно (хотя тоже не без вопросов). Дальнейшая аргументация Фромма строится так: если человеческая агрессивность/деструктивность является следствием его биологической природы, то оче видно, что на ранних стадиях развития культуры, в перво бытных группах, равно как и у сегодняшних примитивных племен, степень агрессивности, воинственности должна быть выше, чем у цивилизованных народов. Однако имеют ся соображения, исходя из которых можно сделать прямо противоположный вывод: «В первобытных культурах низ кого уровня не было ни централизованной организации, ни постоянных командиров. Войны были большой редкостью, а о захватнических войнах не могло быть и речи. Они не вели к кровопролитию и не имели цели убить как можно больше врагов. <...> Драчливость не является врожденной чертой человека, и потому о воинственности можно гово рить лишь как о функции цивилизационного развития». У первобытных охотников не было частной собственности, классового деления, отношений эксплуатации и господ ства/подчинения, а «человеческие связи возникали на основе взаимодействия», так что необходимые для суще ствования института войны предпосылки отсутствовали (кровная месть, ритуализованные «социальные войны»,

охота за головами и т.п. – это, по мнению психолога, нечто иное). И только со становлением цивилизации ситуация кардинально изменилась – «институт войн можно считать открытием эпохи третьего тысячелетия до н.э.».

Фромм, проанализировав этнологические данные о 30 примитивных культурах, разделил их на три разряда: общества типа А – «жизнеутверждающие», в которых развит коллективизм, нет соперничества, зависти, жадно сти, тщеславия, а господствуют надежность и доверие; общества типа В – агрессивные, но не деструктивные, в которых доминируют индивидуализм, соперничество, иерархия, а мужская агрессивность и война считаются нор мальными явлениями; и общества типа С – «деструктив ные», в которых правят бал связанные с частной собствен ностью коварство, предательство, враждебность, жесто кость, агрессивность и воинственность – как внутри груп пы, так и по отношению к другим. «Главное качественное различие между общественными системами типа А, В, С состоит в том, – говорит Фромм, – что первые две системы являются жизнеутверждающими, в то время как система С по сути своей является жестокой или деструктивной, т.е. может быть названа садистской или некрофильской».

Это объяснение предполагает, что человеку свойственна агрессия двух видов – оборонительная, или реактивная, которая присуща и животным, и деструктивная – почти исключительно человеческая. Первая связана у человека с протестом против угнетения, ибо он по самой своей приро де стремится к свободе – «потребность в свободе является биологической реакцией человеческого организма <...> и потому опасность лишиться свободы вызывает такую же точно оборонительную агрессию, какую вызывает любая угроза витальным интересам индивида». Изменить биоло гическую основу этой «доброкачественной» агрессии нель зя, но можно снизить число провоцирующих ее факторов; это может быть достигнуто в обществе, в котором не будет господства, эксплуатации и классового деления, т.е. в неком светлом будущем – «настоящее снижение реактив ной агрессии возможно лишь тогда, когда вся система, известная нам за последние 6 тыс. лет человеческой исто рии, будет заменена на нечто принципиально иное».

Деструктивная злокачественная агрессия – это, в свою очередь, не норма, а исключение, связанное с понятиями

садизма и некрофилии. «Биофилия, – пишет Фромм, – это страстная любовь к жизни и ко всему живому; это желание способствовать развитию, росту и расцвету любых форм жизни, будь то растение, животное или идея, социальная группа или отдельный человек. <...> Этика биофила имеет свои собственные критерии добра и зла. Добро – это все то, что служит жизни; зло – все то, что служит смерти». Некрофилия (под эту категорию попадают все отрицатель ные характеристики, в т.ч. садизм) суть противополож ность биофилии, но это не две равновеликие силы, как считал Фрейд; человек от природы является биофилом, но в случае задержки развития становится некрофилом (это у Фромма своего рода антроподицея: зло есть умаление добра). Некрофил – это инвалид, нарцисс, который чув ствует свою изолированность и никчемность, который са моутверждается через деструкцию; в психоаналитических терминах «некрофилия представляет собой злокачествен ную форму анального характера, в то время как биофи лия – это полностью развитая форма “генитального” характера». Некрофилия не есть врожденное свойство, и ее можно избежать, если уничтожить эксплуатацию, манипулирование человеком и обеспечить возможность активного творческого развития.

Таким образом, в теории Фромма своеобразно перепле таются психоанализ, марксизм, руссоизм, этика «благого вения перед жизнью», историческая антропология и др. С нашей точки зрения, она вызывает ряд возражений: преж де всего, небезупречна критика этологического подхода. Многократно постулируемая Фроммом идея о том, что деструктивная агрессия присуща одному лишь человеку, им же самим частично опровергается в замечании, что «деструктивное поведение наблюдается только у ряда насекомых, рыб и птиц, а из млекопитающих – только у крыс». Но отнюдь не только крысы ведут себя деструктив но: так, известно, что некоторые хищники нападают на своих жертв и тогда, когда не охотятся и не защищаются, и несомненно, что убийство само по себе доставляет им удо вольствие. Если говорить о внутривидовой агрессии, то львы, гиены, гиеновые собаки, волки убивают членов свое го вида в ситуациях межклановой борьбы, вторжения на чужую территорию; и у хищников, и у приматов встреча ется инфантицид, когда уничтожается чужое или даже

собственное потомство. Деструктивная, в терминологии Фромма, агрессия присуща и наиболее близким в генети ческом отношении к человеку приматам – шимпанзе: в то время, как он утверждает, что «если бы человеческая агрессивность находилась на таком же уровне, как у дру гих млекопитающих (например, хотя бы наших ближай ших родственников – шимпанзе), то человеческое обще ство было бы сравнительно миролюбивым», у этих миро любивых шимпанзе описаны случаи, когда самцы одной группы объединяются и совершают набеги на территорию соседей, где подстерегают и убивают отдельных особей в моменты, когда те не могут оказать сопротивления33.

Неубедительно выглядят и выкладки Фромма относи тельно господства миролюбия в первобытном обществе и у некоторых примитивных этногрупп. Разумеется, в усло виях присваивающего хозяйства экономические причины военной деятельности были минимальными, а на догосу дарственном уровне развития отсутствовала возможность организации планомерных крупномасштабных военных операций; но существовали иные формы межгрупповой агрессии – например, та же кровная месть (наличие кото рой Фромм, кстати, признает и у обществ, характеризуе мых им как миролюбивые и жизнеутверждающие34). У групп, объединенных кровнородственными связями, и агрессия (военная деятельность) реализуется в тех же формах, причем у наименее развитых племен кровная месть не имеет пределов во времени, и только по мере социально экономической эволюции начинает ограничи ваться определенным числом поколений, регулироваться институтами посредничества и возмещения и т.д. Более того, не всегда миролюбие или воинственность определя ются развитием частной собственности и вообще социаль ным развитием – так, в литературе описано племя яга, весьма примитивное, но отличавшееся настолько высо ким уровнем той самой «деструктивной агрессивности», что в войнах яганов с конголезцами принимали участие и мужчины, и женщины, а собственных новорожденных они уничтожали, пополняя свои ряды за счет детей из других племен35.

То же самое касается связи агрессивности с патриарха том: по Фромму, для исключительно миролюбивых и не агрессивных обществ типа А, у которых отсутствует част

ная собственность, характерно и равноправие мужчин и женщин, в то время как агрессивные и деструктивные общества типа В и С характеризуются наличием частной собственности и доминированием мужчин. Однако в матриархальных (матрилинейных) обществах женщины были ничуть не менее воинственными, чем мужчины, мно гочисленные сведения о чем содержатся, например, в античных источниках: так, Геродот рассказывает о савро матках, что «вместе с мужьями и даже без них они верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинако вую одежду с мужчинами», при этом «девушка не выходит замуж, пока не убьет врага»36. То же самое сообщает о савроматских женщинах и Псевдо Гиппократ: «Их жен щины ездят на конях, стреляют из лука и бросают копья с коня, и ведут войну с врагами, и это до тех пор, пока оста ются девицами, и не прежде слагают девство, как не убьют трех врагов <...>. Избравшая себе мужа перестает ездить на коне, пока не настанет необходимость в общем походе на войну»37. В сочиненном Николаем Дамасским и сохра ненном Стобеем «Собрании замечательных обычаев» можно прочитать, что у савроматов, которые «женщинам подчиняются во всем, словно госпожам», «девушку соче тают браком не раньше, чем она убьет мужчину из числа врагов», а о скифах галактофагах сообщается, что «их женщины не менее воинственны, чем мужчины; когда нужно, они воюют вместе с последними»38. И, надо ска зать, эти сведения античных авторов вполне подтвержда ются археологическими данными: в захоронениях савро матов, массагетов, исседонов Поволжья и Приуралья VI– IV вв. до н.э. 20% женских погребений содержат оружие – наконечники стрел, мечи, копья, а также предметы кон ской сбруи39.

Наконец, рядом авторов действительно описаны этно группы, у которых понижена внутригрупповая агрессив ность и культивируется миролюбие, что, однако, вовсе не исключает ни ссор, ни убийств внутри группы, а в меж групповых отношениях никакого миролюбия не наблюда ется в принципе, так что это свидетельствует скорее о переориентации агрессии вовне, чем об ее отсутствии40.

Главный же недостаток концепции Фромма, на наш взгляд, заключается в неправомерном перенесении психо аналитических характеристик индивида на общественные

группы: объяснение причин межгрупповой агрессии таки ми понятиями, как некрофилия, нарциссизм, злокаче ственный инцест, садизм и др. представляется нам сколь неизбежным, столь и неадекватным результатом жесткого следования установкам номиналистского/атомистско го/индивидуалистского дискурса. Психоаналитическая традиция чрезвычайно богата, и анализировать взгляды и концепции других ее представителей под углом зрения вышеназванной проблематики можно долго, но у нас нет такой необходимости, так как методологический индиви дуализм, с которым мы сейчас ознакомились, есть родовое свойство этой традиции. В подтверждение приведем один пример, относящийся уже не к классикам, а к современни кам – «психогенную теорию истории» Л. Демоза (Де Моза), который выводит происхождение войны из психи ки даже не индивида, а человеческого плода, из воспоми наний внутриутробной и перинатальной жизни, повергаю щих общество в желаемое состояние фетального транса. Вот как это выглядит:

«По мере роста все более ощущается недостаток места, и требуется все новое физическое пространство, которое приобретается через расширение территории <...>.

Другие группы рассматриваются как питающая мать или как высасывающая кровь, отравляющая плацента <...>.

Суть отношения к высасывающей кровь, отравляющей плаценте – ответное стремление сосать из нее кровь и отравлять ее <...>.

Первоначальная цель любой группы – сохранение чре ва среды, хотя бы и ценой жизни индивидов, составляю щих группу <...>.

Индивиды связаны с лидером пуповинами, посредством которых то лидер питает индивидов, то наоборот <...>.

Группы связаны пуповинами с другими группами, пла центами, и вынуждены отчаянно бороться за “жизнен ность”, проистекающую из их взаимоотношений <...>.

Любой непорядок в чреве среде – это всегда вина отрав ляющей плаценты, и в ответ на нее начинает “оказываться давление” специально, чтобы навредить <...>.

Когда групповая фантазия невредимого чрева окруже ния терпит неудачу... группа начинает неотвратимо ска тываться к групповой фантазии войны рождения <...>.

Во время осуществления групповой фантазии войны рождения группа нагнетает в плаценту лидера ощущение переполненности, удушья, угрозы голодной смерти <...>.

Группа начинает войну, чтобы преодолеть ужас беспо мощного положения ребенка, попавшего в ловушку – родовой канал. С этой целью устраивается садомазохист ская оргия, в ходе которой “пробивается путь наружу” из материнского тела <...>.

Когда группа окунается в войну рождение, соседи тоже чувствуют себя втянутыми в схожее состояние фетального транса <...>.

После успешного завершения войны группа чувствует себя “возродившейся” и переживает период оптимизма и энергичного сотрудничества <...>»41

С настолько, мягко говоря, экстравагантной «психоис торической» концепцией автору находящейся в руках читателя книги, сама проблематика которой побуждает его симпатизировать скорее социальному реализму, неже ли противоположной парадигме, даже не хочется спорить (на языке вертятся чересчур энергичные эпитеты), да это и не входит в нашу задачу; отметим лишь, что это яркий пример того, что может получиться при рассмотрении индивидуальной психики в качестве определяющего фак тора социальной жизни.

Из той же установки на анализ агрессии как следствия определенных феноменов психологии индивида исходит необихевиористская концепция фрустрации. В бихевио ризме поведение людей интерпретировалось как реакция на стимул (через промежуточные переменные); агрессив ное поведение, таким образом, выступало как реактивное, вызванное внешним стимулом. В качестве такого стимула в классической работе Д. Долларда и его коллег «Фрустра ция и агрессия» рассматривалась фрустрация – психиче ское состояние, вызываемое трудностями или препят ствиями, возникающими на пути достижения цели или решения задачи, ощущение блокирования целенаправлен ного действия. Утверждалось, что «наличие агрессивного поведения всегда предполагает существование фрустрации и, наоборот, существование фрустрации всегда ведет к некоторой форме агрессии»42. Однако дальнейшие исследо вания показали, что фрустрация не всегда вызывает агрес сию: одни факторы увеличивают возможность агрессивной

реакции, другие снижают. Так, если причины фрустрации понятны, если ее можно объяснить объективными факто рами, она не ведет к агрессивной реакции; с другой сторо ны, агрессивность возрастает в случае, если фрустрируе мый человек близок к осуществлению своей цели (чем дольше ожидание, тем вероятнее агрессия), если фрустра ция оказывается неожиданной, если фрустратор имеет возможность не совершать блокирующие действия, если в поле зрения фрустрируемого находится оружие (провоци рующий стимул) и т.д.

Л. Берковиц предложил новое понимание связи фру страции с агрессией: фрустрация не вызывает агрессивное поведение автоматически, она вызывает эмоциональную предрасположенность, готовность к реакции раздраже ния, гнева, озлобления и т.п.; возможность реализации агрессии зависит от ряда факторов. Берковиц ввел в тео рию фрустрационной агрессии понятие относительной депривации – неосуществленного ожидания, т.е. ощуще ния или понимания индивидом того, что он имеет меньше, чем заслуживает, чем мог ожидать и/или меньше того, что имеют похожие на него люди. По его мнению, «человек испытывает депривацию, если он безнадежно лишен чего то такого, что обычно считается привлекательным или желанным; но только тогда он может считаться фрустри рованным, когда он уже предвкушал удовольствие от обла дания объектом своего желания, но его ожидания не сбы лись»43. Концепция относительной депривации оказалась эффективной для объяснения определенной категории проявлений групповой агрессии; дело в том, что относи тельную депривацию могут испытывать не только индиви ды, но и группы, при этом объектом агрессивной реакции может стать не конкретная личность, а любой индивид, ассоциируемый с ней по ряду признаков – прежде всего по групповой (этнической, стратификационной и др.) при надлежности. Тем не менее и в таком виде теория фрустра ции объясняет не агрессию в межгрупповых отношениях, но, скорее, межгрупповые аспекты поведения индивида: речь идет не о взаимодействии групп, а о действиях инди вида44.

Эта черта свойственна и некоторым другим концепциям, так или иначе связанным с объяснением агрессии. А. Бан дура разработал теорию социального научения агрессии:

люди, особенно дети, перенимают последнюю как модель поведения, наблюдая за другими людьми, поэтому важную роль в усвоении такого поведения играют примеры агрес сии, присутствующей в семейной жизни, различных суб культурах, а также средствах массовой информации. Осо бенно важным в этом отношении представляется агрессив ное поведение старших в семье, так как дети, родители которых часто применяют наказания, в дальнейшем столь же часто используют агрессивные формы поведения в своих отношениях с другими людьми45.

К тому же выводу приводит концепция авторитарной личности, разработанная Фроммом и Хоркхаймером и эмпирически верифицированная Т. Адорно. Авторитарная личность – это тип личности, которому свойственны кон серватизм, жажда власти, конформизм, стереотипность мышления и другие негативные характеристики, в т.ч. агрессивность. Это тот самый фигурирующий в «Бегстве от свободы», да и в других работах Фромма, мелкий буржуа, который в результате распада в массовом обществе тради ционных социальных связей страдает от свободы и одино чества, компенсируя это самоутверждением за счет мень шинств и самоидентификацией с вождем. Проведенное в США полевое исследование показало, что характеризую щая авторитарную личность ригидная система социаль ных установок является результатом слишком строгого воспитания в семье, когда доминантное поведение родите лей приводит к вытеснению враждебности и агрессии по отношению к ним у ребенка, который, став взрослым, вымещает на представителях внешних социальных групп (других этносов, меньшинств, политических оппонентов и т.п.); агрессия смещается с подавляющей человека власти (аналог роли грозного отца, к которому испытывают амби валентный комплекс любви/вражды) на безвластные груп пы46. Понятно, что эта теория не может служить универ сальным объяснительным средством в силу того, что дале ко не во всех культурах существуют мононуклеарные семьи, в которых отцы берут на себя функции воспитания, но с уровнем поведенческой агрессивности это не коррели рует.

В некоторой степени сходные данные были получены в опытах Курта Левина, где сравнивалась психологическая атмосфера в детских группах с разным стилем руководст

ва – авторитарным, демократическим, нейтральным. Было установлено, что в авторитарной группе, где руково дитель подавлял инициативу детей и все члены группы имели пониженный статус, господствовали враждебные, индивидуалистические отношения. «Каждый ребенок ста новился потенциальным врагом всех остальных детей, – указывает Левин, – и силовые поля детей ослаблялись друг за счет друга, вместе того чтобы усиливаться вслед ствие кооперации. Объединяясь в нападках на кого то из членов группы, остальные дети могли повысить свой ста тус посредством агрессивного давления, и для них это был единственный способ повышения статуса». Иными слова ми, в авторитарной группе сразу появились «козлы отпу щения», на которых остальные вымещали свою подавлен ную руководителем агрессию. Еще интересней тот зафик сированный в экспериментах факт, что при авторитарном стиле руководства, в отличие от демократического, группа гораздо меньше связана кооперацией и лишь в малой сте пени воспринимает себя как «мы»: «“Мы ориентирован ные” заявления в демократической обстановке имели место вдвое чаще, тогда как при авторитарном руководстве преобладали “я ориентированные” заявления». Чувство «мы» более характерно для демократической, чем для авторитарной группы; кроме того, «было установлено, что развитие чувства “мы” приводит к уменьшению напряже ния и конфликтности»47.

Однако последнее происходит внутри самой группы: речь снова идет о межличностных, внутригрупповых, а не межгрупповых взаимодействиях, поэтому снижение агрессивности в демократической группе Левина можно было бы интерпретировать и иначе – как вынесение агрес сии за ее пределы, ибо наличие сильного «мы чувства» указывает и на существование столь же выраженного чув ства «они». Но в рамках данной концепции (как и рассмо тренных выше), ориентированной на анализ межиндивид ных отношений, это не учитывается.

Интересную критику понятия агрессии дает создатель теории «логотерапии» Виктор Франкл. И биологическая интерпретация агрессии по Лоренцу, и психологическая по Фрейду, по его мнению, неудовлетворительны для объяснения человеческого поведения, так как не учитыва ют отношения личности к другим личностям и к самой

себе. Он не отвергает самого понятия агрессии, равно как и этологических, психоаналитических и бихевиористских трактовок причин ее возникновения, но доказывает, что «это не человеческое и не личностное понятие» неприме нимо к объяснению поведения человека. «Разумеется, в человеке существуют агрессивные импульсы, интерпрети руем ли мы их как наследие, доставшееся нам от до чело веческих предков, или как нечто реактивное в духе психо динамических теорий, – пишет Франкл. – Однако на чело веческом уровне агрессивные импульсы никогда не суще ствуют в человеке per se, а всегда как нечто, по отношению

кчему он должен занять определенную позицию, по отно шению к чему он постоянно занимает определенную пози цию, выбирает ли он отождествление себя с ними или отде ление себя от них. В этом случае значимо личное отноше ние к безличным агрессивным импульсам, а не сами эти импульсы»48. Таким образом, Франкл отправляется от личности и личностью ограничивается; но в какой мере личностная рефлексия определяет эмоции, мысли и поступки человека в составе группы, противостоящей дру гим – вопрос остается открытым.

Межгрупповые отношения являются предметом анали за в рамках реалистических (приближающихся к позиции социального реализма) направлений собственно социаль ной психологии, при этом речь идет не столько об агрессив ном поведении, сколько о взаимодействии и особенно о связанных с ним социальных представлениях (интерак ционистский и когнитивистский подходы). Социальная психология изначально формировалась как дисциплина, изучающая закономерности поведения и деятельности людей, включенных в различные социальные группы, а также социально психологические особенности функцио нирования этих групп и личности в них. Одним из первых

кисследованиям в рамках данной программы обратился немецкий психолог Вильгельм Вундт; он настаивал на необходимости социоцентрического подхода, указывая, что «в истории человеческого общества первым звеном бывает не индивидуум, но именно сообщество их». Обще психологические процессы, считал Вундт, несводимы к индивидуальной психологии, поэтому необходимо изучать психологию человеческих групп; душа народа ничуть не менее реальна, чем душа индивида. «Почему бы не рассма

тривать с точки зрения актуального понятия о душе общие образования представлений, чувствования и стремления как содержание души народа, на том основании, на кото ром мы рассматриваем наши собственные представления и душевные движения как содержание нашей индивидуаль ной души; и почему этой “душе народа” мы должны при писывать меньшую реальность, чем нашей собственной душе?»49, – писал Вундт. Он считал, что предметом изуче ния этнопсихологии должны стать язык, мифы, обычаи, выступающие эквивалентами, соответственно, предста влений, чувств и воли в индивидуальной психологии; в итоге получался своего рода синтез психологии и этногра фии. (В новом виде эта традиция возродилась в современ ной этнической психологии, трактующей народ этнос как социально психологический феномен: «Этнос есть явление социально психологическое, оно социально по основе свое го возникновения и психологично по сущности»50. А неко торые авторы вообще пишут, по сути, о душе народа – так, А.К. Гуц считает, что «коллектив, составляющий этнос, объединен на уровне подсознания»51.)

Новым подходом в социальной психологии стало изуче ние психологии масс, связанное с именами С. Сигеле и осо бенно Г. Лебона. В своей «Психологии народов и масс» Густав Лебон доказывал, что толпа – это, с одной стороны, агрегат индивидов, с другой стороны, действует она бессоз нательно, представляя собой духовное, т.е. психологиче ское единство и выступая как своего рода единое существо (можно сказать, что индивид в толпе есть не более, чем ее функция). Толпе свойственно «религиозное чувство», одной из составляющих которого являются фанатизм и нетерпимость; толпа нетерпима к отличающимся от нее, что служит источником агрессии52.

К интересным выводам пришел в своих исследованиях Уильям Мак Дугал. Он объяснял социальное поведение человека с помощью понятия инстинкта или порыва («гормэ» – греч. побуждение, стремление, порыв): человек наделен витальной энергией, которая разряжается в инстинктивных стремлениях к удовлетворению биологи чески значимых целей, при этом те или иные инстинкты определяют одновременно поведенческие акты и эмоцио нальные переживания (инстинкт борьбы – эмоции страха и ярости, инстинкт стадности – чувство принадлежности,

и т.п.). С другой стороны, Мак Дугал оперировал и пред ставлением о сверхиндивидуальной – национальной или групповой – душе. Главное же – он обратил внимание на вытеснение межиндивидуальной борьбы в сферу межгруп повых отношений, и так как борьба между группами есть форма разрядки энергии соответствующего инстинкта, то сама по себе она, с точки зрения ученого, не имеет эконо мических и политических причин*. «Замена индивидуаль ной борьбы коллективной всего яснее обнаруживается у диких народов, живущих небольшими, хорошо организо ванными общинами, – пишет Мак Дугал. – В таких общи нах легко подавляется индивидуальная борьба и даже выражения личного гнева; причем импульс драчливости находит исход в постоянной междуусобной войне общин, отношения которых не регулированы законом. Обыкно венно в этих войнах между племенами не преследуется никакой выгоды, но зато они нередко кончаются ослабле нием и даже уничтожением целых селений и племен. Эта постоянная война, подобно шумной драке здоровых детей, по видимому, обусловливается всецело непосредственным проявлением инстинкта драчливости. При этом не ищутся никакие материальные выгоды»53.

В 20–40 е годы XX века в психологии господствовали психоаналитические, бихевиористские и гештальтпсихо логические подходы, в рамках которых, как мы уже отме чали, социально психологические феномены редуцирова лись к психологии индивида. Исключением в этом ряду стала концепция Джорджа Герберта Мида, получившая (впоследствии) название символического интеракциониз ма. По Миду, совокупность взаимодействий индивидов определяет собой и общество, и социального индивида так, что сам акт взаимодействия воспринимается его участника ми как реальный, лишь будучи опосредован значением. Тождественность значений в опыте действующего и вос принимающего (воспринимающих) действие дает возмож ность принять роль другого, других или «обобщенного дру гого», так что в этом процессе физический субъект стано вится «социальным Я». «Я» по самой своей природе

* Можно заметить, что взгляды Мак Дугала напоминают гидравлическую теорию агрессии Фрейда и Лоренца.

К другому направлению относятся социально кон структивистские и социально когнитивистские концеп ции, где основное внимание уделяется тому, как создают ся и функционируют представления, из которых кон струируется социальный мир. Этот подход распространен

ив социальной психологии, и в социологии; основная его установка сводится к тому, что люди живут не в мире, а в мире своих представлений о нем. Сам этот групповой мир бессознательно конструируется при том, что создающие его и живущие в нем люди наивно уверены в его естествен ной реальности, что служит одним из источников непони мания и конфликтов как между индивидами, так и между группами58.

Можно заметить, что конструктивизм генетически свя зан с интеракционизмом. Авторы знаменитой книги «Социальное конструирование реальности» Питер Бергер

иТомас Лукман, указывая на то, что в своих построениях они отправляются от посвященной анализу повседневного знания и деятельности феноменологической «понимаю щей социологии» А. Шюца, в то же время утверждают: «Наши социально психологические предпосылки, особен но важные для анализа интернализации социальной реальности, в значительной степени обусловлены влияни ем Джорджа Герберта Мида и его последователей, предста вляющих школу так называемого символического инте ракционизма в американской социологии». Но речь здесь идет, конечно, совсем о другом.

«Человек биологически предопределен к конструирова нию мира, в котором он живет с другими, – утверждают Бергер и Лукман. – Этот мир становится для него домини рующей и определяющей реальностью». Наиболее реален мир повседневной жизни, предстающий взаимодействием типизаций (социальных ролей, образцов поведения); он конструируется знаковыми системами и институционали зируется через хабитуализацию («опривычивание»), седи ментацию («осаждение» – выработка социального опыта), традицию (передача опыта) и реификацию (овеществление социальной реальности). Социальная реальность леги тимируется, приобретая характер когнитивного импера тива, при этом высшим уровнем легитимации выступает символический универсум, который «понимается как матрица всех социально объективированных и субъектив

но реальных значений; целое историческое общество и целая индивидуальная биография рассматриваются как явления, происходящие в рамках этого универсума». Взаимодействие разных обществ в этом плане представля ет собой столкновение символических универсумов, кон фликт определений реальности; естественно, что в ходе этих стычек с иным социумом, «считающим наши опреде ления реальности невежественными, безумными или абсо лютно греховными... альтернативный универсум другого общества со всевозможными оправданиями будет воспри ниматься как низший по сравнению с нашим собствен ным»59.

Таковы некоторые из интеракционистских и когнити вистско конструктивистских концепций социальной пси хологии; однако наибольший интерес для нашей темы представляют данные конкретных экспериментальных исследований, осуществленных в рамках того и другого подходов. Исследование межгрупповых интеракций было реализовано в полевых экспериментах Музафера Шерифа. В бойскаутский лагерь заезжали незнакомые друг с другом мальчики одного возраста, расы и класса, для которых организовывались общелагерные мероприятия; в этих условиях естественно возникали межличностные отноше ния знакомства и дружбы. Затем скаутов делили на две группы так, что друзья оказывались в разных группах, которые размещались в отдельных коттеджах. Лагерная жизнь теперь организовывалась для каждой группы отдельно. В ходе совместных игр, походов, трудовой дея тельности вырабатывались навыки внутригрупповой кооперации, создавались групповая символика, ритуалы, жаргон и т.д.; в результате члены одной группы стали про являть склонность ставить последнюю выше другой. Затем между двумя группами устраивались разного рода сорев нования, победить в которых и получить коллективные или индивидуальные призы могла только одна из них, а проигравшая не получала ничего (т.н. «игра с нулевой сум мой»). В результате между группами сложились кон фликтные и откровенно враждебные отношения, сопро вождавшиеся агрессивными действиями вплоть до драк. Выяснилось, что прекращение соревнований не вело к сни жению межгрупповой изоляции и враждебности; в бескон фликтных ситуациях, при отсутствии межгрупповой кон