Люциферов бунт Ивана Карамазова. Судьба героя в зеркале библейских аллюзий

кретные механизмы действия той лжи, при помощи которой ему удалось ввести в соблазн и увести за собой ангельские существа. Достоевский же сосредоточился как раз на конкретике, на подробностях обретения люциферианцем XIX века изощренного искусства надругательства над стихийным добротолюбием одних и духовной нестойкостью других. Конечно, было бы крайне интересно и полезно, поучительно узнать, как именно далась Люциферу его победа. Но об этом нам, к сожалению, ничего не известно.

Переакцентировав свое внимание, посвятив себя художественному осмыслению самого процесса превращения и извращения души люциферичеcкого героя, Достоевский не мог, конечно же, и в этом избранном им режиме ведения сюжета (рассказа о вознесении и падении гордого существа) не сообразовываться в своем особом интересе, разгляде и уяснении внутреннего мира Ивана Карамазова (во всей по возможности многосоставности его) с библейским интертекстом, не мог отказаться от принципиального и последовательного аллюзирования, соотнесения своих построений с историей Люцифера.

Принципиальная верность Достоевского логике эксплуатируемого библейского сюжета, метафизической именно логике отнюдь не обрекала его на прямолинейные моралистические повторы. В романе русского писателя «вечный сюжет» о Люцифере явился читателю в новом обличии, в чрезвычайно усложненной версии: Иван Карамазов представлен нам не на метафизических просторах, не в надмирной отвлеченной логике, а в самой что ни на есть живой погруженности в бесконечно «подробную» действительность. В ней он, люциферианец XIX уже века христианской эры, а не далеких доисторических времен (подробности которых давно стушевались и ознаменовываются теперь для нас только общими формулами, в этой, как мы ее назвали, «подробной» действительности он Люцифер Нового времени), обречен «вязнуть» в бесконечных перипетиях и даже дрязгах скудной, но по-своему всесильной и порабощающей обыденной жизни. Для Ивана Карамазова такой жизнью оказалась удручающая эмпирика существования «мирского града» Скотопригоньевска вкупе с примыкающем к нему монастырем.

Обращая особое внимание на принципиально важное, с нашей точки зрения, и весьма продуктивное пристрастие автора «Карамазовых» к конкретике, мы полагаем недопустимым сводить эту мысль только к общим пред-

ставлениям о тяготении всякого реализма к конкретике. Достоевский, как давно известно, не простой реалист, он реалист в особом, «в высшем смысле», реалист «фантастический». Суть этих определений особого реализма писателя вполне выяснилась и с достаточной определенностью была квалифицирована современной достоевистикой. Подключаясь к сложившейся традиции, которая связывает особый характер реализма Достоевского с его религиозно-философскими, метафизическими устремлениями и интересами, мы находим необходимым договорить до конца подобные указания: реализм Достоевского был особым именно в силу его капитальной детерминированности библейскостью мысли писателя, библейскостью настолько органичной, что она заявляет себя (притом, что особенно дорого, без специальной заботы художника об этом) в любых ситуациях. Показателен в этом смысле и тот исход встречи и спора в келье старца, о котором мы не договорили, покинув на время место напряженного диспута.

Означенный исход оказался для Ивана полной неожиданностью. Его страшно озадачила проницательность Зосимы. Менее всего ожидал Иван, что живейший интерес к его статье сменится еще более глубоким интересом к самой его личности. Непредсказуемые вопросы старца и последовавший за ними беспощадный вывод о том, что Иван, скорее всего, сам склонен к безверию, поставили под вопрос и ту идею, которую он «охотно и простодушно» излагал заинтересованным слушателям. Все его писания о Церкви и церковном вопросе в глазах действительно серьезных людей выглядят теперь недорого стоящей забавой, всего лишь претенциозными «светскими спорами». Для Достоевского же, знавшего высокую библейскую правду и логику Зосимы отнюдь не формально, этот удручающий результат был как раз совершенно закономерен. Для автора, давно уже усвоившего, уроднившего себе библейскую меру вещей, кунштюки Ивана Карамазова наперед выглядели обреченными на конфуз и фиаско.

Иван в этой неожиданной для него ситуации сбит с толку и смущен. Вот почему «с какою-то необъяснимою улыбкой» смотрит он на Зосиму и механически «продолжает странно спрашивать» (14, 65), пытаясь, по видимому, психологически реабилитировать себя. Для участников же беседы стало совершенно очевидным, что он, по

верному замечанию старца, ведет двойную игру, «забавляется — и журнальными статьями и светскими спорами, сам не веруя своей диалектике...» (14, 65). Нужно сказать больше: Ракитин, который был свидетелем этой дискуссии и «внимательно вслушивался» и вникал в разговор (по слову рассказчика он был взволнован не меньше, чем Алеша), пришел к выводу, что Иван не просто забавляется, упражняясь в диалектике, — за всем за этим стоит у него заведомый расчет. После беседы в келье старца Ракитин подошел к Алеше и в крайнем раздражении заявил: «Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается — брат твой этот, Иван» (14, 75).

Вне всякого сомнения, у Ивана Федоровича и в самом деле есть определенный расчет. Написав и опубликовав богословскую статью, он вовсе не шутил только; напротив, Иван вполне серьезно пытался изложить свою концепцию взаимоотношений Церкви и государства и свои представления о способах достижения того идеала, когда «церковь... заключит сама в себе все государство» (14, 56).

Всвоем неверии он более чем серьезен, но, к сожалению, свою мысль о дальнейшем развитии христианского общества герой утверждает на позитивистских основаниях. Именно эту опасную логику сразу же уловил отец Иосиф.

Всогласии с ней построение справедливого общества мыслится отнюдь не в рамках подлинно христианского понимания сути проблемы. По верному замечанию известного литературоведа А. М. Буланова, Иван строит свою теологическую аргументацию в режиме «негативной диалектики»156, и у нас, как это ни парадоксально, есть основания полагать, что не столько автор «Основ церковно-общественного суда», с которым полемизировал в одной из своих статей Иван, сколько он сам (герой Достоевского) «уже прямо идет против Церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее» (14, 58).

Будучи «эксцентриком и парадоксалистом» по существу, он оказывается в состоянии излагать свою точку зрения настолько осторожно и взвешенно, что очень нелегко вычленить в его формально безупречных размышлениях

156Буланов А. М. «Ум» и «сердце» в русской классике. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1992. С. 93.

«идею о двух концах». Между тем она, о двух именно «концах» идея, заведомо присутствует в риторических хитросплетениях Ивана. Известной неуловимостью идея эта обязана самому своему происхождению: она порождена той как раз идеологической неопределенностью, из которой мучительно ищет выхода ее автор. По существу, как пишет Р. Л. Джексон, Иван пал «жертвой фатальной логики своей позиции: абсолютно веря в конкретную, как бы ежедневно-ритуальную взаимозависимость веры и добродетели, но не обладая личной верой в бессмертие, он приходит к интеллектуальному положению, согласно которому „все дозволено“»157.

Как бы то ни было, продираясь сквозь все словесные завалы, нагромождаемые Иваном, можно подвести некий предварительный итог. Именно неверие героя, выросшее из роковой раздвоенности его личности, побуждает его к амбициозному постулированию новых, альтернативных идей, которые, как кажется Ивану, будут наиболее органично и адекватно отражать подлинный идеал «церкви Христовой», — идеал, который «замутился» (в особенности в том, что касается «почти языческого» взгляда церкви на преступление) и теперь не вполне ясен. Не в первый раз указывая на драматический характер опытов пошатнувшегося сознания, мы, тем не менее, не можем не согласиться с пусть и несколько прямолинейно сформулированной оценкой М. М. Дунаева. Радение Ивана о благе Церкви, государства, суда, на взгляд исследователя, не что иное, как сознательный «обман», следствием которого «становится спор о Церкви, когда одну и ту же проблему православный монах видит в ее православной полноте, а мирской человек способен распознать только в поверхностном и соблазнительном облике»158.

Этот «поверхностный и соблазнительный облик» застит, что называется, свет Ивану, свет истинной церковности. Последняя не ведома ему, поэтому он обречен иметь дело единственно с поверхностным и соблазнительным обликом, каковой и есть не что иное, как только плод его собственных не до конца продуманных, хотя и бурно пере-

157Джексон Р. Л. Проблема веры и добродетели в «Братьях Карамазовых» в Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1991. Т. 9. С. 125.

158Дунаев М. М. Указ. соч. С. 478.

Цель, стало быть, у Ивана была, и была эта цель не дурная. Ему хотелось «облагодетельствовать» человечество. Но к этому намерению примешалось непомерное тщеславие, каковое извратило и убило все. Страшное тщеславие превратило мечту в расчет.

Расчет этот далеко не сразу стал ясен даже для самого Ивана, и уж тем более он почти неуловим для участников спора в келье. Но расчет, именно расчет, несомненно, был,

ив последующих книгах романа (в особенности, в «Pro и contra») это обнаружится со всей очевидностью. Впрочем, уже здесь, на «сходке» у Зосимы, в своего рода экспозиции (для читателя), мы видим и слышим Ивана, излагающего весьма сложную и противоречивую философскоисторическую концепцию.

Она, как мы помним, была неоднозначно воспринята слушателями, но в ходе беседы так или иначе выяснилось, что Иван формулирует некие высокие, как ему представляется, идеи о реформировании сложившейся системы взаимодействия церкви и государства. Формулирует Иван свои идеи достаточно сбивчиво, поскольку сам и верит

ине верит в то, что говорит. Тем не менее он упорно устремляет свою мысль к чаемому результату. Но беда героя, катастрофическая его слабость, несостоятельность в том, что он мыслит осуществление этих созидательных, с его точки зрения, идей как спасение несовершенного общества, а потому обрекающего его базироваться не на библейском фундаменте и не на его предпосылках, а на критериях одного только здравого рассудка. Это точно уловил исследователь И. И. Лапшин, заметивший, что мечтой Ивана была не мысль о поглощении государства церковью, а «скорее как раз обратная — поглощение церкви государством»160.

Скитские монахи не сразу уловили в размышлениях Ивана прямые и очевидные искажения церковного учения, хотя, как нам кажется, их должен был бы насторожить уже тот факт, что в свое время статья вызвала «аплодисменты» не только у людей верующих, но и у атеистов. Этот их промах можно объяснить, с одной стороны, поведением Ивана, который повел себя в келье старца достаточно тактично

160Лапшин И. И. Как сложилась легенда о великом инквизиторе в

О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов: Сб. ст. М.: Книга, 1990. С. 379.

Повествование принципиально транспонируется (буквально на наших глазах), подключаясь к сети с высоким метафизическим напряжением. Мы бы сравнили этот эффект с тем, что наблюдается в реторте с инертным газом, когда через него пропускают электрический ток. Все в «Братьях Карамазовых» начинает «светиться» и «накаляться». В разной степени отчетливо или смутно, но даже и сами участники событий начинают чувствовать, подозревать, что с ними происходит нечто большее, гораздо более страшное, чем виделось и видится им эмпирически, на поверхности обыденности. Со временем, задним числом, практически всем героям романа открылось, как неумолимо дело шло к ужасному результату (апокалиптическому по своему масштабу и сути). Но все это открылось лишь потом. Точно так же и читателю только по прочтении всего романа становится понятно, что и чего в самом деле стоило во всей массе подробностей «накапливавшегося» обвала, о котором мы вместе с героями не подозревали до поры до времени, что обвал-то именно и «накапливается».

В«бесхитростном» (житейски наивном, эмпирическом) восприятии событий, которые несли их в непредугаданную перспективу, герои во внутрисюжетной логике не знали, каким ужасом кончится дело. А знай они это, от многих страшных мелочей обыденного жизненного потока уклонились бы! Но они не знали, и потому каждый (!) рубил свой сук под собой, сжигал мосты, «наддавал жару», подымал давление (вносил свой вклад) в закипавшем котле страстей, не подозревая, что вот-вот «рванет». Все это, конечно, делалось без намерения, но делалось. Очень порусски делалось, по-карамазовски. Достоевский, разумеется, все знал наперед, и он-то, конечно, видел и нам показывал, что герои играют в опасные игры (у каждого своя, но все смертельные), не ведая, что творят.

Вэтом неведении, можно сказать, «детском» простодушии и нетерпении герои торопят события, ведущие их

ккатастрофе. Такой именно характер процесса удостоверяется эпизодом, который следует сразу за «сходкой» в келье. Там у старца Иван Федорович вынужден был как бы оправдываться — не показать себя безбожником; но в тот же день, в доме отца своего, на свободе, так сказать, без церемоний он уже совершенно откровенно утверждает прямо противоположное. Его не смущает тот факт, что Федор Павлович, задающий назойливые, не суетные вопросы о

Боге, всего несколько часов тому назад был не только свидетелем сыновних речей, но и активным участником дискуссии. Однако, как выясняется, для Ивана мнение отца о нем ровным счетом ничего не значит. Он не тушуется, когда Федор Павлович грозится «поймать» его.

«– ...И тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Хочешь, поймаю, — напирает захмелевший папаша. — Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. А всетаки: есть Бог или нет? Только серьезно! Мне нужно теперь серьезно.

–Нет, нету Бога.

–Алешка, есть Бог?

–Есть Бог.

–Иван, а бессмертие есть, ну там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое?

–Нет и бессмертия.

–Никакого?

–Никакого.

–То есть совершеннейший нуль или нечто? Может быть, нечто какое-нибудь есть? Всё же ведь не ничто!

–Совершенный нуль.

–Алешка, есть бессмертие?

–Есть.

–А Бог и бессмертие?

–И Бог, и бессмертие. В Боге и бессмертие.

–Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? Я в последний раз!

–И в последний раз нет.

–Кто же смеется над людьми, Иван?

–Черт, должно быть, — усмехнулся Иван Федорович.

–А черт есть?

–Нет, и черта нет» (14, 123–124).

Ответы Ивана обнаруживают очевидную непоследовательность, они явно не согласуются с идеями, прозвучавшими на «сходке» у старца Зосимы. Но Федор Павлович, к сожалению, был уже не в состоянии оценить это и, кажется, вообще забыл о своем обещании поймать сына на непоследовательности в размышлениях. Между тем читатель едва ли может пройти мимо этого примечательного романного эпизода. Несомненный интерес вызывает здесь поведение Ивана: он предельно спокоен, холоден, конкретен. Прямые вопросы отца не вызывают тревоги, волнения,

внутренней смуты. Напротив, они кажутся ему банальными, нелепыми и вызывают лишь усмешку. В этой ситуации невольно вспоминается Ракитин, который в разговоре с Алешей высказывает мнение, не лишенное, на наш взгляд, здравого смысла. В противовес Алеше, утверждавшему, что брата терзают сомнения, глубинные духовные переживания и что для него главное «мысль разрешить», Ракитин резко и злобно реагирует: «...Эк ведь Иван вам загадку задал! — с явной злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. — Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Пошевели мозгами — поймешь. Статья их смешна и нелепа... Хвастунишка, а суть-то вся: „С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой — нельзя не сознаться!“ Вся его теория — подлость!...» (14, 76); «И чем этот Иван прельстил вас всех, что вы все перед ним благоговеете? А он над вами же смеется...» (14, 75).

Овере и неверии люциферианца-парадоксалиста

Вчем же загадка «сфинкса» Ивана? В том, что он темен не только в своей статье, но и в жизни, во взаимоотношениях с людьми? Ракитин обвиняет его в подлости. Смелый ход, однако. Пусть статья его невнятная, «глупая», но значит ли, что Иван заведомо подл, циничен и обладает коварной способностью прельщать ближних? Отгадывать, вне всякого сомнения, есть что, и не поспешим за Ракитиным, который усомнился в нравственной порядочности Ивана. Очевидно, что вопрос не только в том, каков Иван, но и в том, какова позиция Достоевского, то есть что хотел художник сказать своим героем. «Хотел ли писатель показать, что в столь последовательном нравственном нигилизме виновен разум? — задается вопросом А. М. Буланов. — И что единственная нравственная правда в Боге, в вере, что без веры никакого обоснования нравственности быть не может и человечество обречено не антропофагию? Провоцирующая простота не мудрствующего атеизма, подсказывающего «ясный» ответ, всегда заводила исследователей если не в тупик, то крайне обедняла истолкование романа»162.

162Буланов А. М. «Ум» и «сердце» в русской классике. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1992. С. 86.