Люциферов бунт Ивана Карамазова. Судьба героя в зеркале библейских аллюзий

ния себя». В этот период Иван еще не мечтал о том, чтобы пробиться в высокие круги интеллектуальной элиты. Он готов был до поры до времени удовлетвориться лишь тем, чтобы впечатлить своим бесспорным литературным даром редакции газет и журналов, получить возможность просто заявить о себе в «любопытных статейках», но потом всё же рассчитывал замахнуться на право в качестве сильного, признанного публициста провозглашать высокие идеи спасения России и всего человечества.

Нам представляется принципиально показательной та двойственность первоначального позиционирования себя Иваном, на которую мы только что указали. В том-то и дело, что, совершенно искренне урезонивая себя, нелицемерно обязывая до поры до времени к сдержанности, к скромности первых усилий и выступлений, Иван, однако же, не мог уже не предаваться глубоко затаенным и даже для него самого до поры до времени не вполне ясным мечтаниям о большой славе, ждущей его в какой-то перспективе. Не случайно в дальнейшем повествовании обнаруживается (читатель узнает об этом от черта, явившегося Ивану), сколько мучительно-захватывающих фантазий роится в голове этого безвестного студента, какие дерзновенные проекты рождаются в его сознании, какие грандиозные, но и устрашающие замыслы вынашивает молодой философ-парадоксалист, жаждущий справедливого разрешения проблем века, притом непременно скорого, прямотаки безотлагательного.

Указания на горячность, жажду скорых триумфов, торжества над пошлой и подлой действительностью и мелкими людьми — такие указания нельзя, как нам представляется, трактовать прямолинейно. Говоря о затаенном пламени люциферической гордыни, мы принципиально дорожим тем обстоятельством, что оно именно затаено. Иван — человек сильной воли, самообладания. Он очень расчетлив и считает необходимым не только скрывать сомнительные свои мечты и фантазии от людей, но полагает целесообразным и самому себе запретить прямое, так сказать, актуальное общение со своими тайнамивожделениями. Он понимает инстинктом своего ума, что преждевременный срыв в форсированные попытки достичь всего сразу, как можно быстрее, такой своего рода фальстарт подорвет его собственный ресурс и может лишить его возможности реванша за первую неудачу даже и в отдаленной перспективе.

Отдавая себе отчет в обозначенной нами опасности, Иван вырабатывает для себя единственно верную, продуктивную стратегию: он не спешит, не торопится вынести на рынок идей все свои новации, оригинальные философемы и мифологемы. Он «торгует» расчетливо, люциферически, и потому его «торговля» идет успешно. Иван преуспевает в этой своей «торговле», как его библейский предшественник, но, как и у того, «обширность торговли» Ивана обречена со временем погубить его.

Случившееся здесь соотнесение с Люцифером представляется нам совершенно законным. В таком нашем взгляде нас поддерживает совсем не случайная подробность текста: однажды в состоянии крайнего отчаяния,

вбеспредельной муке сердечной, сам Иван обмолвился весьма показательно (пусть и опосредованно, через черта), назвав себя «падшим ангелом» (15, 73). Эта формула прямо-таки неумолимо и совершенно органично обязывает нас поверять существование Ивана и его искания прототипическим библейским героем и сюжетом.

Продуманная стратегия молодого философа, о которой говорилось выше, оправдала себя. Обширность торговли идеями, так сказать, завоевание «рынка информационных услуг» оказалось успешным. Далеко идущие замыслы начинают осуществляться с завидной даже легкостью. Иван «вдруг напечатал в одной из больших газет» статью по вопросу о церковном суде, — статью, как отмечает рассказчик, «странную», за которую ему аплодируют и атеисты, и церковники. Об этом успехе Ивана Л. Сараскина совершенно справедливо говорит как о поворотном событии

вего жизни, о победе принципиальной, ибо она открывает новые перспективы. «Игра выиграна, — полагает исследователь. — После такой „высокой“ аттестации со стороны авторитетного церковного лица, на фоне столь сильного эффекта, произведенного в среде людей светских, можно быть спокойным за литературную карьеру: она состоялась, и Иван Карамазов подтвердил свое литературное имя»151.

Отдавая должное общему пафосу существенной характеристики, которая была только что представлена, мы не можем вместе с тем не оговорить следующее: нас смущает

151Сараскина Л. Поэма о Великом Инквизиторе как литературнофилософская импровизация на заданную тему в Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб., 1996. № 6. С. 130.

Поселившись в доме отца своего, Иван Федорович живет одиноко, ни с кем не общается. Алеша, на которого его приезд «произвел сильнейшее впечатление», смущен полным равнодушием брата к нему. Он изо дня в день гадает, почему Иван, который поначалу с любопытством его разглядывал, вскоре стал совершенно безучастен к нему и, кажется, «перестал даже думать о нем» (14, 30). Среди прочих догадок младшему из членов этого «нестройного семейства» является и такое, очень законное, предположение: «Ему (Алеше. — В. Л.) все казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и важным, что он стремится к какой-то цели, может быть, очень трудной, так что ему не до него и что вот это и есть та единственная причина, почему он смотрит на Алешу рассеянно» (14, 30).

Алексей Федорович, конечно же, прав, полагая, что Ивану поначалу было не до него, хотя, скорее всего, здесь имела место не одна нечаянная отрешенность. На наш взгляд, равнодушие к Алеше — заведомо внешнее. Недаром ведь младший брат «подметил вначале на себе» «длинные и любопытные взгляды» Ивана (14, 30). Ивана, несомненно, одолевали и глубокие думы общего, так сказать, свойства (ему действительно многое нужно было переосмыслить и взвесить, чтобы яснее определиться в движении к намеченной цели), но мысль его, пожалуй, вращалась все-таки вокруг Алеши и монастыря. Естественно, Алеша этого не знал, не понимал и не мог об этом даже догадываться. Между тем настанет момент, когда неизменно загадочный и сдержанный Иван в полемическом задоре потеряет над собой контроль, и с его уст сорвется признание, поразительное в своей непроизвольности, непосредственности и не свойственной этому волевому честолюбцу откровенности: «...Я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» (14, 222). Вот это-та проговорка и дает основания полагать, что не один только Алеша Карамазов и даже не только его родные, а и весь монастырь с его привычным богомыслием постоянно в последние два месяца присутствовал в тревожном сознания Ивана. Более того, нет никакого сомнения, что некий механизм завуалированного богоборчества и нравственного нигилизма давно был запущен высокомерным «эвклидовым» умом молодого философа и теперь с особым тщанием прилаживался им к конкретным каждодневным событиям

Скотопригоньевской жизни. Не случайно позднее в разговоре с чертом, уже разоблаченный, Иван Федорович признается странному гостю своему: многое из того, что назойливо и бесцеремонно нашептывает ему черт, «давно уже пережито (им. — В. Л.)... перемолото в уме» его (15, 82). И это «многое» изначально было, что называется, от Люцифера, потому и повторено было именно «родственником» его — чертом.

«Схватка» в граде Божием, Скотопригоньевском монастыре: искусительное богомыслие Ивана

В ключевых эпизодах «Братьев Карамазовых» обнаруживает себя воистину люциферическая одержимость Ивана, его неодолимое стремление вводить в соблазн людей. Он силится и в общем-то вполне преуспевает в том, чтобы затаить это в себе, но всё же неуклонно следует именно этому затаенному. Свою работу прельщения он начинает ни больше ни меньше как с «града Божия», то есть

смонастыря, который давно был ненавистен ему точно так же, как и отцу его, Федору Павловичу. Точнее, он эту работу продолжает, поскольку уже задолго до появления в келье старца Зосимы весьма основательно заинтриговал монахов своей статьей о церковном суде. Оказавшись же в самом монастыре, принципиальный атеист поначалу ведет себя здесь в режиме необходимого, но практически неуловимого коварства: «скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью» (14, 56). В таком тоне,

счрезвычайной осторожностью, начинает излагать он свой взгляд на взаимоотношения церкви и государства, на статус того и другого в российском обществе. Как ни странно, но логика Ивана находит отклик у монастырской братии. «Ученый иеромонах» Паисий, захваченный размышлениями гостя, не может сдержать свой восторг. «Совершенно справедливо!» — восклицает этот далеко не юный священнослужитель. Он даже подхватывает одну из мыслей Ивана Федоровича, азартно подкрепляя ее апелляцией к авторитету Евангелия и фактически солидаризируется с аргументацией не вполне еще раскрывшегося атеиста. Не успев уяснить себе мировоззрение Ивана,

озадачила сразу же (впрочем, в ходе обсуждения проблематики статьи в спор включились и другие заинтересованные участники), был иеромонах Иосиф, обнаруживший, что точка зрения Ивана не вполне ясна, а возможно, и каверзна: «Нового много выводят, — подчеркнул иеромонах с некоторым недоумением, — да, кажется, идея-то вот о

двух концах» (14, 56).

Приведенная реплика — важная подробность, выявляющая и характеризующая известную невыстроенность, а потому и шаткую двусмысленность мировоззрения Ивана. Намерение одолеть хотя бы до некоторой степени смущение «отца библиотекаря» и других участников дискуссии побудило Ивана попробовать внести ясность в суть вопроса. Однако, на наш взгляд, он не вполне достиг своей цели, во всяком случае с той аргументацией, которую он в этот момент себе позволил. Об этом явственно говорит текст романа. Позиция Ивана озадачивает не только отца Иосифа, но и Зосиму, а также и Миусова. Судорожные реплики и сбивчивые вопросы Петра Алексеевича, его не вполне последовательные возражения могут показаться надуманными и бьющими мимо цели, но, как нам кажется, они всетаки не лишены известных оснований. Как это ни парадоксально, но именно Миусов, человек мирской, оказался одним из первых, кто усомнился в искренности речений Ивана и справедливо уловил определенную фальшь в его словах. В силу этого Миусов не может не сопротивляться ни аргументам собеседника, лишь внешне убедительным, ни обаянию его. «Вы серьезно? — с изумлением спрашивает он Ивана Федоровича. — ...Я подозреваю, вы просто потешаетесь над нами» (14, 59).

Иван между тем не перестает говорить, продолжает рассуждать совершенно спокойно, никак не реагируя на претензии и подозрения Миусова. Но когда Петр Алексеевич решил рассказать «интереснейший и характернейший» «анекдот», как он это называет, а вообще-то самый что ни на есть реальный случай, происшедший со вполне реальным Иваном Федоровичем Карамазовым несколько дней тому назад, тот всё же остановился, наконец, отвлекшись от своей теологической аргументации. Чем был смущен Иван? Здесь придется войти в подробности.

Миусов рассказывает о своей первой встрече с Иваном в нынешний его приезд: «Не далее как дней пять тому назад, — начал он (Миусов. — В. Л.) свой рассказ, — в одном

здешнем, по преимуществу дамском, обществе он (Иван. — В. Л.) торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы, чтобы человек любил человечество, не существует вовсе и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало, он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например, как бы мы теперь, не верующего ни в Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении. По такому парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще, может быть, провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович» (14, 64–65).

Оказавшиеся при разговоре монахи теперь уже смущены и озадачены. Рассказ Миусова вступил в резкое противоречие с тем представлением об Иване как заведомом ревнителе православия, которое стало складываться в их сознании. Они теперь не могли взять в толк, с кем же всетаки имеют дело — с верующим или с безбожником. Что если прав Миусов, который уже не однажды декларировал, что Иван просто «усмехается»? Со своей стороны и старец Зосима не удержался и спросил: «Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их?» — «Да, — сухо и строго откликается Иван, — я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия» (14, 65). Ему нет нужды далее скрывать свое подлинное «Я». Ведь он уже саморазоблачился. Это стало очевидно и для Зосимы, который хотя и мягко, осторожно, как то положено истинному пастырю, однако же вполне определенно заключает: «По всей вероятности, не веруете сами ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и церковном вопросе» (14, 65).

неспособное глубоко постичь явление, тогда как духовно глубокий человек, извлекая то, что отвечает его внутренним потенциям, его пониманию сути вещей, профанного уровня может и не заметить (мы бы сказали: пренебречь им. — В. Л.)... ибо смотрит сразу вглубь... и оттого (может. — В. Л.) не заподозрить таящегося обмана. Тут своего рода фокус, построенный на оптическом обмане»154.

Подхватывая терминологию М. Дунаева, оговорим, что «фокусы» пока не всегда удаются Ивану, то есть он еще не вполне силен в искусстве обольщения. В только что рассмотренном эпизоде (в разговоре в келье Зосимы) «атеист и скептик»155 Иван не то что бы потерпел сокрушительное поражение (его и не силились поразить, растоптать), но, однако же, явно и не одолел своих оппонентов, не рассеял возникших у них смутных подозрений на свой счет, поскольку еще не достиг, как мы уже оговаривали, предельных высот мастерства в практике завораживающего и, если так можно выразиться, необратимого обольщения. В этом смысле он еще не стал «достойным» наследником Люцифера. Тому-то задуманное как раз удавалось, он во многом преуспел, сумел даже прельстить «треть ангелов», как сказано в Писании. Но для нас в известном смысле не существенна явная разница в результатах. Гораздо важнее видеть, что и в Библии, и в романе Достоевского «работает» и торжествует (пусть в разной степени) ложь, обман, притом с одной и той же целью — совратить, исковеркать, если не вообще уничтожить добро. В этом общезнаменательном смысле Достоевский заведомо «следует» за библейским повествованием.

При этом писатель рискнул художественно развернуть то, что определенно было у авторов Библии в замысле, но что сами они представили более чем свернуто. Многие такие «эмбриональные» подробности текста Священного Писания на протяжении веков позволяли себе раскрывать, в известном смысле продвигать художники разных времен и народов. Мы помним, что ни один из древних авторов — ни Исаия, ни Иезекииль — не представил в своих повествованиях какую-то определенную, софистически изощренную диалектику «падшего ангела», не описал кон-

154Дунаев М. М. Указ. соч. С. 478.

155Сохряков Ю. Творчество Ф. М. Достоевского и русская проза ХХ века (70–80-е годы). М.: ИМЛИ РАН. 2002. С. 53.