История философской мысли Беларуси. Учебное пособие

уровня ментальности, отличающееся необыкновенной сложностью, многосоставностью разнородных цивилизационных начал, что привело к их нивелировке, приглушению, неопределенности, несформированности, неполноте. Экоцентричность менталитета, заложенная на этнокультурном уровне, обусловила отсутствие в коллективном сознании белорусов ценностей социальной или индивидуальной исключительности, являющихся важными предпосылками формирования устойчивой национальной или цивилизационной идентичности.

Территория современной Беларуси в течение многих веков была местом встречи и соперничества двух мощных конфессиональных направлений христианства – западного и восточного, ставших формообразующими основаниями западноевропейской и восточнохристианской цивилизационных общностей. Одновременно белорусские земли на протяжении многих веков являлись регионом, в пределах которого сталкивались различные геополитические силы, олицетворявшие различные культуры (в максимальной степени польскую и русскую), в определенной степени воплощавшие различные цивилизационные начала. «Привитие» последних в той или иной степени сопровождалось насилием, грабежами, поэтому для широких масс народа они стали предметом весьма настороженного отношения. Кроме того, поскольку территория современной Беларуси на протяжении долгого времени являлась зоной преимущественно аграрного хозяйствования, основная часть населения была представлена крестьянами, а элита общества примыкала к доминирующим попеременно польской или русской культуре, постольку «белорусская идентичность складывалась исключительно как крестьянская или производная от крестьянской: белорусов называли – то с гордостью, то с презрением – «мужицким народом». Эти факторы стали длительно действовавшим дополнительным средством стабилизации и воспроизводства собственно этнокультурных оснований ментальности, которые в отсутствие подкрепляющих их устойчивых цивилизационных ориентиров дополнялись установками коллективного сознания на пассивное приспособление, выживание, терпение, бесконфликтность, отстраненность от установления цивилизационной идентичности. В сфере религиозного сознания это привело к устойчивому сохранению языческих оснований этнокультурного происхождения, которые не были вытеснены христианством, но продолжают сосуществовать с ним, воплощаясь в феномене двоеверия, причудливого симбиоза или «микса» языческих и христианских представлений. Отсюда совершенно своеобразное кодирование на уровне ментальности многих смысловых соотношений, которые могут получать ситуатив-

231

ную интерпретацию как в христианском контексте, так и в архаикоязыческом. Экоцентричной белорусской ментальности в отличие от ментальности большинства народов, в том числе и славянских, воспринявших христианство, остается чуждым эсхатологизм как важнейшая глубинная черта христианской картины мира. Многие центральные идеи христианства, связанные с идеей «конца света» (провиденциалистские, сотериологические), в ментальности белоруса активно взаимодействуют с архаикомифологическими представлениями, соответствующими проблемам предопределенности и существования духовных феноменов. Вера, конфессиональные различия не стали устойчивым основанием для духовной самоидентификации белорусского народа, хотя в приграничных районах проявляется феномен замещения этнической идентификации конфессиональной.

Во внешнеисторическом масштабе, на уровне взаимодействия с Иным, горечь социально-политического опыта привела к накоплению в ментальности белорусов интенций приспособления к изменениям социокультурной атмосферы не через отказ от собственной идентичности и ее смену, не через ее самоосознание и декларативную защиту, а через тактику ухода от конфликта, самосохранение через дистанцирование при высочайшей чуткости к Иному, вплоть до стремления общаться с ним на его языке, в чем проявляется как «возможность усвоения чужого опыта», так и «способность быть посредником в диалоге».

Общие для славян социоцентричные ориентации менталитета с акцентом на родственных связях в ментальности белорусов существуют в видоизмененном облике. Изначально этому, возможно, способствовало более тесное взаимодействие с балтским культурным субстратом, в большей степени индивидуально ориентированным. Позднее, по мере расширения возможности самостоятельного ведения земледельческого хозяйствования отдельными семьями, индивидуалистические интенции ментальности подкреплялись, с одной стороны, подворным характером землепользования, распространявшимся на территориях Беларуси со второй половины XVI в., а с другой – формированием городской культуры Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, под влиянием европейского Возрождения и Ренессанса накапливавшей опыт формирования автономной самодеятельной личности, устремленной, тем не менее, в соответствии с общеславянскими чертами менталитета к социально ориентированным идеалам общественного блага. Ментальность белорусов содержит менее выраженные, чем у их польских соседей, но более выраженные, чем, например, у русских, установки индивидуалистической ориентации в сфере деятельно-

232

сти, тенденции хозяйственной автономизации индивидов внутри социума, преимущественной привязанности к узкому близкородственному кругу людей. Однако ориентация на собственную индивидуальность, стремление к конкуренции между индивидами, противопоставлению себя и своих интересов другим людям как классические атрибуты индивидуализма западноевропейского типа не свойственны ментальности белоруса, устремляющей его к корпо- ративно-родственному коллективизму.

Этнокультурные первоистоки коллективного сознания белорусов прочно удерживают в механизмах «очеловечивания» социально ориентированные смыслоценностные позиции, свойственные славянскому менталитету в целом. В отличие от свойственного русской ментальности коллективизма общинного типа для белорусов более характерен коллективизм, выступающий как совокупность общих норм поведения, ориентирующих на приоритет другого человека (прежде всего родича, «сваяка») в межличностном взаимодействии. Отличие социоцентричности белорусской ментальности состоит в ее соотносительности с общими экоцентричными устремлениями сознания; отсюда происходят предрасположенность белорусов к уникальной степени терпимости, «толерантности» в национальном характере, готовность к ведению диалога, неприятие радикальности в подходах к проблемам изменения мира, общества, человека, которые интерпретируются и конституируются преимущественно в категориях и терминах естественноприродных оснований бытия. Возможно, с экоцентричностью как доминантой ментальности белоруса тесно связан феномен «тутэйшасцi», выражающий теснейшую связь человека с ближайшим природным и социальным окружением, его принадлежность месту и времени существования независимо от маркеров геополитического, этнического или конфессионального значения. Отсюда свойственные белорусам стремление к рачительному хозяйствованию, бытовой обустроенности, забота о сегодняшнем дне, готовность к повседневному добросовестному труду, размеренные усилия по поддержанию порядка, отсутствие чувства национальной или ка- кой-либо другой исключительности. «Тутэйшасць», которая обычно получает негативную оценку как свидетельство недооформленности механизмов самоидентификации белорусов на национальном уровне, может рассматриваться как средство транзитивного единения с большой Вселенной и социальным целым, минуя не всегда морально легитимируемые коллективным сознанием народа государственно-политические, национальные или религиозные метаобщности, предъявляющие белорусу требования, несовместимые с глубинными основаниями его ментальности. В обстоятельствах

233

иллюзорных возможностей равноправного существования народов в глобализирующемся мире интенции «тутэйшасці» как аналога территориальной идентичности вряд ли могут оказаться средством гибкого противостояния тенденциям социокультурной нивелировки, однако в идеале они могли бы рассматриваться как основания современных бесконфликтных поликультурных экогуманистических стратегий жизни.

Транзитный, промежуточный характер белорусской культуры обусловил сложность органичной социокультурной динамики общества, элита которого, постоянно вовлекаясь в политические коллизии, сменяла свою социокультурную ориентацию в зависимости от конъюнктуры и ближайших перспектив. Непродолжительное время деятельности национально и созидательно ориентированной интеллигенции времен Франциска Скорины, Миколы Гусовского хранится в исторической памяти народа как «золотой век» родной культуры, достижения которого остались несравнимыми с более поздними периодами несвободного существования в рамках политики полонизации или русификации, когда единственным хранителем духовного наследия предков оставался крестьянин-земледелец. Поскольку большинство представителей элиты оказывалось носителями иноязычной культуры и «некрестьянских» ценностей одновременно, постольку в ментальности белоруса постепенно формировались проявляющиеся и в настоящее время антиэлитарные установки, своеобразно преломляющие свойственную славянству в целом эгалитаристскую доминанту ментальности. Представители же элиты, в свою очередь легитимируемые коллективным сознанием белорусов, как правило, воплощают в себе качества, в целом соответствующие белорусскому крестьянскому архетипу.

В то же время благодаря исторической памяти, отражающей период существования Беларуси в составе Великого княжества Литовского с его достижениями в области права, развития городской культуры, в сфере личностных свобод, ментальность белоруса оснащена представлениями о значимости закона и его выполнения, общественном долге и личной ответственности, роли самоуправления в хозяйственной и культурной жизни. Актуализация этих и других ресурсов ментальности находится в зависимости от их востребованности и поддержки общей духовной атмосферой.

То, что наивысший подъем процессов национальной идентификации белорусов пришелся на период, совпавший с революционными социалистическими преобразованиями, привело к процессам сближения в ментальности населения «беларускости» и «советскости», в корреляции с тем, что в рамках социалистических трансформаций оказались актуализированными многие доминанты этно-

234

культурного уровня славянской ментальности: социоцентризм, эгалитаризм, патернализм.

Однако в советское время ментальность белорусов не могла в полной мере актуализировать себя в наиболее важной, экоцентрической доминанте. Это было связано с резкими сдвигами во всех сферах жизни, особенно с процессами урбанизации, индустриализации, интернационализации социальной сферы, проходившими в рамках жестко очерченных схем заимствованного социального проекта. Идеология, имеющая соответствия со многими другими доминантами ментальности славян, стала способом конструирования мира, в котором со временем оставалось все меньше места для актуализации как универсальных, так и собственно этнических концептов мироздания, выражающих тысячелетние стратегии коэволюции народа и среды. Искусственное выхолащивание оснований связей между людьми, зафиксированных в структурах ментальности, вело к постепенно усиливавшейся формализации отношения советского человека к миру и обществу, ставшей следствием ряда причин, в том числе и все большего отрыва идеологических стереотипов от исторически сложившихся, своеобразных для каждого народа моделей интерпретации мира, сосредоточенных в менталитетах.

Белорусам советская власть принесла возможность реализации вековых чаяний о «новой жизни», в которой были реализованы основанные на принципах равенства основания землепользования и отношений между людьми. Однако новая реальность, вырвавшая огромные массы крестьян из консервативных рамок малого сельского мира, стала непреднамеренным испытанием их ментальной оснастки на прочность: крестьянин-земледелец, чувствовавший связь не столько с обществом в его макроизмерении, сколько с великой Вселенной и живший родовыми по своей сущности нормами связей между людьми, знающими друг друга в лицо и по имени, перемещается в анонимную городскую среду, утрачивая, казалось бы, и первое, и второе. Но при этом обнаруживает себя высочайшая инертность ментальности: родовая идентичность продолжает сохраняться – либо в виде поддержания тесных связей с деревенскими родичами, либо во всемерном способствовании их устройству в городе. Очень медленно, фрагментарно она замещается идентификацией социальной, поэтому формирование гражданского общества европейского типа в белорусском, как и в других восточнославянских обществах, в ближайшее время является глубоко проблематичным. Проблемы формирования белорусской по духу интеллигенции крестьянского происхождения в социалистический период развития также отразили ряд особенностей белорусской

235

ментальности: с одной стороны, стремление народа к тому, чтобы стать хозяином собственной жизни, с другой – невозможность быстрой переориентации коллективного сознания в изменившемся мире, трудности перехода от инертности коллективно ориентированных способов приспособления к миру при невысокой степени автономизации отдельного человека, к роли более самодеятельной ответственной личности. Ситуация буквально предопределялась ментальностью, в которой столь большую роль играют концепты промежуточности, перехода, сомнения, распутья, «росстаней», выбора, стремление к сохранению, «середине», «ваганьню».

Ментальность современного белоруса и в настоящее время в значительной мере сохраняет черты, свойственные коллективному сознанию традиционных обществ. В рамках белорусской культуры процессы урбанизации не привели к замещению родовой идентичности социальной: первая остается преобладающей, либо дополняясь второй, либо проявляя тенденции экстраполяции на социальные связи ближайшего окружения – соседей, сослуживцев и выражая в целом сохранение социоцентричных доминант, свойственных в целом восточнославянскому менталитету. Таким образом, белорусский менталитет хранит устойчивые эгалитаристские стереотипы социальной справедливости, включающей морально оправданные требования возможности выживания для всех членов общества. Здесь берут начало как представления о нравственной неправедности богатства, так и особые надежды, в рамках патерналистских установок ментальности возлагаемые на общественные институты – государство, власть, хотя в коллективном сознании белорусского народа эти надежды являются более умеренными, чем у русского народа, в судьбе которого этническая идентичность тесно переплетается с государственно-политической. Часто упоминаемые в социогуманитарной литературе ориентации на примитивную уравнительность распределения общественных благ свойственны при этом лишь небольшой части населения; приемлемым для большинства людей принципом доступа к благам остаются трудовые усилия человека, его способности, квалификация, деловые качества. В массовом сознании преобладают обусловленные ментальностью ожидания определенных качеств политической элиты: близость к народу в целом, предсказуемость, склонность к нерадикальным, щадящим способам решения проблем, преобладание общесоциальных ориентаций в политических программах. В сложных обстоятельствах постсоциалистической общественной трансформации охранительно-консервативные установки белорусской ментальности стали барьером на пути осуществления преобразований по типу социально беспощадных

236

«шоковых терапий», что позволило удержать социально-экономи- ческое равновесие и социальную стабильность государства. Умеренность, отторжение радикализма в реформировании общества, обусловленные экоцентричностью менталитета, обеспечили на настоящий момент более широкие возможности для социально-эко- номического выбора, развития многоукладного хозяйствования при сохранении устойчивых государственных структур, не утративших связь с обществом в целом.

Таким образом, белорусский менталитет в квитэссенции – это менталитет примирения различных начал под властью естествен- но-природных оснований бытия, и в этом его своеобразии заключаются перспективы возможных социокультурных стратегий экогуманистического синтеза природы, общества и человека, состоящих в отказе от идеи исключительности любых общностей, в принципе сохранения культурного, конфессионального, социально-экономи- ческого и политического разнообразия социума в целом, гарантирующего его сохранение и воспроизводство.

Современные глобальные трансформации и проблема исторического самоопределения восточнославянских народов: моногр. / под ред. д-ра философ. наук, проф. Ч.С. Кирвеля. Гродно, 2009. C. 353–362.

П.А. Водопьянов, доктор философских наук, профессор Ч.С. Кирвель, доктор философских наук, профессор

Концепт постиндустриализма и реальный социальный процесс

Со времени утверждения на мировой арене финансово-олигар- хического капитализма человечество вступило в новую фазу своего развития – фазу «игрового» (если можно так выразиться) капитализма, втягивающего в крупную спекулятивную игру всю мировую экономику. Наиболее рельефным проявлением этого стало возникновение не имеющих аналогов в прошлом финансово-экономиче- ских «игровых» технологий, способных подрывать национальный суверенитет многих народов. Эти технологии изначально оказались ориентированы на дематериализацию богатства, придание ему знаковой формы для последующего включения в систему мирового ин- формационно-электронного обмена, что на деле сплошь и рядом оборачивается откатом развитых стран от продуктивной экономики и утверждением новой формы ростовщичества – господства «электронных денег» и власти виртуальной экономики, связанной с фиктивным капиталом, банка – над предприятием, а международной

237

финансовой олигархии – над национальными экономиками, т.е., по сути дела, новой формой паразитизма и глобального хищничества.

Однако «игровая» капиталистическая экономическая система – это система апокалиптически-катастрофическая. Она вскружила голову транснациональной олигархии («головокружение от успехов»), которая в своей игре, не задумываясь, рискует всей мировой историей. Так долго продолжаться не может, поэтому, как считают многие исследователи, скоро экономизму придет конец по той причине, что эта модель нежизнеспособна ни социально, ни экологически.

Прав А.С. Панарин, когда утверждает, что постиндустриальное общество не может возникнуть как результат простого углубления индустриальной эпохи, а будет представлять собой развитие по закону «отрицания отрицания», ознаменуется парадоксом «возвращения» к некоторым «исконным», традиционным принципам человеческого существования, явится результатом тотального преобразования ценностного типа, включая новые принципы жизнеустройства, открывающие долговременную перспективу для всех, а не для одних только потребительских обществ Запада, и что механизм постиндустриального сдвига лежит не в сфере технологий, а в сфере человеческого духа, в системе ценностей [1].

Не следует также возлагать большие надежды в развитии общества на его информатизацию, поскольку благосостояние людей зависит прежде всего от материального производства. При этом основным ресурсом экономики, определяющим это самое благосостояние общества, выступает не информация, а энергия – это неоспоримо не только для индустриального, но и любого другого общества. Например, благосостояние США основывается на максимальном потреблении энергии (прежде всего нефти) – 3 т на каждого человека в год [2]. Информация и знания действенны только при наличии энергии, а ее получение с помощью информационных технологий пока недостижимо. К тому же мы никуда не ушли ни от экономического неравенства, ни от разделения мира на «Север» и «Юг», ни от повышения цен на продукты питания и их возрастающего дефицита в современном мире. На нашей планете сохраняются прежняя экономика и прежние социальные проблемы.

Кроме того, сам по себе рост объема информации не существен, а главную роль в развитии общества играет лишь ценность информации, увеличение которой далеко не бесспорно. Скорее растет количество бессмысленной информации, производимой на псевдоинтеллектуальных конвейерах, что приводит к существенным негативным трансформациям духовного мира человека («поколения пепси» и тому подобные термины обозначают эту ситуацию).

Правомерно ли сегодня любые модели развития общества, взращенные на экономическом эгоизме и фундаментализме, рассматри-

238

вать в качестве магистрального пути развития человечества? Вряд ли. Даже без особой исследовательской интуиции становится очевидным, что евроатлантическая цивилизация, основанная на идеологии неограниченного прогресса и потребительской психологии, и сама вступила в кризисное состояние, и всему человечеству навязывает бесперспективный, тупиковый путь развития. Мало того, что нынешний финансово-олигархический капитализм запутался в своих внутренних противоречиях, обернувшихся глобальным финансо- во-экономическим кризисом, но он еще помимо всего прочего оказался принципиально несовместим с экологическим императивом. Человечество достигло той точки в своем развитии, когда дальше невозможно совмещать экологическую безопасность и предпринимательскую рыночную экономику, а это означает, что мы стоим на пороге эпохи смены парадигм развития.

Становится очевидным, что сугубо потребительский вектор со- циально-экономического развития оказался неадекватным природным закономерностям и привел к глобальному экологическому кризису. Похоже, уже пришло время, когда нельзя даже игнорировать факт моральной усталости техноцентрической модели развития, которая, хотя и обеспечила в свое время мощный рывок Запада, сегодня ведет весь мир к тотальной экологической катастрофе. Как бы ни было тяжело расставаться с привычными взглядами, мы должны согласиться с современной глобалистикой, показывающей на цифрах и фактах, что продолжение сложившихся тенденций развития современной техногенной цивилизации уже в недалеком будущем (возможно, уже при жизни родившегося поколения) будет непременно пресечено. К тому же теперь стало ясно, что проблемы, порожденные развитием техники, принципиально нельзя решить с помощью самой же техники (пусть даже еще более совершенной), что новая эффективная техника очистных сооружений, энергосберегающих технологий и других достижений научно-технического разума не поможет избежать экологического коллапса, что при любых сценариях технического развития планета не выдержит техногенной перегрузки, ибо глубинные корни экологического кризиса лежат в вытеснении техническим, искусственным естественного, натурального, в выхолащивании души и тела человека, в превращении его в некое подобие роботокомпьютерного устройства. Все дело в том, что технический прогресс воспроизводит на Земле процессы, к которым эволюционно не приспособлены ни окружающая природа, ни сам человек. Ведь в естественных условиях на Земле нет источников атомной энергии, термоядерных реакций, нет природных квантовых генераторов, не происходит в короткий промежуток времени массовое образование материалов с новыми химическими свойствами, макротела не передвигаются со сверхзвуковой ско-

239

ростью, не взлетают в космос многотонные массы и т. д. Все эти процессы являются инородными в макромире Земли, нарушают эволюционно установившееся природное равновесие, создают экологокризисные состояния. Ставка на либеральную программу всемирной вестернизации на деле представляет собой губительную планетарную авантюру. Такая ставка превращает нас в людей, похожих на пассажиров «Титаника», абсолютно уверовавших в безопасность своего путешествия на этом чуде техники и суетно продолжающих выяснять отношения друг с другом, добиваться переселения из одной каюты в другую, хитрить и обманывать.

Иную точку зрения на обсуждаемые проблемы излагает Н.А. Косолапов, который подчеркивает: «Техносфера тяготеет к формированию концентрических кругов ее обеспечения. Такие круги образуют: 1) собственно техносфера как совокупность наиболее развитых («постиндустриальных») государств, находящихся друг с другом в определенных структурных отношениях; 2) страны – реальные претенденты на скорое вхождение в техносферу по достигнутому уровню развития или по исполняемым для техносферы жизненно важным функциям; 3) страны, необходимые техносфере как источники энергоресурсов и сырья и (или) как наиболее емкие рынки и незамещаемые другими странами в этих качествах; 4) замещаемые страны, функции которых по отношению к техносфере могут выполнять (вместе или по отдельности) другие страны и (или) территории на тех же для техносферы экономических и иных условиях и с теми же практическими результатами; 5) страны, безразличные для существования и жизнедеятельности техносферы (ныне или вообще); 6) страны, ныне или в перспективе враждебные к техносфере и (или) входящим в нее государствам и подкрепляющие эту враждебность действиями и (или) наличием потенциала нанесения ущерба»[3].

Альтернативы такому пути развития (в частности, такому структурированию мира) Н.А. Косолапов не видит, поскольку считает данную ситуацию объективной, формирующейся стихийно-спон- танно, естественно. При этом он подчеркивает, что ни сейчас, ни в обозримом будущем не появится каких-либо предпосылок для того, чтобы взять под контроль, научиться сознательно управлять развитием и развертыванием техносферы, служащей материальной основой процессов глобализации. Здесь, с его точки зрения, долговременные и объективные последствия не могут и не будут измеряться в категориях сознательно поставленных целей.

Отдавая себе отчет в том, что неконтролируемое расширение техносферы «все более и необратимо разрушает естественную экологию Земли, исчерпывает исторически наиболее доступные человеку ресурсы», автор пытается наметить пути выхода из этой проти-

240