Философские аспекты семиотики. Учебное пособие

В основу понятия языковой игры положена аналогия между поведением людей в играх как таковых и в разных системах реального действия, в которые вплетен язык. Их подобие усматривается, в частности, в том, что и там и тут предполагается заранее выработанный комплекс правил, составляющих, скажем так, как бы «устав» игры. Этими правилами задаются возможные для той или иной игры (системы поведения или формы жизни) комбинации «ходов» или действий. Ведь игра без правил – это не игра: резкое изменение правил способно парализовать игру. Вместе с тем правила определяют «логику» игры не жестко, предусматриваются вариации, творчество. Система действий, подчиненная жестким правилам, – это уже не игра.

Под языковыми играми понимаются модели (образцы, типы) работы языка, его варьируемых функций. Подобно всяким моделям, предназначенным для прояснения усложненного, непонятного, «языковые игры» выступают в концепции Витгенштейна прежде всего как простейшие или упрощенные способы употребления языка, дающие ключ к пониманию более зрелых и нередко неузнаваемо видоизмененных случаев.

С точки зрения соответствия речевым реалиям языковые игры можно толковать как локальные области или аспекты языка, как целостные языки более простого типа (скажем, как языки примитивных племен), чем сложный современный язык или же как практики обучения детей родному языку. Будучи упрощенными речевыми формами, языковые игры реально лежат в основе форм усложненных и потому служат удобной абстракцией, дающей ключ к их пониманию. Кроме того, вчитываясь в тексты Витгенштейна, подмечаешь, что языковые игры нередко изобретаются искусственно, в порядке мысленного эксперимента. В этом случае они могут не иметь прямого реального аналога и служат лишь средством выявления и уяснения того, что в обычном языке присутствует в скрытом виде, невнятно. Впрочем, таково же, по сути, и назначение «игр», имеющих вполне реальные речевые аналоги.

1.4. Феноменологическая и семиотическая абстракции знака

Своеобразное место в определении сущности знака занимает феноменологическая теория значения. Э. Гуссерль вместо предлагаемой Брентано дихотомии между активностью сознания, или человеческим

11

актом, и ее интенциональным объектом (акт-объект) вводит трихотомию, отличая акт от его «смысла», который он называл ноэмой, и от его объекта, «акт-ноэма-объект».

Каждый акт имеет ноэму. Посредством ноэмы акт направлен на свой объект, если он таковой имеет. Не каждый акт обладает объектом; так, когда мы размышляем о кентавре, наш акт мышления имеет ноэму, но не имеет объекта; в данном случае не существует объекта, который мы мыслим. Однако посредством собственной ноэмы даже такой акт является направленным. Быть направленным – значит просто обладать ноэмой. Следовательно, то, что сделал Гуссерль, было результатом комбинирования теории интенциональности с фрегевской теорией имени-смысла-референта. О различии между «актом-ноэмой- объектом» он говорит, что ноэма – это не что иное, как обобщение идеи смысла на область всех актов. Феноменология базируется на этом простом и естественном обобщении.

Феноменологическая теория значения исходит из фундаментального различения реального и идеального в сознании, т. е. психических переживаний (актов сознания) в процессе мышления и того содержания, которое ими полагается. Это различение в первую очередь касается понятий «выражение и значение». Выражение помимо того, что имеет свою физическую сторону (звуки, буквы), заключается в экспрессиональных актах сознания. Однако, когда мы осуществляем акты выражения, воспринимаем речь (пусть даже свою внутреннюю) или напечатанный текст, то для нас оказываются актуальными не психофизические аспекты выражения, а подразумеваемое здесь значение. Вместе с тем выражение не только нечто означает, но и говорит о чем-то, т. е. имеет отношение к предметному.

С точки зрения феноменологии, необходимо различать значение и предмет выражения. Выражения могут означать различное, но вести речь об одном и том же предмете и, наоборот, говоря о разных предметах, иметь одно значение. Любое выражение имеет значение в феноменологическом смысле, вне зависимости от того, существует ли предмет выражения или он фиктивен (кентавр), или вообще невозможен (круглый квадрат). Дело в том, что значение, согласно феноменологии, не есть психический образ, и переживание значения вовсе не обязательно сопровождается наглядным созерцанием.

Феноменология утверждает, что значение выражения не зависит от того, кто, когда и как его выражает и мыслится ли оно вообще кем-то. Колебания значения в так называемых «окказиональных», т. е. субъек-

12

тивных, обстоятельственных выражениях есть лишь колебания актов значения. Таким образом, значение представляет собой идеальное тождественное в себе единство, противостоящее многообразию актов выражения, в которых оно конституируется.

Сущность связи значения и выражения является ключевым вопросом для феноменологической теории значения. Значение не запрятано между строчек текста или в звуках речи, оно также не является и реальной компонентой тех психических переживаний, которые его конституируют. Между выражением и значением существует не реальная, а интенциональная связь. Акты сознания, придающие выражению значение, относятся к существенной стороне выражения и носят название интенций значения. Эти интенции могут сопровождаться дополнительными актами, осуществляющими полноту интенции значения посредством созерцательных подтверждений, усилений или иллюстраций; при этом актуализируется предметное отношение выражения.

Таким образом, значения в феноменологической трактовке образуют класс идеальных «общих предметов», имеющих сходство с платоновскими идеями; однако феноменология отвергает метафизическое (так же, как и психологическое) гипостазирование всеобщего. Общее не существует ни во внешней, ни в психической реальности, равно как ни в каком ином топосе, оно в радикальном смысле ирреально. Значение присуще конкретному выражению только в том смысле, что последнее его «имеет в виду». Идеальное единство значения может быть схвачено лишь в рефлективном акте мышления, направленном на усмотрение всеобщего.

Можно сделать вывод о том, что в феноменологии Гуссерля термины «значение» и «смысл» равнозначны.

Таким образом, Гуссерль отделяет выражение от обозначения, манифестации и доказательства. Смысл – это то, что выражается. Когда Гуссерль размышляет по поводу «перцептивной ноэмы» или «смысла восприятия», он с самого начала отличает их от физических объектов, от всего психологического, или жизненного, от ментальных представлений и от логических понятий. Он описывает ноэму как бесстрастную и бестелесную сущность, лишенную физического или ментального существования, которая ни действует, ни подвергается воздействию, так как это чистый результат, или чистое «явление». Реальное дерево (денотат) можно сжечь, оно может быть субъектом и объектом действий и входить в смеси тел. Однако ничего подобного нельзя сказать о ноэме «дерево». У одного и того же денотата может быть много ноэм и

13

смыслов: вечерняя звезда и утренняя звезда – это две ноэмы, т. е. два способа, какими один и тот же денотат может быть представлен в выражении. Значит, когда Гуссерль говорит, что ноэма – это воспринятое, как оно является в представлении, «воспринятое как таковое», или явление, то не следует понимать это так, будто ноэма несет в себе чтолибо чувственно данное, или качество. Напротив, она несет в себе идеальное объективное единство как интенциональный коррелят акта восприятия. Ноэма не дана в восприятии (как не дана в воспоминании или образе). У нее совсем иной статус, состоящий в несуществовании вне выражающего ее предложения – будь то суждение восприятия или воображения, воспоминания или представления.

Если до этого знаковые теории занимались в основном семантикой вербальных знаков, то Ч.С. Пирс впервые разработал общую семиотику, нацеленную на все виды знаков. Пирс представлял себе знак как «что-то, способное для кого-то в некоторых ситуациях быть заместителем чего-то иного», т. е. в виде треугольника, основание которого составляют символ, или репрезентамен, соотнесенный с обозначаемым объектом, в вершине же треугольника находится интерпретанта, которую многие склонны отождествлять с означаемым, или референцией. Важно подчеркнуть, что для Пирса интерпретанта – это не интерпретатор, т. е. тот, кто получает и толкует знак, хотя Пирс не всегда достаточно четко различает эти понятия. Интерпретанта – это то, благодаря чему знак значит даже в отсутствие интерпретатора.

Опираясь на исследования Пирса, Р. Якобсон показывает, что классификация знаков может быть построена не только на учете соотношения разных типов знаков с объектами вне знака, но и зависима от того, как тело знака определенной природы репрезентирует свое содержание, т. е. от того, как соотносятся между собой signans и signatum знака. Развивая эту интенцию, Якобсон продемонстрировал наличие в языковой системе не только идеальных знаков-символов, но и обязательное присутствие в ней индексальных знаков (шифтеров), а также иконических знаков и явлений так называемого диаграмматического иконизма. Якобсон, комментируя Пирса, выделяет вслед за ним три типа знаков:

1)действие иконического знака основано на «фактическом подобии означающего и означаемого»;

2)действие индекса – на «фактической, реально существующей смежности означающего и означаемого»;

14

3) действие символа основано на «установленной по соглашению, усвоенной смежности означающего и означаемого».

Если иконический знак детерминирован своей внутренней структурой, то символ предстает детерминированным лишь внешней конвенцией; внутренне же символический знак произволен, случаен (arbitrary). Причем сложность языковой системы предстает при таком подходе не только как манифестируемая особой организацией знаков разного типа, но и как проявляющаяся в ее гетерогенности, наличии в разных ее участках индексов, иконических знаков и символов; различие трех основных классов знаков – это лишь различие в относительной иерархии. В основе разделения знаков на иконические знаки, индексы и символы лежит не всеобъемлющее наличие или полное отсутствие подобия или смежности между означающим и означаемым, равно как и не исключительно фактический или исключительно условный, привычный характер связи между двумя составляющими, а лишь преобладание одного из этих факторов над другими. Поэтому в классификации семиотик и самих знаков можно учитывать различные степени «знаковости».

Таким образом, классификация Пирса – Якобсона представляет альтернативу тезису Соссюра о немотивированности и произвольности знака.

Контрольные вопросы

1.Что понималось под знаком в античной философии?

2.Что нового внесли стоики в понимание знака?

3.Каковы результаты, достигнутые в рамках логического направления в теории знаковых систем?

4.В чем особенности сравнительно-исторического направления в теории знака?

5.Каковы основные принципы лингвистического структурализма?

6.Каковы особенности трактовки знака в рамках аналитической философии?

7.В чем состоят отличия феноменологического подхода к знаку?

8.Как решается проблема знака в рамках семиотики?

15

2. ФИЛОСОФСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ТЕОРИИ ЗНАКОВЫХ СИСТЕМ

2.1. Общее понятие знака

Как уже было сказано, Пирс определял знак как «что-то, способное для кого-то в некоторых ситуациях быть заместителем чего-то иного». Ю.М. Лотман дает следующее определение: «Знак – это материально выраженная замена предметов, явлений, понятий в процессе обмена информацией в коллективе. Следовательно, основной признак знака – способность реализовывать функцию замещения».

Таким образом, прежде всего о знаке можно сказать то, что это – вещь, указывающая на нечто вне себя. Следовательно, акт семиозиса может быть рассмотрен как состоящий в том, что некая сущность становится способной представлять нечто за пределами самой этой сущности.

Итак, знак есть вещь, бытие которой осуществляется посредством другой вещи и не может осуществляться иначе. Знак не существует как таковой, если он ничего не означает. Поэтому сущностным свойством знака является внутренняя трансценденция как условие его собственного бытия. Но знак не просто указывает на вещь вне себя: он указывает на способ, которым существует эта вещь в нашем языковом сознании. Знак сообщает нечто об этой вещи, т. е. дает ее описание, состоящее в указании места этой внешней по отношению к знаку вещи в нашем языковом сознании: места, которое затем может пониматься как отношение к бытию.

Каким образом эта вещь может существовать сама по себе, каким способом референт может трансцендировать и знак, и сознание – уже следующий вопрос, выходящий за рамки рассмотрения собственно знака в его непосредственной сущности, но в любом случае у нас нет иного способа заключать о трансцендентных сознанию вещах иначе, чем с помощью знаковых систем – этой единственной отправной точки всякого знания об этих вещах. В этом отношении вопрос о значении знака является вопросом о том, какое концептуальное или когнитивное образование подведено под знак, какой квант информации выделен знаком из общего потока сведений о мире, какой концепт связан знаком.

Когда мы имеем дело с машиной, мы не выходим за рамки кибернетики, а кибернетику интересуют только сигналы. Но если в комму-

16

никации участвует человек, то мы должны говорить не о мире сигнала, но о мире смысла. С этого момента речь должна идти уже о процессе означивания, ведь в этом случае сигнал – это не просто ряд дискретных единиц, рассчитываемых в битах информации, но скорее значащая форма, которую адресат-человек должен наполнить значением.

Значение может определяться в терминах семантических разграничений и отождествлений, принадлежащих непосредственно самой системе языка. Знак – это не только то, что представляет нечто иное, а не самое себя, но еще и связь между этими двумя. Подобная установка отличается как от реификации, стремящейся выявить значение знака объективным путем, через указание на обозначенный объект, так и от формализации, стремящейся определить значение знака через его формальное положение в семиотической системе. Вместе с тем скептическая оценка возможности остенсивного определения, идущая от «Философских исследований» Витгенштейна, представляется оправданной лишь для единичных актов референции. В условиях же повторного опыта, постоянного уточнения при соотнесении обозначаемого и его имени, в практической деятельности с объектом и т. п. остенсивные указания способны путем исключения одних смыслов и подчеркивания других выявить значение имени с достаточной степенью определенности. Необходимость дать значению внутрисистемное истолкование касается поэтому не отрицания самого референтного аспекта значения, а невозможности ограничиться одним этим аспектом.

По мнению У. Эко, связь означающего и означаемого в знаке произвольна, но навязанная языком, который является кодом, она не может быть изменена по усмотрению говорящего. Именно необходимость подчиниться коду помогает уловить разницу между означаемым и понятием, умственным представлением. Означаемое, с точки зрения Эко, уместно определить как то, что благодаря коду вступает в семасиологические отношения с означающим. Иными словами, благодаря коду определенное означающее начинает соотноситься с определенным означаемым. И потом это означаемое принимает в голове у говорящего форму понятия или же воплощается в определенных навыках говорения.

Таким образом, знаковая функция соотносит данное выражение с данным содержанием. Как считает Эко, содержание определяется культурой вне зависимости от того, согласуется оно или нет с данным состоянием мира. «Единорог» – такой же знак, как и «собака». Возможность говорить о каждом из этих знаков обеспечивается опреде-

17

ленными указательными приемами, хотя о «собаке» можно говорить как об индивидуально существующем объекте, а о «единороге» – нельзя. То же относится и к образам (images) собаки и единорога. Те образы, которые Пирс называл изобразительными, или иконическими знаками (iconic signs), также являются выражениями, соотнесенными с неким содержанием. Если они обладают свойствами чего-то (или подобны чему-то), то это что-то – не объект в мире или состояние мира, на который (которое) можно указать, но некое структурированное и аналитически организованное содержание. Образ (image) единорога не подобен «реальному» единорогу; мы узнаем его не благодаря нашему опыту восприятия «реальных» единорогов, но потому, что он имеет черты, входящие в определение единорога, выработанное данной культурой в рамках конкретной системы содержаний. То же можно сказать и в связи с указательными приемами.

По мнению Эко, самодостаточность универсума содержания, предоставляемого данной культурой, объясняет, почему знаками можно пользоваться так, чтобы посредством их говорить неправду. О знаковой функции (a sign-function) мы вправе говорить тогда, когда нечто можно использовать для того, чтобы лгать (и, следовательно, для разработки идеологий, для создания произведений искусства и т. д.).

Введенное Пирсом понятие «интерпретанта» вызывало много споров. С одной стороны, интерпретанту можно было принять за означаемое, ведь ее определение гласит: «то, что знак рождает в уме интерпретатора», а с другой, в ней усматривают определение репрезентамена. По мнению Эко, более перспективной представляется гипотеза, согласно которой интерпретанта – это иной способ представления того или иного объекта. Иначе говоря, чтобы установить, какова интерпретанта того или иного знака, нужно обозначить этот знак с помощью другого знака, интерпретантой которого, в свою очередь, будет следующий знак, и т. д. Так начинается непрерывный процесс семиозиса. Языком в таком случае следовало бы называть систему, которая объясняет сама себя путем последовательного разворчивания все новых и новых конвенциональных систем. Невербальные знаки получают значения только благодаря словесному языку.

Таким образом, чтобы понять знак, нужно его интерпретировать. Интерпретация знака – это операция, достигаемая при замене исходного знака другим знаком или – более обычно – набором знаков. Значение любого знака, в частности слова, неопределимо без обращения к вербальному коду. Код вносит в физическую систему некий порядок,

18

сокращая ее информационный потенциал, но по отношению к конкретным сообщениям, которые формируются на его основе, сам код в определенной мере оказывается системой равных вероятностей, упраздняемых при получении того или иного сообщения.

По определению У. Эко, код – это модель, являющаяся рядом условных упрощений, производимых для того, чтобы обеспечить возможность передачи сообщений.

Отсюда следует, что нельзя ни смешивать значение с психическими процессами, ни помещать их в мир платоновских идей, ни отождествлять с конкретным словарем, несмотря на то, что именно наблюдение за практикой речи, позволяющее вывести какую-то усредненную норму говорения, и подводит к идее кода. Код устанавливается тогда, когда участник коммуникации имеет в распоряжении набор известных символов, из которых он осуществляет выбор, комбинируя их согласно определенным правилам. Формируется нечто вроде станового хребта будущего кода, представляемого в виде двух осей, вертикальной и горизонтальной, парадигматической и синтагматической. Парадигматическая ось представляет собой репертуар символов и правил их сочетаний, это ось выбора; синтагматическая ось – это ось комбинации символов, выстраивающихся во все более сложные синтагматические цепочки, собственно и являющиеся речью. Этот подход также применим для установления закономерностей при артикуляции невербальных кодов.

Следовательно, никакие отсылки к объектам не могут объяснить феномен значения, хотя и могут помочь установить отдельное значение имени. Кардинальное свойство знака – передавать значение – может быть сведено к понятию интерпретируемости или же переводимости знака, т. е. к возможности представить его содержание другими, более эксплицитными, развернутыми знаками. Для определения значения знака ему следует поставить в соответствие эквивалентное ему выражение, а это достижимо тремя разными способами:

1)используя другой знак того же кода, т. е. синоним;

2)используя другие знаки того же кода, т. е. парафраз или же

3)используя знаки другого семиотического кода, т. е. прибегая к переводу или метаописанию.

Таким образом, способ установить значение знака может рассматриваться как обнаружение для него равнозначных преобразований. Центральной проблемой семантики становится тогда установление семантической эквивалентности двух языковых выражений, обнару-

19

жение их равнозначности, лингвистического тождества и нетождества, а исследования этого рода можно считать вкладом в решение проблемы исчисления интерпретационных возможностей знака.

Итак, природа знака в не меньшей степени определяется его принадлежностью к семиотической системе и взаимодействием ее компонентов, нежели связью с обозначаемой вещью, вне зависимости от факта и способа ее существования в нашем языковом сознании и/или вне него. Вместе с тем само определение языка как семиотической системы связывает исследование главных свойств языка с той или иной интерпретацией знака.

2.2. Структура знака и процесс функционирования знаковой системы

Как уже отмечалось, в различных теориях языка понятие знака трактуется нетождественно, и даже исходные определения знака различаются уже потому, что знак анализируется как односторонняя, двухсторонняя, трех-, четырех-, пятисторонняя и еще более сложная сущность. И хотя истолкование знака менялось не только потому что ему приписывали разное количество «сторон», усложнение знаковой теории особенно очевидно при сравнении схемы «означаемое– означающее» Ф. де Соссюра с трехчленными построениями и схематическими представлениями еще более сложного характера.

В соответствии с этим существующие подходы к определению понятия «знак» могут быть разделены в зависимости от их отношения к трактовке языка как статической или динамической знаковой системы.

Если знак рассматривается как элемент статической семиотической системы, то его определяют в целом как двуединую сущность, имеющую план выражения (означающее) и план содержания (означаемое). Означающее – это чувственно воспринимаемый объект, который символически представляет и условно отсылает к обозначаемому им предмету (явлению, свойству, отношению). Такой подход связывается с различными, иногда весьма далеко отстоящими друг от друга, вариантами платонистской точки зрения или же традиции Аристотеля – Локка, и, несмотря на свой, вероятно, предельно общий характер, оказывается все же достаточно продуктивным для построения дифференцированных семиотических моделей.

Знак может быть рассмотрен также и как элемент динамической системы, т. е. процесса передачи информации. В этом случае в языко-

20