Догматика без догматизма

нежелательно, ведь познанное уже не так интересно, оно уже не захватывает по-настоящему. Бог же всегда остается тайной. И это первое и во многом определяющее, что мы, вообще, можем о Нем сказать. С этого, и именно с этого стоит начинать любую речь о Боге: Бог – это тайна. Истинное богопознание, истинное богословие состоит не в том, чтобы пытаться сделать тайну Бога менее таинственной, а, напротив, в том, чтобы искать все новые и новые способы изумляться этой таинственности Божьей.

Итак, Бог – это тайна, которая стоит за этим миром. Тайна неисчерпаемая, непостижимая, но бесконечно увлекательная и волнующая. Иными словами: Бог свят.

Мы привыкли слышать и произносить эти слова. Но из-за этой привычности, а также по целому ряду других причин от нас часто ускользает все их потрясающее значение. Слово «святой» сегодня мы понимаем, как правило,

вэтическом смысле. Святой в нашем обыденном восприятии – это нравственно совершенный, хороший. Однако изначальное значение этого слова другое. Святой исконно означает: совершенно иной, не принадлежащий этому миру, потусторонний. Уже от самих этих слов веет чем-то леденящим душу. Святое внушает трепет, даже ужас, но

вто же время неодолимо влечет к себе. Вот этот смешанный с восхищением ужас перед непостижимым величием и абсолютной инаковостью Бога (это не то же, что часто звучит проповедях: страх перед наказанием за грех или что-то подобное) и называется в Писании благоговением или «страхом Божьим». Рудольф Отто предложил называть это чувство «нуминозным». Он так описывает то, что обычно именуется «страхом Божьим»: «Это ужас, полный внутренней жути, такой ужас, который не может внушить ничто тварное, даже самое опасное и сильное. Этот ужас имеет какой-то «призрачный» характер».

Собственно, из такого рационально необъяснимого ужаса и рождается религия. Не из страха, скажем, перед силами природы, как учат материалисты, а именно из этой иррациональной жути. Необъяснимый и неестественный страх, который человек иногда испытывает – это и есть корень религии. В самых примитивных формах религии люди, переживая такой страх, еще не связывают его с чемто определенным. Например, просто говорят: «это нечистое место», или (что изначально то же самое) «это святое, священное место», они просто ощущают: «здесь что-то Иное». На более высоких ступенях религиозного сознания люди, пытаясь объяснить источник этого страха, так сказать, объективировать его, называют это привидением, призраком, демоном или другим мифологическим существом. Отто пишет в одной из своих статей: «Ужас, охватывающий на широких просторах залитых полуденным солнцем степей или в пугающей темноте ночи, отнюдь не предполагает наличия представления о каких-то духах или демонах, но может возникать совершенно спонтанно и лишь впоследствии облекаться в некое представление или же он может установиться и повторяться и без всяких конкретизаций предполагаемой причины этого ужаса».

В еще более высоких формах религии этот страх находит свое выражение в учении о святости, величии и всемогуществе Бога, нашей полной и абсолютной зависимости от Него, от Его воли. Но само исконное чувство остается в своей основе прежним, на кого бы оно ни было направлено.

Бог свят. Это значит, что Он вызывает в нас сильное чувство страха и влечения к Нему, нуминозное чувство. Не случайно в Библии при описании богоявлений говорится, что человек испытывает смертельный ужас. Моисей в страхе закрывает глаза перед несгорающим кустом. Исаия в храме восклицает: «Горе мне!». Петр в лодке мо-

лит Иисуса: «Выйди от меня, Господи!»… Перечень таких примеров можно продолжать и дальше.

Чтобы чуть лучше понять это чувство, можно вспомнить о «страшилках», которыми дети с огромным удовольствием (!) пугают друг друга в темноте, или о современных фильмах ужасов, показывающих нам невероятных монстров. Встреча с Богом, соприкосновение с Божественным должны рождать в человеке бесконечно более сильный страх перед таинственностью, непостижимостью и величием Господа. Многим знаком рассказ о том, как Лютер, когда он еще был монахом, служил свою первую мессу. Тогда он от ужаса перед священнодействием, перед Таинством Причастия чуть не убежал от алтаря. Бог свят – это не значит, что Он совершенен в моральном смысле и никогда не совершает ничего плохого. Значение этих слов куда глубже. Они говорят о том, что Бог таинственен, совершенно недоступен нашему разуму, обладает бесконечным величием и совершенно нам неподконтролен. Мы бессильные и нечистые предстоим перед этой непостижимой и бесконечной мощью Божественного. «Свят, свят, свят Господь!», – вот единственные слова, которые могут адекватно описать чувство человека в такой ситуации.

Итак, Бог таинственен, абсолютно непостижим и свят. Он совсем не похож на что-либо или кого-либо из нашего мира. Но в то же время, мы обращаемся к Нему, к этой тайне, как к живой Личности, ведь Бог имеет отношение к миру и к нам! Именно здесь для нас открывается возможность личностной речи о Боге. С этой непостижимой и волнующей тайной, что стоит за нашим миром, с этой всемогущей Волей, что пронизывает все сущее, мы можем иметь личные отношения.

Да, конечно, говорить о Боге, как о личности в том смысле, в каком мы применяем это понятие к людям, будет

неверно. В нашем понимании личность – это индивидуальное существо, имеющее специфический набор отличительных черт. Такая личность всегда ограничена и несовершенна. Поэтому Бог такой ограниченной личностью не является. Как-то мне довелось услышать такие слова в молитве одного харизматического проповедника: «Господи, я хочу познавать Тебя, я хочу все глубже узнавать Твой характер!» Это и есть вопиющее принижение Бога, возведение Его до уровня ограниченной человеческой личности, индивидуальности. Бог это не такая личность, которую можно поставить в один ряд с другими. Бог – это нечто совершенно иное, чем человеческая личность.

Здесь мы можем вспомнить «определение» Тиллихом Бога как глубины и бездны бытия. Бог в глубине всех процессов, совершающихся в мире. Прежде же всего – в глубине межличностных процессов. Бог там, где возникают личные отношения. Он в самой глубине, в той самой таинственной, неопределяемой глубине этих отношений. Известный английский богослов Джон Робинсон пишет: «Сказать “Бог есть Личность” –значит сказать, что реальность на своем глубочайшем уровне личностна, что конечный смысл устройства Вселенной личностен, что в личных отношениях мы как нигде более соприкасаемся с самым глубоким смыслом существования. Верить в Бога, как любовь – значит верить, что в чистых личных отношениях мы встречаемся с тем, что не просто должно быть, но и действительно является глубочайшей, самой подлинной истиной о структуре реальности. И верить в это вопреки всей очевидности – потрясающий подвиг веры. Но это не подвиг самоубеждения в существовании за пределами этого мира Сверхсущества, наделенного личными качествами. Вера в Бога – это доверие, почти невероятное доверие тому, что, в высшей степени отдавая себя в любви, мы будем не постыжены, а “приняты”, что любовь есть

основа нашего бытия, к которой мы в конце концов возвращаемся, как в свой дом».

В то же время ошибочно говорить о Боге, как о некой «безличной основе личностности». Ведь мы знаем, что наше отношение к Богу всегда и неизбежно будет личным отношением. Вера – это личностный акт. В веру мы вкладываем всю нашу личность. А как личность мы можем вступать в такие личностные отношения только с другой личностью. Мы просто не можем относиться к Богу как к бездушной силе, как к некоему принципу или как к некоей субстанции. Личностность нашей веры требует личного партнера. Поэтому говорить о Боге, как о чем-то безличном, не совсем верно. Такой Бог не смог бы быть нашим Богом.

Единственное, что нам остается, это говорить о Боге, как о надличностной реальности. Описать ее «научно и объективно» мы не можем. Для речи о ней мы можем использовать только доступные нашему языку и разуму уже упомянутые образы: «Бог гневается», «Бог раскаивается», «Бог слышит», «Бог грядет» и т.д. В Писании и в богословской литературе мы найдем немало примеров такой образной речи о Боге. Такая речь о Боге неизбежна и она является единственно возможной (ведь у нас просто нет других слов и понятий), однако она является человеческой и потому ограниченной в своей образности. Она не отменят таинственности Божьей Личности, она лишь помогает нам говорить о ней на нашем несовершенном и ограниченном человеческом языке. Мы не можем понять и «объективно», полно описать, какова она, Личность Бога, поскольку это превосходит наше понимание, но все же Бог личностен. И говорить о нем мы должны в личных категориях.

Да, говорить о Боге, как о личности в нашем обычном понимании этого слова неверно. Да, наше отношение к

Нему как Личности несовершенно и может быть выражено только образно, но не потому, что Бог безличен, а потому, что Он больше, чем личность. Безличная реальность никогда не сможет стать для нас, живых личностей, тем, что нас по-настоящему касается, затрагивает, захватывает. Бог постигается нами в наших отношениях с Ним, а полноценные отношения мы можем иметь только с личностью, по крайней мере, с чем-то, что не меньше, чем личность.

Бог личностен. У нас возможны с Ним отношения. Но здесь нужно еще раз предостеречь: Бог – это не отдельная индивидуальность наряду с другими. Именно поэтому неправильно, например, упрекать верующего молодого человека, если он говорит своей возлюбленной: «Ты все для меня, ты для меня самое ценное!», – в том, что он тем самым отодвигает Бога в своей жизни на второй план после нее. Бог не может быть «конкурентом» человеческой личности. Скорее, наоборот, именно в глубочайших отношениях со своей возлюбленной, в своей безусловной любви переживает такой влюбленный встречу с Богом. Чем больше эта женщина будет значить для него, тем интенсивнее встреча с Богом, происходящая в его любви к ней.

«Бог есть любовь», – говорит апостол Иоанн. Возьму на себя смелость перифразировать это, возможно, слишком абстрактное высказывание: Бог есть «я люблю тебя!». Любовь – не отвлеченное философское или психологическое понятие, а каждая конкретная любовь. С Богом мы имеем дело всякий раз, когда звучат эти слова признания в любви. И не так уж важно, кто этот «я» и кто это «ты», – лишь бы эти слова были искренни. Бог – вечность всякой любви, какой бы короткой она ни оказалась на земле…

Итак, Бог – это неописуемая, непостижимая и волнующая, внушающая трепет и влекущая нас к себе тайна, для описания которой у нас нет слов. Это тайна, что стоит «по ту сторону» бытия и небытия. Собственно, само поня-

тие «Бог» является «лишь» образом для нашего описания этой тайны. Даже самые высокие слова, такие как «личность», оказываются бессильны выразить всю ее глубину. И самое поразительное при этом, что эта тайна не остается для нас неким безличным «оно», но она имеет к нам, (а лучше сказать: «с нами»!) отношения, и мы можем взывать к ней: «Ты». Это «Ты» не идентично с «ты» конкретного человека, оно не является еще одним «ты» среди всех прочих, но оно сокрыто в каждом человеческом «ты». По словам Мартина Бубера, знаменитого еврейского богослова ХХ в., каждое подлинно личное отношение касается вечности, в каждом подлинном «ты» просвечивает вечное «Ты». А это вечное «Ты» и есть Бог.

Глава 5

Творение

Впоследнее время тема творения – в широком смысле, отношения Бога к миру и его истории – стала необык-

новенно актуальной. Повсюду ведутся острые дискуссии, собираются многочисленные конференции по этому вопросу, одно за другим выходят полемические сочинения. Авторы одних утверждают, что все библейские повествования на тему сотворения нужно понимать исключительно буквально и, соответственно, обвиняя светских ученых в предвзятости или даже подлогах, пытаются построить альтернативную, так называемую «креационистскую» модель возникновения и истории мира. Авторы других книг столь же ожесточенно доказывают, что научный подход к вопросу возникновения мира, происхождения и развития человека полностью исключает веру в Бога, настаивают, что наука «доказала» отсутствие Творца и Господа мира.

Обе стороны можно понять: вопрос объяснения происхождения мира, изучения движущих сил, направляющих его развитие, является крайне интригующим. Однако и та, и другая позиция – результат вполне определенной идеологии. Нам с вами необходимо посмотреть на вопрос творения совсем под другим углом, с точки зрения веры.

В этом нам поможет Малый Катехизис Мартина Лютера. В своем толковании первого члена Символа веры («Верую в Бога Отца, всемогущего, Творца неба и земли») Лютер пишет: «Верю, что меня, как и всех тварных существ создал Бог, что Он дал мне тело и душу, зрение и слух, разум и чувства и все члены тела, и сохраняет все это и по сей день, и сверх того дарует мне одежду и об-

увь, пищу и питье, дом и двор, жену и детей, поле, скот и всякое имущество, что Он щедро наделяет меня пропитанием и всем потребным для тела и для жизни на каждый день, ограждает меня от всех опасностей и оберегает от всякого зла – и все это лишь по своей отеческой, божественной благости и милосердию, без всяких моих заслуг и достоинств».

Это удивительные слова – Лютер совсем не интересуется, когда был создан этот мир, семь тысяч лет назад или несколько миллиардов, и каким образом (скажем, почти одномоментным сотворением всех видов живых существ или их эволюционным развитием). Лютер пишет о том, что касается его самого, его лично в повседневной жизни. Самое главное в учении о творении – это то, что я создан Богом, а также то, что Бог постоянно дает мне все необходимое для жизни. Учение о творении – это размышление не о том, что произошло когда-то в незапамятных глубинах времен, а о том, что происходит со мной сейчас. Не звезды и галактики, не загадка зарождения жизни и научные понятия, вроде биологических видов, а одежда и обувь, которые я ношу, пища, которую я принимаю, мое имущество, которое я могу использовать, моя семья – вот, что такое для меня творение Божье. Так творение перестает быть пусть интересной, но отвлеченной богословской темой, а становится поводом к глубокой личной благодарности. Это и есть взгляд веры.

Говоря о творении, мы не спорим о том, как и когда возник этот мир, а радуемся и удивляемся тем дарам, что Бог дает нам сейчас, ежедневно. Размышляя о творении, мы учимся совершенно иначе смотреть на мир вокруг нас. Все его предметы, события приобретают новое измерение. Мы с вами, например, прекрасно знаем, откуда берутся дети, но, тем не менее, продолжаем говорить, что они дар Божий. Любой верующий прекрасно знает, откуда

появился хлеб на его столе, но, тем не менее, каждый раз, садясь обедать, он благодарит за него Бога – благодарит, как за Его непосредственный дар. Я процитирую современного лютеранского богослова Михаэля Рота: «Верить в творение – это значит доверять миру как обетованному мне жизненному пространству, воспринимать настоящее как дарованное мне. Говорящий таким образом о творении человек понимает себя не как некий элемент запущенного Богом природного механизма, но воспринимает мир, как обетованный лично ему». Вера в творение создает совершенно новое отношение человека к миру и к себе самому. Мир становится с любовью приготовленным домом человека, а не некой нейтральной «средой обитания». В этом главное назначение рассказов о творении: не описывать то, что произошло в определенный момент времени, а создавать новую, лежащую за пределами объективной данности и субъективных чувств человека реальность: реальность доверия, утешения, радости и благодарности среди всех перипетий истории.

Здесь есть и еще одна сторона вопроса. Мы верим, что это Бог дает нам хлеб насущный, хотя можем четко проследить все те естественные процессы, благодаря которым он появляется у нас на столе. Точно так же мы можем сказать и обо всем мире: как бы ни выглядела естественная причина его появления, о которой можно спорить, и в отношении которой можно строить самые разные научные гипотезы, – творение Божье является чем-то более глубоким. Оно имеет природу, если можно так сказать, более изначальную, но не во временнόм, а в принципиальном смысле изначальную, чем все такие естественные (или сверхъестественные) причины. В самой глубине этого мира лежат не конкретные, описываемые наукой процессы, а творческая воля Бога. Она является подлинной – не-