Догматика без догматизма

Глава 20

Основы евангелической этики

Теперь настало время вспомнить о первом применении закона. Заповеди, данные Богом, можно пони-

мать не только как средство обнажить грех человека, но и как способ обустроить жизнь в этом мире. Они – это своего рода указания и ориентиры, как сделать жизнь комфортной и наполненной, противостоять злу и уменьшить ущерб от него. Указания и ориентиры, – это следует еще раз напомнить – заложенные в самой нашей природе.

Будучи таковыми, библейские или другие религиозные заповеди могут оказаться полезными в решении проблем нашей повседневной жизни. Однако здесь требуется осторожность. Вспомним еще раз уже приведенные слова Лютера и продолжим цитату: «То, что заповедует Моисей, оно не ново. Ибо то, что Бог с неба даровал иудеям, это же самое написал он в сердцах всех людей, как иудеев, так и язычников, только что иудеям, как своему избранному народу, Он из преизбытка дал всему этому быть возвещенным человеческим голосом и быть написанным. Итак, я соблюдаю те заповеди, что дал Моисей, не потому, что они даны Моисеем, а потому что они укоренены во мне от природы, и потому что Моисей здесь полностью этой природе соответствует. А иные заповеди Моисея, которые от природы не укоренены во всех людях, язычники и не соблюдают, они их и не касаются (...) хотя они и замечательны. (...) С Писанием нужно обходиться и обращаться тщательно. С начала времен слово исходило различными образами. Нужно смотреть не только на то, является ли оно словом Божьим, произносил ли его Бог, но и, прежде

всего, на то, для кого оно было произнесено, касается ли оно тебя или кого-то другого. Здесь столь же большое различие, как между летом и зимой. Бог многое говорил Давиду, повелевал ему сделать то или другое. Но меня это не касается, это сказано не мне».

Это означает, что закон (если использовать его в первом применении), как он изложен в Писании, не является чем-то абсолютным. Его предписания нужно обдумывать и применять не напрямую, слепо, а используя свой собственный разум, с учетом конкретной ситуации. Об этом основополагающем принципе некоторые верующие часто забывают и тем самым впадают в заблуждение евангельского фундаментализма, для которого на первом месте стоит буква, а не дух.

Подобного подхода лютеранская этика стремится избегать. В целом для евангелическо-лютеранской этики характерны следующие особенности:

1.Реалистичность.

2.Евангельская спонтанность и ситуативность.

3.Положительное отношение к миру. Реалистичность лютеранской этики выражается, пре-

жде всего, в лютеровском учении о двух царствах. Исходя из этого учения, приходится признать, что жизнь в мире не может осуществляться «по Евангелию». Евангелие не может стать законом. В мире есть свои законы, которые включают в себя возможность, а порой и необходимость насилия и, уж во всяком случае, «воздаяния по заслугам».

Вот почему лютеранская этика реалистична. Невозможно жить в мире и быть свободным от его законов, это невозможно даже внутри церкви как социального института. И эти законы могут быть порой весьма суровы. По убеждению лютеран, христианин может и даже должен служить в армии, занимать государственные посты, выступать в суде – словом, заниматься любым мирским де-

лом, приносящим общественную пользу. Будучи добрым христианином, он не может уклоняться от «мирского» служения Богу, уклоняться в том числе от порой «черной» и неприятной работы. При этом речь отнюдь не идет об уступках миру, о сделках с совестью. Напротив: такое служение, даже самое, казалось бы, неблагодарное, если оно направлено на умножение блага – это служение самому Богу, который таким образом управляет миром.

Второй особенностью лютеранской этики мы назвали евангельскую спонтанность и ситуативность. Здесь речь идет о том, что верующий, будучи уже оправданным, свободен от заботы о своем спасении. Он совершает поступки, исходя не из надежды на то, что они принесут ему «дополнительные баллы» перед Богом, а исходя из нужды ближнего. Скажем, часто возникают дискуссии, нужно ли подавать милостыню нищему, если знаешь, что он распорядится полученными деньгами не лучшим образом. Типичным ответом становится: конечно, милостыню подавать нужно, ведь, в конце концов, она важна не столько для этого нищего, сколько для тебя самого. Лютеранство не приемлет такого ответа, поскольку он базируется на праведности дел, самоправедности человека. А лютеранское богословие исходит из того, что доброе дело только тогда является по-настоящему добрым, когда совершается не из желания заслужить что-то у Бога или даже улучшить самого себя, а из спонтанного и бескорыстного желания помочь ближнему. Наша задача – помочь именно ближнему, а не себе. Поэтому подлинно нравственным импульсом является стремление не исполнить абстрактный закон, общие заповеди, а найти способ наиболее эффективно помочь конкретному нуждающемуся человеку в этой его нужде. Соответственно, в ситуации, требующей этического решения, следует ориентироваться не только на «вечные» нормы и заповеди, но и на буквальную си-

туацию, в которой ты оказался, и которая, быть может, требует вовсе не традиционного подхода.

Отсюда вытекают две особенности Лютеранской церкви в социальной сфере: во-первых, некоторая кажущаяся «сухость и бюрократичность» (ведь необходимо точно выявить нужду и определить пути помощи), но в то же время эффективность ее социального, диаконического служения. И, во-вторых, большая, чем у ряда других церквей, готовность к новым, нестандартным подходам в решении этических вопросов – в полном осознании своей ответственности за эти решения.

Речь идет о важном христианском принципе: поступать не по написанному закону, а по любви. Любовь же очень конкретна, она всегда смотрит на конкретную нужду отдельного человека, а не на некие вечные принципы. Лютер в этом смысле, по выражению одного исследователя, «перенес этику с неба на землю».

Третьей важнейшей особенностью лютеранской этики является положительное отношение к миру. Средневековая культура была во многом проникнута отторжением мира, это была культура монашеская, культура аскетизма. Монашеское мышление предполагало, что путь к Богу – одновременно путь от мира, что только отрекаясь от мира, только умерщвляя плоть, можно приблизиться к Богу. Для Лютера все совершенно иначе. Мир создан Богом для людей и их радости. Поэтому истинная духовность не может заключаться в бегстве от мира. Только в мире можно жить подлинно духовной жизнью. И более того: жить в мире – не значит принимать на себя все трудное и печальное, бежать радостей мира. Скорее наоборот, надо с благодарностью и наслаждением принимать все дары Бога. Убегая от мира, ты убегаешь от реального дара Божьего, убегаешь – куда? – в какие-то свои измышления и представления о возвышенном и духовном. Дух не противоположен мате-

риальному, наоборот: Дух проявляется в материальном. Хорошим примером тому должны служить таинства, в которых Божье прощение возвещается самым что ни на есть материальным образом.

Мысль и благочестие Средневековья, а во многом и нашего времени, стремятся к идеалу возвышенной чистоты, «непорочности». Человек должен удалить как можно дальше от себя низкое, «животное» в своей природе и приблизиться к Богу своей моралью, аскезой и высокими разумными размышлениями. Область чувственного, телесного, сексуального часто воспринимается как нечто низкое, не вполне достойное человека как духовного существа. Оправдываемся ли мы делами или верой, эта область: чувственное, сексуальное, «животное» – кажется здесь совершенно не причем, мы думаем, что она особенно далека от Бога.

Ив Средние века, и сегодня мы говорим о религии как

одуховной сфере – сфере, где мы принимаем высокоразумные и глубокие решения, испытываем возвышенные чувства. Мы все были и остаемся в глубине души «монахами». Для Лютера религиозная жизнь, подлинная духовность не просто включала в себя телесный аспект, но пря- мо-таки требовала его. Телесность – неотъемлемая часть человеческой жизни. Исходя из этого, мы не должны делить свою жизнь, свои потребности на нечто «возвышенное» и нечто «низкое», на «духовное» и «животное». Бог создал нас такими, какие мы есть. Это была Его воля, что мы живем в теле и имеем все необходимые потребности. Отказываться от этих потребностей – это значит противостоять Богу. Вспомним, наша «животная» часть является элементом того, что традиционно называется «образом и подобием Божьим». Для лютеранской этики в чувственности человека, в радостях жизни нет ничего постыдного. Лютер пишет: «Дьявол знает, как играть нами, он печаль-

ный, скорбящий дух, дух, который не может выносить веселого сердца (…) мы не можем запретить птицам летать над нашей головой, но мы вполне можем не позволить им вить гнезда у нас в волосах. Ищи же хорошей компании, играй в карты или во что-либо другое, что доставляет тебе удовольствие. И делай это с чистой совестью. Депрессии приходят не от Бога, а от дьявола».

Это в особенности касается сексуальной этики, о которой в последнее время ведется столько дискуссий. Важно, что сексуальность является естественным аспектом человеческого существа. Причем интересно, что во многих религиях, да и в христианстве, именно сексуальная область тесно сходилась с областью священного. Здесь можно вспомнить о ветхозаветной Песни Песней, о новозаветном сравнении отношений Христа и церкви с отношениями мужа и жены, о насквозь проникнутой эротикой мистике средневековых женских монастырей. По-своему сексуальность, эротика является областью человеческой жизни, особенно близкой к религии. Не случайно уже упомянутое нами обстоятельство: понятие «грех» чаще всего используется, когда речь заходит о сексуальности. Вероятно, причина здесь в том числе и в том, что половой акт со своей абсолютной открытостью двух разных человеческих существ друг другу, с их устремлением друг к другу позволяет ощутить то безусловное доверие, ту тайну, что лежат в основе отношений человека и Бога. Мы можем вспомнить уже сказанное нами: Бог – не некое отдельное существо или сила. Он – в глубине всего. Особенно же, как мы уже говорили, в самой сердцевине межличностных отношений. А секс, половой акт является в идеальном случае кульминацией отношений человеческих личностей, моментом их наивысшей близости. Соответственно, половой акт становится не только моментом познания (именно

это слово используется в Библии для обозначения секса) другого человеческого существа, но и познания Бога. Та близость, то доверие, то волнение таинственности, которое испытывают, соединяясь, любящие друг друга – это прикосновение к Божественному, прикосновение к Богу. Такое утверждение может показаться дерзким, но оно естественно: любуясь наготой, вкушая наготу своей возлюбленной или своего возлюбленного, человек особенно тесно приобщается к Божественному.

Не случайно именно в нашу безрелигиозную эпоху секс, эротика становятся столь важны. И дело не только и не столько в «распущенности», которую любят обличать с церковных кафедр. Опыт священного в сексе – это порой единственно возможный для современного человека опыт священного вообще. Можно относиться к этому негативно, видя в «культе секса» эрзац истинной религии, но можно увидеть в нем отголоски или даже вполне легитимную в наш век форму реализации исконного религиозного чувства.

Как бы то ни было, сексуальность – это благой дар Бога. Поэтому отказываться от нее, пытаться ее подавлять было бы категорически неверно. Лютер настаивал на том, что «горячая потребность в женщине» создается и сохраняется в человеке самим Богом.

Разумеется, как и всяким другим даром, сексуальностью можно воспользоваться во вред. Традиционно в христианстве единственно «верным» способом реализации человеческой сексуальности являлся официальный пожизненный брачный союз одного мужчины и одной женщины, приводящий к рождению многих детей. Нельзя сказать, что эта форма полностью исчерпала себя. В какой-то степени она по-прежнему является наиболее укорененной в человеческом существе и наиболее есте-

ственной. Но в современном обществе мы наблюдаем и множество других форм – вопрос в том, как к ним относиться. «Вечные» заповеди здесь точно так же нуждаются в постоянной корректировке и уточнении. Мы уже коротко говорили о разводе, и перечень таких примеров можно продолжить. У нас нет и не может быть раз и навсегда данных готовых решений. Каждый случай нуждается в отдельной оценке. Главным принципом этических оценок (не только в сексуальной сфере, но и во всех остальных) должно быть благо людей. Верным можно и нужно считать то, что делает жизнь человека более яркой, наполненной, комфортной и радостной, помогает ему избегать бед и ненужных страданий. Ведь именно такой хочет видеть человеческую жизнь Бог.

Глава 21

Эсхатология

Под эсхатологией понимается учение о «последнем дне», а именно о конце человеческой жизни и о кон-

це света. В соответствии с этим принято различать частную и общую эсхатологию.

Нужно сразу оговориться, что в эсхатологии особенным образом проявляется подчеркнутая нами тенденция к целостному мышлению: невозможность четкого разделения между образом и реальностью, между субъективным и объективным. Бог и Его реальность «находятся» по ту сторону этого – чисто человеческого, чисто научного – разделения, как «находятся» они по ту сторону бытия и небытия. Размышляя же об эсхатологических проблемах, о том, что «по определению» лежит за границами нашего земного опыта и нашей земной реальности, нам с неизбежностью придется быть особенно осторожными с любыми ясными и однозначными, «понятными» высказываниями. Если мы хотим говорить честно и ответственно, наша речь неизбежно будет образной, эмоционально насыщенной, «размытой», сложной для понимания. С этим необходимо смириться.

Обратимся сначала к общей или универсальной эсхатологии, т.е. к учению о «конце света». Эта тема была популярна всегда и во все времена. В наши дни эти слова стали особенно часто употребительными, даже затасканными. Ими обозначаются все возможные предполагаемые грядущие катастрофы: глобальное потепление, падение огромного метеорита, извержение супервулкана, возникновение черной дыры в результате работы адронного коллайдера и т. д. – словом, все, что может положить конец существованию нашего привычного мира.

Очевидно, что хотя в Писании и упоминаются всевозможные катастрофы и потрясения «в последние времена», смысл библейских ожиданий конца света совершенно

вином. В Писании речь идет о поистине полном преображении Вселенной, или даже о полном ее разрушении и создании новой – оба этих образа можно встретить рядом друг с другом – а не о частной катастрофе, которой оказывается затронута, да и то не так уж сильно, всего одна планета. Соответственно, конец света в библейском понимании не может быть вызван естественными причинами. Он исключительно Божье дело. Кроме того, конец света означает Второе пришествие (лучше, впрочем, будет назвать это вечным торжеством) Христа и наступление Царства Божьего – Царства справедливости, правды, истины, гармонии, радости и блаженства. Таким образом, ожидание конца света – это, по сути, радостное ожидание.

Итак, когда мы говорим о конце света в библейском, христианском понимании, мы имеем дело с чем-то радостным, а также с чем-то, что выходит за пределы нашей реальности, не вписывается в нее. Соответственно, к «концу света» относится все то же, что можно сказать о сотворении мира. Творение мира – не некое событие во времени, которое можно было бы поставить в один ряд с другими событиями, пусть даже и как самое первое из них. Точно так же и «конец света» – не некое «последнее» событие в истории нашего мира. Он вообще не событие, а – как и творение – способ описать настоящий, современный нам мир в его отношениях с Богом. Учение о творении описывает мир как творение Бога, то есть описывает те отношения, которые возникают между Богом и миром. То есть, что мир желанен Богом, любим Им, имеет

вБоге свой глубинный исток, но не является частью Бога, не является божественным по своей сущности. Учение о «конце света», если понять его правильно, также говорит