Валентинов Н. В. - Недорисованный портрет. Ранние годы Ленина 1

росам тургеневские Рудины, Неждановы, Губаревы, Ворошиловы ни в коей мере не могли. Отсутствие у Тургенева, которого он так усердно читал, веры в революцию, его ироническое и подчас жа­ лостливое, скептическое отношение к ее участникам, совпадая с общественным индифферентизмом Владимира Ульянова, лишь ук­ репляло в последнем убеждение, что это дело действительно «дым» и «гиль». И если бы не случилось одно событие — Владимир Ульянов, вероятно, никогда бы не стал Лениным. Какое это событие? Поку­ шение на царя Александра III23 , участие в нем брата Александра, казнь брата. На все, что с этим связано, нужно обратить макси­ мальное внимание. Тут мы у истоков формирования той историче­ ской личности, которая, проклинаемая одними и воодушевляя дру­ гих, наложила на весь мир свою печать.

БРАТ ЛЕНИНА — А. УЛЬЯНОВ

Брат Ленина — Александр, Саша, как его звали в семье, окончив гимназию с золотой медалью, осенью 1883 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета Пе­ тербургского университета. Еще в гимназии он погрузился в самое серьезное изучение естественных наук, в частности зоологии. При его огромных способностях, влюбленности в науку, трудолюбии, знании трех языков, позволявших ему следить за иностранной литературой, все говорило за то, что этот выдающийся молодой человек мог стать крупным ученым. В возрасте 19 лет, во время летних каникул в Кокушкине, он написал солидную работу об «органах сегмантерных и половых пресноводных annulala (коль­ чатых червей)». Его отец, скоропостижно умерший в январе 1886 г., не дожил двадцати пяти дней, чтобы узнать, что Саша, на которого, именно как на будущего ученого, он возлагал большие надежды, будет за эту работу награжден золотой медалью Советом Петербургского университета.

Ни в 1883, ни в 1884 г., ни в 1885 г. Александр не принимал участия в студенческих политических кружках. Он относился к ним даже отрицательно. «Болтают много, а учатся мало. В ре­ волюционные организации не вступаю потому, что не решил многих вопросов, касающихся лично меня, и, что еще важнее, вопросов социальных. Больно уж сложны социальные явления. Ведь если естественные науки только теперь вступают в ту фазу своего развития, когда становятся науками, то что же представляют собою социальные науки? Я предполагаю, конечно, научное ре­ шение. Иное не имеет никакого значения. Смешно, более того, безнравственно, профану в медицине лечить больных, еще более смешно и безнравственно лечить социальные беды, не понимая их причин».

Ясного, а тем более научного решения социальных проблем не имел в это время не один только Александр Ульянов. Все, что было так ясно еще совсем недавно, теперь раздиралось противоречиями,

414

сомнениями. Прежний лозунг гласил: «Иди в народ!» И в семиде­ сятые годы сотни молодежи, среди которой преобладали дети дворян, двинулись в народ. «Движение это, — как писал Кравчинский, — едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очи­ щения. Тип пропагандиста 70-х годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением. Социализм был его верою, народ его божеством». На хождение интеллигенций в йарод правительство ответило арестами, тюрьмами, ссылками в Сибирь. И тогда встал вопрос — как отвечать на репрессии правительства и возможна ли какая-либо деятельность среди народа — пока сущ ествует деспотическое правительство?

Но велико было смятение в народнических, революционных кругах, когда беспощ адную критику их идеологического святая святых они услышали от своих ж е, от тех, которые еще вчера разделяли их воззрения. Эту критику повела в начале 80-х годов группа эмигрантов, возглавленная Плехановым, сменившая народничество на марксизм. Написанные в 1883 и 1884 гг. произведения Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»237 ко­ лебали основные взгляды народнической идеологии.

Товарищ Александра Ульянова, Говорухин, вспоминая это вре­ мя, говорил, что «Наши разногласия» Плеханова произвели гро­ мадное впечатление на радикальную молодежь. «Их читали и перечитывали, читали в кружках и в одиночку. Явились ярые сторонники социал-демократизма и ярые противники его». Однако большинство, в растерянности, не могло дать себе твердого отве­ та — верны ли воззрения Плеханова? Для Александра Ульянова все эти вопросы были совершенно новы. Впервые он с ними столкнулся, приехав в Петербург. В гимназии, увлекаясь Писа­ ревым, и в этом отношении крепко поддерживаемый отцом, он твердо усвоил его девиз: «В человечестве главное зло — невежество

ипротив этого зла — только одно лекарство — наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами

исороковыми бочками». Саша своим товарищам все время говорил, что не будет участвовать в революционном движении, пока для

себя научно не решит выдвигаемые этим движением проблемы. До сих пор одной из любимейпщх им книг была «Что делать?» Чернышевского. Она дала ему представление о справедливом об­ щественном социалистическом строе, способствовать появлению ко­ торого, по глубоко вкоренившемуся в него убеждению, — «долг» каждого морально развитого человека. Из вставшей перед ним сложности социально-экономических проблем — вытекало ясно, что одной этой книгой они не решаются. Лекарство — науку нужно принимать не гомеопатическими дозами, нужно обширное знание. Проштудировав «Наши разногласия» Плеханова, он при-

415

нимается за «Капитал» Маркса, читает всякие курсы политической экономии, достает книги по социальным вопросам на немецком и французском языках.

Январь 1886 г. принес Саше Ульянову огромное горе: 12-го числа скоропостижно умер отец. Вследствие медлительности транспорта того времени, Саше не удалось быть на похоронах отца. Эту смерть он переживал столь мучительно, впадал в такую безутешную тоску и грусть, что его сестра Анна, бывшая в это время студенткой женских курсов в Петербурге, опасалась, как бы он не кончил самоубийством. Горе свое Саша хотел подавить усиленным умст­ венным трудом. Работая в университете, подготовляя магистерскую диссертацию, он, кроме того, с головою уходит в изучение соци­ альных и политических вопросов. К этому времени — т. е. к началу 1886 г. — относится его сближение с тремя студентами — Лука­ шевичем, Говорухиным, Шевыревым. Первый считал себя маркси­ стом. На допросах, после ареста, он показал, что «труды Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова указали ему путь к исканию истины». Но в отличие от Плеханова, Лукашевич придавал громадное зна­ чение террористической борьбе «Народной Воли»* и убежденно от­ стаивал «существование террора, как роковую необходимость, как стихийное явление, до тех пор, пока будут в полном разладе поли­ тика правительства и убеждение передовой части русской интелли­ генции». Приблизительно тех же воззрений, соединения, вероятно, примитивного марксизма с терроризмом, придерживался и Говору­ хин. Что касается третьего студента, с которым сближается Улья­ нов, — Шевырева, для него вопросы теории и доктрины не имели значения. С ранних лет, еще с гимназической скамьи, он проникся чувством ненависти к самодержавному строю. Этого ему достаточно. Терроризм у него в крови. Неутомимый и ловкий организатор, он стремится в университете создать тайные кружки. В кружках он хочет вербовать подходящий элемент для настоящего дела, а это, по его мнению, только террор.

Тройка, встречаясь с Ульяновым, часто указывала ему, что его отказ от вступления в революционное движение, пока «научно» не решен весь цикл социально-экономических проблем, не может по­ читаться обоснованным. Они говорили, что фактически это является примирением с действительностью. Лукашевич, Говорухин, Шевырев хотели переубедить Сашу, понимая, что его помощь револю­ ционному движению была бы очень ценной, что их двадцатилетний товарищ — большая сила и личность недюжинная. У него дар быстро, литературно писать и излагать свои мысли, знание ино­ странных языков, блестящие научные способности, признанные са­ мим Советом университета. У него знание химии, и оно, как увидим, будет утилизировано. Кроме того, он превосходный товарищ, на которого всегда, без колебаний, можно положиться. «В отношении

416

человек. Он равно уважал и собственное достоинство, и достоинство других. Это была натура нравственно-деликатная. Он избегал всяких резкостей, да был к ним и неспособен. Никогда я не видел его беззаботно веселым, вечно он был задумчив и грустен. Он любил театр, понимал поэзию, особенно любил музыку, и когда слушал ее, становился еще грустнее и задумчивее».

Убеждаясь, что его уклонение от революционной деятельности до момента, когда все вопросы получат окончательное «научное» решение, может быть истолковано как трусость и осуждено с моральной точки зрения, Ульянов от своего отказа отошел. Однако он хотел быть осторожным, чтобы не подвергнуться за какие-ни­ будь пустяки высылке в Симбирск, город «оцепенелого покоя и застоя».

«Это ужасная перспектива, — говорил он, — жить, например, в Симбирске, там можно совсем отупеть, ни книг, ни людей».

Осенью, в ноябре 1886 г. он вступил в кружок радикальной части студенчества высших учебных заведений Петербурга. У круж­ ка были большие планы: организовать студентов по всей России, выработать программу и каталоги для систематического чтения, распространить повсюду кружки самообразования, обмениваться ре­ фератами, обосновать программу революционных требований, из­ давать подпольную газету и, конечно, при каждом подходящем случае оказывать демонстрациями давление на правительство. 19 февраля 1886 г. кружок (до вхождения в него Ульянова) орга­ низовал манифестацию по случаю 25-летия освобождения крестьян от крепостного права. «Полиция прозевала демонстрацию и все обошлось благополучно». 17 ноября того же года, в 25-летнюю годовщину смерти Добролюбова, тот же студенческий кружок хотел повторить демонстрацию. На этот раз она не удалась; в городе произошли обыски и аресты, несколько десятков студентов высланы из Петербурга. Резко критикуя правительство, кружок выпустил на гектографе прокламацию. В ее составлении и распространении, вме­ сте с Шевыревым, Говорухиным и Лукашевичем, самое большое участие принял А. Ульянов.

С этого времени он все более и более прислушивается к терро­ ристическим призывам Шевырева. Когда правительство, говорил Шевырев, берет за горло уже наших близких товарищей, уклонение от борьбы с деспотизмом особенно безнравственно, а при нынешних условиях действительной борьбой с царизмом может быть только террор. Болезненно чуткий к указаниям на безнравственность, А. Ульянов, после мучительных колебаний, начинает разделять эти взгляды и, раз на то пошло, делается уже сторонником не случайного, а, как он заявляет, систематического террора, устрашающего, спо­ собного сотрясти самодержавие. Инспирируемая главным образом Шевыревым террористическая организация, ставящая ближайшей целью убийство Александра III, складывается с конца 1886 г. и быстро вырастает. А. Ульянов, конечно, не может сказать, что к этому времени все вопросы у него «научно» решены, но уже не

417

знание руководит им, а загоревшееся, охватившее его чувство «дол­ га» пред страной, ради освобождения которой он готов немедленно принести себя в жертву.

В качестве метальщиков бомб в организацию вступили студенты Андреюшкин, Осипанов, Генералов, в качестве разведчиков, наблю­ давших за передвижением и выездами царя, были привлечены сту­ денты Канчер и Горкун. Другие лица косвенно, разными способами, оказывали помощь опасному предприятию, предоставляя заговор­ щикам квартиру и выполняя их поручения. В январе 1887 г. Лу­ кашевич принялся за фабрикацию бомб, Александр Ульянов за выделку для них нитроглицерина. Он вступил в полосу жизни, полной опасности. Он не живет, а горит. Он участвует в обсуждении всех деталей организации покушения, в подборе и подготовке не­ обходимых для него лиц и средств. Но не отходит и от науки, с присущим ему рвением продолжая много работать над диссертацией об органах зрения червей. Вместе с тем по ночам он сидит за изучением социальных вопросов. Ему удалось у студента Водовозова достать «Deutsch-Französische Jahrbücher», изданные в 1844 г. под редакцией К. Маркса и Руге с участием Гейне и поэта Гервега. Из этого сборника, писала А. И. Ульянова, Александр за месяц до своего ареста вместе с Говорухиным перевел статью Маркса «о религии». Речь идет о «Введении к критике философии права Гегеля». Перевод этой статьи Говорухин увез за границу, и там в том же 1887 г. она без указания имени переводчиков была напечатана в Женеве с большим предисловием к ней П. Л. Лаврова*.

По причинам и мотивам, остающимся лично для нас по сей день непонятными, Говорухин, лицо, стоящее в центре заговора, в фев­ рале, недели за две до йокушения, уехал за границу. Там, чрез два года, т. е. в 1889 г., с его слов записали все, что он знал о заговоре. Документация эта очень ценна, однако не для записи же ее он предпочел сменить Петербург на безопасное место? Много лет спустя, уже при коммунистической власти, Говорухин в сборнике «Октябрь» (1927 г., книга III и IV) дал дополнительные «Воспоми­ нания о террористической группе А. И. Ульянова». Сопоставленные с воспоминаниями других лиц и твердо известными фактами, они полны таким искажением событий, что никакой уже ценности не имеют. Отвратительно в них и то, что, явно приспособляясь к требованиям воцарившейся в то время государственной религии — ленинизма, Говорухин уверяет, что с того момента, как усвоил марксизм, он «стал ленинцем и остался ленинцем и до настоящего времени». Отсюда можно заключить, что он стал марксистом-ле- нинцем, когда еще Ленин и не окунулся в марксизм. У Говорухина, весьма спешившего выехать из Петербурга, не было денег для поездки за границу. Из переписки его с А. И. Ульяновой, лишь в

* Пользуюсь здесь случаем принести большую благодарность С. Г. Пети: зная, что я собираю материалы, имеющие отношение к А. И. Ульянову — она подарила мне его перевод статьи Маркса, издание, ставшее библиографической редкостью.

(Примеч. авт.)

418

1928 г., стало известно, что нужные средства Говорухину дал все тот же Ульянов, для этой цели заложивший в ломбарде за 100 рублей золотую медаль, присужденную ему Советом университета.

С первого взгляда еще большее удивление, чем отъезд Говору­ хина, вызывает то обстоятельство, что, не считаясь с возражениями Ульянова, Шевырев, почти накануне дня покушения, тоже уехал из Петербурга, направляясь в Крым. Его отъезд, как потом писал один из товарищей Ульянова — Никонов, «можно назвать бегством с поля сражения, дезертирством». Такое суровое суждение, приняв во внимание, что Шевыреву принадлежала руководящая роль в заговоре, кажется обоснованным, и все же это не совсем так. Ше­ вырев, как увидим, умер мужественно, но он был болен чахоткой в последней стадии. Нервы этого страстного организатора всяких тайных кружков были расшатаны до крайности. Ему повсюду ме­ рещились шпионы. Не трусость, а видимо боязнь стать невольным виновником провала заговора побудила его покинуть Петербург. Так или иначе, но после отъезда Говорухина и Шевырева главное руководство покушением падает на Лукашевича и Александра Уль­ янова. Последний на эту роль никак не претендовал. К террору он склонился после долгих колебаний, но, приняв это решение, став на этот путь, он пошел убежденно, до конца, зная, что его ждет виселица. У этого внешне хрупкого юноши слово и убеждение не расходились с поступком...

Покушение на царя предполагалось произвести, когда царь поедет из дворца в Исакиевский или Казанский собор. С 26 февраля метальщики бомб и разведчики дежурили на улицах. Первого мар­ та — в годовщину убийства Александра II — организация рассчи­ тывала, что ей удастся бросить бомбу. Но вследствие неосторожного письма одного из метальщиков (Андреюшкина), попавшегося жан­ дармам, за ним и некоторыми другими его товарищами началась слежка. В день 1 марта их арестовали на Невском проспекте, хотя охрана совсем не подозревала, что в этот день подготовлялось покушение на царя. Найденные у арестованных бомбы открыли глаза охранке, и очень скоро она схватила всю организацию. Аре­ стованы были 31 человек, в том числе Анна Ильинична, сестра Александра, не имевшая никакого отношения к заговору и ничего о нем не ведавшая. Александр, оберегая сестру, держал ее вдали от опасности. Привезен был в Петербург и отысканный в Крыму Шевырев.

Узнав от своей племянницы Веретенниковой об аресте детей, перепуганная Мария Александровна Ульянова спешно приехала из Симбирска. Здесь, узнав о деле, она пришла в ужас: сыну ее явно грозит смертная казнь. В отчаянии, надеясь умолить царя, 28 марта она подала ему прошение. Дадим его с некоторыми сокращениями.

«Горе и отчаяние матери дают мне смелость прибегнуть к Вашему Величеству, как единственной защите и помощи. Милости, Государь, прошу! Пощады и милости

419

ес—

для детей моих. Старший сын, Александр, окончивший гимназию с золотой медалью, получил золотую медаль и в Университете. Дочь моя Анна успешно училась на Петербургских Высших Женских Курсах. И вот, когда оставалось всего лишь месяца два до окончания ими полного курса учения, у меня вдруг не стало старшего сына и дочери. Оба они заключены по обвинению в прикосновенности к злодейскому делу первого марта. Слов нет, чтобы описать весь ужас моего положения. Я видела дочь, говорила с нею. Я слишком хорошо знаю детей своих и из личных свиданий с дочерью убедилась в полной ее невинности. Да, наконец, и Директор Департамента Полиции еще 16 марта объявил мне, что дочь моя не скомпрометирована, так что тогда предполагалось полное освобождение се. Но затем мне объявили, что для более полного следствия дочь моя не может быть освобождена и отдана мне на поруки.

Осыне я ничего не знаю. Мне объявили, что он содержится в крепости, отказали

всвидании с ним и сказали, что я должна считать его совершенно погибшим для себя. О, Государь! Бели бы я хоть на один миг могла представить своего сына злодеем, у меня хватило бы мужества отречься от него и благоговейное уважение

кВашему Величеству не позволило бы мне просить за него. Но все, что я знаю о сыне, не дает мне возможности представить его таким. Сын мой был всегда убеж­ денным, искренним ненавистником терроризма в какой бы то ни было форме. Он был всеща религиозен, глубоко предан интересам семьи и часто писал мне. Он был увлечен наукой до такой степени, что ради кабинетных занятий пренебрегал всякими развлечениями. В университете он был на лучшем счету. Золотая медаль открывала ему дорогу на профессорскую кафедру, и нынешний учебный год он усиленно работал в зоологическом кабинете университета, подготовляя магистерскую диссер­ тацию. Зная это, могу ли я представить сына моего злодеем? Я не знаю ни сущности обвинения, ни данных, на которых оно основано. Но сопоставляя самый факт обвинения в тягчайшем государственном преступлении с фактами относительно воз­ зрений моего сына в самом недавнем прошлом, преданности его науке и интересам семьи, я вижу непримиримую несообразность, представляющуюся чем-то совершенно необъяснимым. Он был всегда слишком религиозен, гуманен и честен, чтобы, будучи

вздравом уме, итти на злодейское дело. Он слишком любил сестру, чтобы ее губить. Он слишком был предан семье, чтобы пятнать ее позором, слишком уважал свой дворянский род, чтобы клеймить его.

О, Государь! Умоляю, пощадите детей моих. Возвратите мне детей моих. Если у сына моего случайно отуманился рассудок и чувство, если в его душу закрались преступные замыслы, Государь, я исправлю его: я вновь воскрешу в душе его те лучшие человеческие чувства и побуждения, которыми он так недавно еще жил. Милости, Государь, прошу милости».

М. А. Ульянова никогда не была оппозиционеркой, тем более революционеркой. Она могла искренно и убежденно писать царю, что ее сын не стоял за террор. Это была правда. До ноября 1886 года он не разделял террористических воззрений. О перемене его воз­ зрений она не могла знать, с момента его отъезда, после летних каникул в Петербург, она его уже не видела. На зимние каникулы — праздники Рождества и Нового года — он в Симбирск не приезжал. Но вот чего не знала М. А. Ульянова, подавая 28 марта свое про­ шение. Арестованный 1 марта Саша подвергался допросу 4, 5, 11,

420

19, 20, 21 марта. И при первом же допросе он ни минуты не скрывал своей принадлежности к фракции террористов и своего замысла убить царя. Впрочем, кроме Шевырева, убежденного сто­ ронника «тактики отрицания», главные участники заговора все вста­ ли на тот же путь открытых признаний и для «истории» подробно объясняли, по каким политическим причинам они стали террори­ стами*.

Александр III, чрезвычайно внимательно следивший за делом, читавший все зарегистрированные допросы арестованных, поку­ шавшихся на его жизнь, прочтя прошение матери Ульяновой, написал следующую резолюцию: «Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что это за личность ее милейший сынок, и показать ей показания ее сына, чтобы она видела, каких он убеждений». Так, вопреки всем российским правилам, и только по царскому приказу, М. А. Ульянова, еще до суда, до окончания следствия, получила в Петропавловской кре­ пости свидание с сыном. Она рассказывала об этом много раз своим детям, и мы знаем о нем со слов ее старшей дочери А. И. Ульяновой.

«Когда мать пришла к нему на первое свидание, он (Саша) плакал и обнимал ее колени, прося простить его за причиненное ей горе. Он говорил ей, что у него есть долг не только перед семьей. Рисуя ей бесправное, задавленное положение родины, он указывал, что долг каждого честного человека бороться за осво­ бождение ее.

—Да, но эти средства так ужасны.

—Что же делать, мама, если других нет.

Он всячески старался примирить мать с ожидавшей его участью. Он напомнил ей о меньших детях, о том, что следующие за ним брат (Владимир) и сестра (Ольга) кончают в этом году учение с золотыми медалями и будут утешением ее».

Заговорщиков судило особое присутствие Правительствующего Сената с участием сословных представителей.-К делу было привле­ чено 15 человек, суд начался 15 апреля, а приговор был вынесен 19 апреля. Все подсудимые имели защитников, кроме Ульянова. Он отказался от защитника и на суде произнес искреннюю речь, в которой, между прочим, отметил, что, по его мнению, «единственный правильный путь воздействия на общественную жизнь есть путь пропаганды пером и словом, но при существующих условиях идти такцм путем невозможно: не только социалистическая, но и обще-

* Покушению на Александра III посвящена значительная литература: Воспоми­ нания Новорусского в журнале ■«Былое», 1906 г., № 4; воспоминания Лукашевича, там же, 1907 г., № 1 и 2; А. И. Ульяновой «Дело 1 марта», «Пролетарская Революция», 1907 г., № 1, 2 и 3; Воспоминания Говорухина в «Голосе Минувшего на Чужой Стороне», 1926 г., № 3, с ценными примечаниями к ней Б. И. Николаевского; статья А. С. Полякова «Второе 1 марта» в «Голосе Минувшего», 1918 г., № 10—12; Никонов «Из воспоминаний о А. И. Ульянове». «Пролетарская Революция», 1929 г., № 2—3 и т. д. (Примеч. авт.)

421

культурная пропаганда невозможна, да и научная разработка воп­ росов крайне затруднена».

В отличие от порядков, введенных в СССР, суд над террористами, покушавшимися на Александра III, был гласным. Ближайшие род­ ственники обвиняемых могли на нем присутствовать. Была на нем и мать Александра. «Как хорошо говорил Саша, — вспоминала она, — но мне было так безумно тяжело его слушать, что я не могла досидеть до конца его речи и должна была выйти из зала». На дознании и на суде А. Ульянов заботился не о самозащите, а больше о том, чтобы спасти жизнь или смягчить участь своих товарищей. Лукашевич, избежавший виселицы, писал позднее: «Ког­ да я увиделся в первое заседание с Ульяновым на суде, он, пожимая

всех других заметил и обер-прокурор Неклюдов: «Вероятно, Уль­ янов признает себя виновным и в том, чего не делал». Этот прокурор в 60-х годах был одним из лучших учеников отца Саши — Ильи Николаевича Ульянова в бытность последнего учи­ телем Дворянского института в Пензе. Царю тоже бросилось в глаза явное желание Ульянова заслонить собою своих товарищей, и на отчете о заседании суда он написал: «От него (Ульянова) больше ничего не добьешься».

Шевырев был признан главным руководителем заговора, осталь­ ные сообщниками и пособниками. Все присуждены к смертной казни через повешение. Но восьми осужденным Александр III заменил казнь каторгой от 10 до 20 лет, а двум осужденным, Лукашевичу и Новорусскому, на квартире которого Ульянов приготовлял нит­ роглицерин, подавшим прошение царю о помиловании, смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. Остальные пять — Уль­ янов, Шевырев, Осипанов, Генералов, Андреюшкин — просить о помиловании отказались. Отцу Лукашевича удалось убедить в этом сына, но просьбы М. А. Ульяновой, имевшей с сыном свидание после суда, оказались тщетны: «Не могу сделать этого после всего, что признал на суде. Ведь это будет неискренно».

Молодой прокурор Князев, по должности присутствовавший при свидании Ульяновой с сыном, несколько раз отходивший в сторону, чтобы дать им возможность свободнее говорить, услышав

«У меня просто руки опустились», — рассказывала потом убитая горем мать.

Через сорок лет, уже при советской власти, Князев, конечно, уже не бывший прокурором, дополнил несколькими штрихами это свидание Александра Ульянова с матерью. «Прошло 40 лет, но не померкла в глазах моих тяжелая картина этого свидания подавлен­

422

ной несчастьем любящей матери и приговоренного к смерти сына, своим мужеством и трогательной нежностью старавшегося успокоить мать. Она умоляла его подать прошение о помиловании, выражая надежду и почти уверенность, что такая просьба будет уважена. Видимо, с большой душевной болью отказывая матери, А. Ульянов привел, между прочим, хорошо помнится, такой довод, несомненно свидетельствующий о благородстве его натуры: «Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить».

На молодого прокурора Князева Ульянов произвел огромное впечатление. По своей натуре, нравственной силе, особой чест­ ности, и в большом и малом, Ульянов, действительно, не был

взял в долг 30 рублей у некоего Тулинова. Он считает бесчестным это забыть. При последнем свидании с матерью он просит ее выкупить из ломбарда заложенную университетскую медаль и из вырученной суммы непременно заплатить долг. Еще и о другом он проейт мать. Он переводил, как уже мы отметили, статью Маркса, из «Deutsch-Französische Jahrbücher»*. Эту редкую книгу ему одолжил В. В. Водовозов с условием хранить «как зеницу ока» и в назначенный срок возвратить. При обыске и аресте книга была забрана жандармами и, следовательно, должна была почи­ таться окончательно потерянной. Александр этим мучился и просил мать известить Водовозова, что все будет сделано, чтобы найти где-нибудь другой экземпляр книги.

При последнем свидании с сыном М. А. Ульянова все время спрашивала, какие его желания она могла бы исполнить. Он на все отвечал, что ему ничего не нужно, но в конце концов робко сказал, что ему хотелось бы почитать что-нибудь Гейне. Мать заволновалась, не зная, удастся ли ей осуществить желание сына. Найти в Петербурге сочинения Гейне было трудно, они могли быть только на немецком языке, да были и цензурные препятствия против этого издания. Уже упомянутый молодой прокурор Князев поспешил прийти ей на помощь. Ему удалось где-то найти сочи­ нения Гейне, какие мы не знаем, и в тот же вечер передать их в камеру Ульянову. С Гейне в руках Александр и провел последние дни своей жизни.

После приговора пять осужденных на смерть были переведены

* «Немецко-французский ежегодник» (нем.).

423