Философия (хрестоматия)

всякий свихнувшийся на три четверти бездельник могли воображать, будто ради них будут непрестанно нарушаться законы природы, – столь бесконеч-

ное и бесстыдное возрастание всяческого себялюбия невозможно бичевать с достаточным презрением. И все же христианство обязано своими победами

этой жалкой лести, возбуждавшей тщеславие личности, – так убедили при-

нять христианство неудачников и бунтовщиков, всяких подонков, всевоз-

можные убожества. «Спасение души» – а в переводе; «Весь мир вращается вокруг меня»... Самую отраву вероучения – «равные права для всех» – хри-

стианство сеяло наиболее последовательно; оно – из самых потаенных угол-

ков дурных инстинктов – вело ожесточенную войну с чувствами почтитель-

ности и дистанции, разделяющими людей, иными словами – самой основной

предпосылкой возвышения, роста культуры: из ressentiment'a масс христиан-

ство выковало главное орудие борьбы с нами, со всем благородным, радост-

ным, восторженно-приподнятым, что только ни есть на земле, орудие борьбы против нашего земного счастья... Признать «бессмертие» всякого Петра и Павла значило совершить величайшее, значило совершить ужаснейшее зло-

деяние в отношении благородного человечества... Не будем недооценивать и той фатальности, которая благодаря христианству проникла во все, вплоть до политики! Сейчас никто не смеет притязать на особые привилегии, на права господства, на почтительное отношение к себе и себе подобным, – никто не решается настаивать на пафосе дистанции... Наша политика больна малоду-

шием!.. Аристократизм умонастроения был коварно-подпольно подорван ложью о равенстве душ, и если вера в «преимущественные права большинст-

ва» творит и будет еще творить революции, то именно христианство – мо-

жете в том не сомневаться! – именно христианские суждения ценности пере-

водят любую революцию в одно сплошное море крови и преступлений! Хри-

стианство – это восстание пресмыкающихся по земле против всего, что стоит

и высится: Евангелие «низких» принижает...

Ницше Ф. Антихристианин / Ф. Ницше //Сумерки богов.

М., 1989. С. 29 – 30, 29 – 49, 51 – 53, 61 – 63.

Задание:

1. Каковы, по Ницше, основные формы нигилизма как психологическо-

го состояния?

2. В чем Ницше видит преимущества христианской моральной гипоте-

зы? Как Вы понимаете его утверждение «гибель христианства – от его мора-

ли»?

3.Почему Ницше почувствовал необходимость «пожертвовать Богом ради Ничто»?

4.В чем, по Вашему мнению, состояло ницшеанское открытие сущно-

сти христианской морали?

5.Как Ницше изображает «психологический тип Искупителя»? В чем состоит образцовая практика жизни и смерти Иисуса?

6.Каким образом, по мысли Ницше, историческое христианство иска-

зило «тип» и «слово» Иисуса?

ЖИЗНЬ И ВОЛЯ К ВЛАСТИ. ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ.

СВЕРХЧЕЛОВЕК.

Но чтобы поняли вы мое слово о добре и зле, я скажу вам еще свое слово о жизни и свойстве всего живого.

Все живое проследил я, я прошел великими и малыми путями, чтобы познать его свойство.

Стогранным зеркалом ловил я взор жизни, когда уста ее молчали, – да-

бы ее взор говорил мне. И ее взор говорил мне.

Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о послушании.

Все живое есть нечто повинующееся.

И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться самому се-

бе. Таково свойство всего живого.

Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем повиноваться. И

не потому только, что повелевающий несет бремя всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его:

Попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание, и, повеле-

вая, живущий всегда рискует самим собою.

И даже когда он повелевает самому себе – он должен еще искупить свое поведение. Своего собственного закона должен он стать судьей, и мсти-

телем, и жертвой.

Но как же происходит это? – спрашивал я себя. Что побуждает все жи-

вое повиноваться и повелевать и, повелевая, быть еще повинующимся? […]

Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином.

Чтобы сильнейшему служил более слабый – к этому побуждает его во-

ля его, которая хочет быть господином над еще более слабым: лишь без этой радости не может он обойтись.

И как меньший отдает себя большему, чтобы тот радовался и власть имел над меньшим, – так приносит себя в жертву и больший и из-за власти ставит на доску – жизнь свою.

Втом и жертва великого, чтобы было в нем дерзновение, и опасность,

иигра в кости насмерть.

А где есть жертва, и служение, и взоры любви, там есть и воля быть господином. Крадучись, вкрадывается слабейший в крепость и в самое серд-

це сильнейшего – и крадет власть у него.

Ивот какую тайну поведала мне сама жизнь. «Смотри, – говорила она,

–я всегда должна преодолевать самое себя.

Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели,

к высшему, дальнему, более сложному – но все это образует единую тайну:

Лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где есть закат и опадание листьев, там жизнь жертвует собою – из-за власти!

Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и противоречием целей: ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путя-

ми она должна идти!

Что бы ни создавала я и как бы ни любила я созданное – скоро я долж-

на стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля.

И даже ты, познающий, ты только тропа и след моей воли: поистине,

моя воля к власти ходит по следам твоей воли к истине!

Конечно, не попал в истину тот, кто запустил в нее словом о «воле к существованию»: такой воли – не существует!

Ибо то, чего нет, не может хотеть; а что существует, как могло бы оно еще хотеть существования!

Только там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к жизни, но – так учу я тебя – воля к власти!

Многое ценится живущими выше, чем сама жизнь; но и в самой оценке говорят – воля к власти!» –

Так учила меня некогда жизнь, и отсюда разрешаю я, вы, мудрейшие,

также загадку вашего сердца.

Поистине, я говорю вам: добра и зла, которые были бы непреходящи-

ми, – не существует! Из себя должны они все снова и снова преодолевать са-

мих себя.

При помощи ваших ценностей и слов о добре и зле совершаете вы на-

силие, вы, ценители ценностей: и в этом ваша скрытая любовь, и блеск, и

трепет, и порыв вашей души.

Но еще большее насилие и новое преодоление растет из ваших ценно-

стей: об них разбивается яйцо и скорлупа его.

И кто должен быть творцом в добре и зле, поистине, тот должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности.

Так принадлежит высшее зло к высшему благу; а это благо есть твор-

ческое. –

Будем же говорить только о нем, вы, мудрейшие, хотя и это дурно. Но молчание еще хуже; все замолчанные истины становятся ядовитыми.

И пусть разобьется все, что может разбиться об наши истины! Сколько домов предстоит еще воздвигнуть! –

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого/

Ф. Ницше. // Соч. в 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 2. С. 82 – 83.

В какой мере я нашел понятие «трагического», конечное познание того,

что такое психология трагедии, это выражено мною еще в «Сумерках идо-

лов»: «Подтверждение жизни даже в самых непостижимых и суровых ее про-

блемах; воля к жизни, ликующая в жертве своими высшими типами собст-

венной неисчерпаемости, – вот что назвал я дионисическим, вот в чем уга-

дал я мост к психологии трагического поэта. Не для того, чтобы освободить-

ся от ужаса и сострадания, не для того, чтобы очиститься от опасного аффек-

та бурным его разряжением – так понимал это Аристотель, – а для того, что-

бы, наперекор ужасу и состраданию, быть самому вечной радостью станов-

ления, – той радостью, которая заключает в себе также и радость уничто-

жения…» В этом смысле я имею право понимать самого себя как первого

трагического философа – стало быть, как крайнюю противоположность и антипода всякого пессимистического философа. До меня не существовало этого превращения дионисического состояния в философский пафос: недос-

тавало трагической мудрости – тщетно искал я ее признаков даже у великих греческих философов за два века до Сократа. Сомнение оставил во мне Ге-

раклит, вблизи которого я чувствую себя теплее и приятнее, чем где-нибудь в другом месте. Подтверждение исчезновения и уничтожения, отличитель-

ное для дионисической философии, подтверждение противоположности и войны, становление, при радикальном устранении самого понятия «бытие» –

в этом я должен признать при всех обстоятельствах самое близкое мне из всего, что до сих пор было помыслено. Учение о «вечном возвращении», ста-

ло быть, о безусловном и бесконечно повторяющемся круговороте всех ве-

щей, – это учение Заратустры могло бы однажды уже существовать у Герак-

лита. Следы его есть по крайней мере у стоиков, которые унаследовали от Гераклита почти все свои основные представления. –

Ницше Ф. Ecce Homo. Как становятся сами собою /

Ф. Ницше //Соч. в 2 т. М.: Мысль. 1996. Т. 2. С.730 – 731.

прежнюю:

– я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в большом и ма-

лом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех вещей,

– чтобы повторять слово о великом полдне земли и человека, чтобы опять возвещать людям о сверхчеловеке.

Я сказал свое слово, я разбиваюсь о свое слово: так хочет моя вечная судьба, – как провозвестник, погибаю я!

Час настал, когда умирающий благословляет самого себя. Так – кончается закат Заратустры». –

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого/

Ф. Ницше. // Соч. в 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 2. С. 160 – 161

Абсолютная перемена, наступающая с отрицанием Бога – Нет больше абсолютно никакого владыки над нами; прежний мир, мир

оценок, – теологичен, и он опрокинут, –

Короче: нет никакой высшей инстанции: там, где возможен Бог, мы са-

ми и суть Бог… И мы должны приписать себе атрибуты, которые приписывали Богу.

Ницше Ф. Из наследия //Иностр. литер. 1990. № 4. С.. 191.

Но однажды, в пору более сильную, нежели эта трухлявая, сомневаю-

щаяся в себе современность, он-таки придет, человек-искупитель, человек великой любви и презрения, зиждительный дух, чья насущная сила вечно го-

нит его из всякой посторонности и потусторонности, чье одиночество пре-

вратно толкуется людьми, словно оно было бы бегством от действительно-

сти – тогда как оно есть лишь погружение, захоронение, запропащение в дей-

ствительность, дабы, выйдя снова на свет, он принес бы с собой искупление

этой действительности: искупление проклятия, наложенного на нее прежним идеалом. Этот человек будущего, который избавит нас как от прежнего идеа-

ла, так и от того, что должно было вырасти из него, от великого отвраще-

1. Каково, по Ницше, главное свойство всего живого? Дайте истолко-

вание понятия «воля к власти».

2.Каков смысл идеи вечного возвращения?

3.Какое понимание предназначения и судьбы человека связывал Ниц-

ше с образом «сверхчеловека»?

4. Какова ницшеанская формула человеческого величия? В чем смысл

«amor fati» для Ницше?

5. Как соотносятся в философии Ницше идея сверхчеловека и учение о

«вечном возвращении»?

Приложение.

***

Философия экзистенциализма.

Экзистенциализм (от позднелат. Ехistentia – существование) – одно из влия-

тельных направлений западной философии XX в., для которого характерна ан-

тропологическая ориентация; в центре его внимания – проблемы смысла жизни,

индивидуальной свободы, ответственности. Наиболее известные представители экзистенциализма: М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ж.-П. Сартр, А. Камю, Г. Марсель,

М. Бубер и др. Начало формирования – 20-30-е гг.; во время и после Второй мировой войны. Экзистенциализм оказал значительное воздействие на умона-

строение западной интеллигенции, в особенности гуманитарной; его идеи про-

никли в литературу и искусство. Духовные истоки экзистенциализма – в «фило-

софии жизни» и феноменологии Э. Гуссерля. Однако здесь следует учитывать и более широкий контекст западной и русской культуры: не случайно некото-

рые экзистенциалисты (среди них Ж.-П. Сартр и А. Камю) называли своими предшественниками Г. Мелвилла, М. Пруста, А. Жида, Ф. Достоевского, Л.

Толстого, А. Чехова, Н. Бердяева, Л. Шестова. Существование, или «экзистен-

ция», – ключевое понятие экзистенциализма. Экзистенциалисты различают

«бытие» и «существование»: «бытие» относится к окружающему человека при-

родному и социальному миру, а «существование» – к внутренней жизни челове-

ка, к его индивидуальному Я.

Человек как отдельно взятый индивид – это мыслящее, страдающее су-

щество, «заброшенное» в мир вещей и других людей, в мир равнодушный и да-

же враждебный, непостижимый в своей «сокрытости» (М. Хайдеггер). Мир стремится подавить индивидуальность, сделать ее частью общего безличного бытия. Это порождает в человеке чувства одиночества, тревоги, страха, тоски. «Существование» – это индивидуальная жизнь, наполненная переживанием от-

ношений человека с миром. С др. стороны, «существование» понимается экзи-

стенциалистами как постоянное «экзистирование» (М. Хайдеггер), выход

«за пределы». У Хайдеггера это состояние характеризуется как «забота», т.е. «забегание вперед»; у Сартра – как осуществление личностью своего «проекта».

(Именно в этом смысле следует понимать важнейший тезис экзистенциализма:

существование предшествует сущности.) Вот почему свобода рассматривается экзистенциалистами как фундаментальная характеристика человеческого су-

ществования. Но «существование» может быть «подлинным» и «неподлин-

ным». Обычно человек живет привычной, «неподлинной» жизнью, он втянут в безличное бытие (которое М. Хайдеггер обозначает термином «dasman»), он – не субъект, а объект действий и решений со стороны «других». Но в особые «ча-

сы ясности», когда происходит разрыв привычного существования (болезнь, ут-

рата близких, страх смерти), перед человеком обнажается «неподлинность» то-

го, чем он жил до сих пор; только тогда он постигает свое существование как бытие-к-смерти и свое одиночество перед миром. Перед ним встают вопросы: «Зачем жить?» и «Как жить?». Отвечая на них, человек должен обратиться к соб-

ственным внутренним ценностям, это – условие становления его как свободной и ответственной личности.

Экзистенциализм самым радикальным образом порывает с рационалисти-

ческой традицией новоевропейской философии: он подвергает острой критике разум, науку и технику, в которых он видит не средства познания мира, а средст-

ва порабощения человека. Не процедуры научного мышления, а возможности,

заключенные в искусстве, мифе, непосредственном переживании, способны пе-

редать облик мира. Метод экзистенциального философствования стал своего