- •I. Историческое введение: идея и судьба человека в поэзии
- •Примечания
- •Комментарии переводчика
- •II. Юношеская поэзия Данте
- •Примечания
- •Комментарии переводчика
- •III. Предмет «Комедии»
- •IV. Строение «Комедии»
- •Примечания
- •Комментарии переводчика
- •Примечания
- •Комментарии переводчика
- •V. Представление
- •Примечания
- •Комментарии переводчика
- •VI. Сохранность и изменение дантовского видения реальности
- •Примечания
- •Содержание
V. Представление
Так возникает в «Комедии» отображение земного мира во всем его многообразии — мира, переведенного в со стояние конечной судьбы и совершенной упорядочен ности. После того как мы в самых общих чертах сказа ли о величии предмета «Комедии», а также о порядке
его построения, нам остается обрисовать воздействие этих общих предпосылок на отдельные картины и образы.
Данте странствует по потустороннему миру и на каждом из его кругов встречает, как в месте конечной судьбы и вечной не изменности их облика, души людей, с которыми был знаком или о жизни которых знал. Пусть читатель вообразит, что не читал «Комедии», и лишь теперь, из обрисованной здесь ситу ации, попытается прочувствовать, какое волнение способна пробудить самая мысль о подобной встрече и какой естествен ный повод подает она для развертывания самой достоверной, впечатляющей и человечной картины. Встреча происходит не в этой жизни, где люди всегда застают друг друга лишь в слу чайном состоянии, где интенсивность жизни мешает челове ку понять самого себя именно в самые важные и напряженные моменты и делает встречу почти невозможной, но и не в том потустороннем мире, где личностное исчезает в личности, ког да на нее падает тень смерти, и где личность сохраняет лишь слабое, смутное или равнодушное воспоминание о жизни. Дантовские потусторонние души - никакие не мертвые; они понастоящему живы, хотя конкретные моменты их истории и земной сущности обусловлены прежней земной жизнью. Эти моменты являют такую полноту, современность, живость и ак туальность, каких вряд ли достигали во время земной жизни и, во всяком случае, каких никто никогда столь явно не мог на блюдать. Когда Данте встречается с душами умерших, тех ох ватывает изумление, недоумение, радость или испуг: ведь и для
6 Данте-поэт земного мира |
145 |
обитателей потустороннего мира, как он изображен у Данте, встреча с живым - это потрясение. Процесс всматривания в себя и самопознания доходит до пределов человеческой вос приимчивости и порождает образы неслыханной поэтической силы и многогранности.
Поэтому встречи с душами умерших образуют в «Комедии» последовательность сцен, которые хотя и черпают элементы выразительности из воспоминаний о земных встречах, однако по степени сопровождающего их чувства потрясения и полно те, с которой исчерпывается каждая ситуация, превосходят все возможные представления о земных событиях такого рода. Са мое сильное впечатление производят те встречи, в которые вов лечены связи между живыми, будь то фактические связи, рож денные совместной жизнью, или связи духовные, основанные на внутренних влияниях. Чувство, которое в течение временно го существования сдерживалось от внешних проявлений из стыдливости или из-за отсутствия повода, здесь прорывается во всей своей полноте, от одного лишь сознания того, что однаж ды—и это однажды наступило именно сейчас — ему позволе но высказаться.
В миг крайней нужды, когда Данте грозила вечная гибель, пе ред ним предстает спаситель, посланный ему на помощь Божь ей благодатью; и это сам Вергилий! Когда Данте обращается с призывом о помощи к нему, еще не узнанному, его побуждает к тому потребность вложить всю душу в выражение мольбы; и ког да ему, до глубины души взволнованному и готовому к любым событиям, учитель открывает себя, поток его полной восхище ния любви начинает изливаться естественно и неудержимо, и са мые главные слова, во всей полноте представляющие и другого,
иего самого, оказываются в такой ситуации самоочевидными, исполненными пафоса и в то же время абсолютно искренними
иподлинными. Когда же в земном Раю появляется на триум фальной колеснице Беатриче, когда Данте в поисках опоры об
ращается к Вергилию, чтобы сказать, что дрожит всеми фибра ми своего существа, и обнаруживает, что dolcissimo padre1* больше нет с ним, когда имя Данте раздается как призыв на Страшный Суд, — тогда нас почти так же, как самого Данте, охватывает уже подготовленное, коренящееся в прошлой и настоящей судьбе, оправданное и разумом, и сердцем чувство трепета, означающее подлинную готовность к самопознанию и самоисповеданию. И тогда слушатель должен признаться: «men che dramma di sangue
m'èrimasoche non tremi»2*.
146
В обоих случаях потрясение настигает лишь одну сторону - Данте: оба других персонажа - и Вергилий, и Беатриче — зара нее знают, кто предстанет перед ними. Они — посланцы свыше, обитатели иного мира. Но во всех прочих ситуациях встреча с равной силой потрясает обе стороны. В том изобразительном ряду вновь встреченных учителей или примеров для подража ния, в который нас ввело рассмотрение мест, посвященных Вер гилию и Беатриче, для любого читателя «Ада» незабываема встреча с Брунетто Латини (Ад 15). В клубах пара, в котором шел Данте, и в полутьме раскаленной песчаной пустыни он не мог различить рассматривающие его сощуренными глазами тени содомитов, пока одна из них не схватила его за подол и не вскрикнула: «Что за диво!» — «Я в опаленный лик взглянул пыт ливо, когда рукой он взялся за кайму, и темный образ явствен но и живо себя открыл рассудку моему; склонясь к лицу, где пламень выжег пятна: «Siete voi qui, ser Brunetto?» — молвил я ему. И он: «Ofigliuol /я/о...»3*. И тем не менее эта сцена, предва ряющая и оправдывающая многозначительные слова Брунетто, предстает как всего лишь набросок и предчувствие позднейшей сцены, где намеченная здесь тема раскроется во всей полноте заключенного в ней чувства: сцены встречи Стация и Вергилия (Чист. 21). Здесь поэма впервые являет все богатство средств, доставляемых в ее распоряжение предметом и местом действия, и обращает их на службу теме встречи духовного отца с учени ком. Земная жизнь Вергилия и Стация протекала в разное вре мя, они не знали друг друга. Двенадцать столетий прошло с тех пор, как они жили на земле: Вергилий провел их в преддверии Ада, вместе с язычниками, Стаций — согласно дантовскому вы мыслу, тайный христианин — в покаянных трудах в Чистилище. И вот в тот час, когда Вергилий вел своего ученика Данте через Чистилище, Стаций достиг конца назначенного ему срока очи щения и почувствовал себя свободным, готовым к восхождению на небо. Землетрясение возвещает, что еще одна душа искупле на, и Стаций начинает восхождение. К нашим двум странникам присоединяется третий, еще неизвестный и не ведающий, кто перед ним. Он рассказывает о своей жизни и своем поэтическом творчестве и в завершение рассказа восхваляет Вергилия: «Эне ида» была Стацию мамкой, без нее он не смог бы ничего напи сать. За то, чтобы жить в одно время с Вергилием, он согласился бы провести в Чистилище лишний год в ожидании освобождения. При этих словах Вергилий поворачивается к Данте и жестом ве лит ему молчать — «но ведь не все возможно при желанье...».
6* |
147 |
«Я не сдержал улыбки еле зримой; дух замолчал, чтоб мне в гла за взглянуть... "Да завершишь добром свой тяжкий путь!" — ска зал он мне. — "Но что в себе хоронит твой смех, успевший толь ко что мелькнуть?" И вот меня две силы розно клонят: здесь я к молчанью, там я понужден к ответу; я вздыхаю, и я понят учи телем. "Я вижу - ты смущен. Ответь ему, а то его тревожит не веденье", — так мне промолвил он. И я: "Моей улыбке ты, быть может, дивишься, древний дух. Так будь готов, что удивленье речь моя умножит. Тот, кто ведет мой взор чредой кругов, и есть Вергилий..." Уже упав к его ногам, он рад их был обнять; но вождь мой, отстраняя: "Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат". "Смотри, как знойно, — молвил тот, вставая, — моя лю бовь меня к тебе влекла, когда, ничтожность нашу забывая, я тени принимаю за тела"».
Менее величественны в своих жестах, но пронизаны сладким воспоминанием о прежней совместной жизни встречи с друзьями. Товарища своей юности Форезе Донати, с которым он некогда обменивался мастерскими и дерзкими тенцонами сонетов, Дан те встретил среди изможденных теней чревоугодников в Чистили ще (23): «И вот из глуби черепа одна в меня впилась газами и вскричала... Ее лица я не узнал сначала, но в голосе я сразу уга дал то, что в обличье навсегда пропало. От этой искры ярко за сиял знакомый образ, встав из тьмы бесследной, и я черты Форе зе увидал». Ε ravissai la faccia di Forese!... Нужно вновь и вновь перечитывать текст, тщательно отмечая для себя эту последнюю строку, которая оборачивается пиком медленно подготавливаемо го внутреннего порыва, и последующую речь, которая исходит из уст утратившей прежний облик тени, ничем не напоминающей блестящего и дерзкого юношу, чтобы почувствовать, что значит одна только встреча в подобном месте. Юного короля венгров Карла Мартелла Анжуйского, которого Данте знавал в 1294 г. во Флоренции — королю тогда шел двадцатый год, и вскоре после того он умер, — поэт встречает в небесной сфере Венеры (Рай 8), окутанного сиянием блаженства, словно червь — шелком, так что Данте его не узнал. Карл приветствует поэта прекраснейшим из стихотворений его юности, и в то время как он называет себя и являет свою любовь, блаженство третьей сферы лучится воспоми нанием о свете юношеских восторгов и юношеской самоотдачи. Гвидо Кавальканти Данте не мог встретить, так как в 1300 г. тот был еще жив; но он встречает его отца среди еретиков, лежащих в раскаленных саркофагах (Ад 10). Кавальканти-отец приподни мается, чтобы посмотреть, не пришел ли вместе с другом и его
148
сын, которому глубина духа должна была позволить, как и Дан те, живым вступить в подземный мир; но когда он слышит сло во, заставившее его подумать, будто сына уже нет среди живых, он вновь падает, рыдая. Это — образ отцовской гордости и над менного эпикурейства, ибо и оно входит в понятие altezza d'ingegno, [высоты духа]: он платит за нее утратой сладостного солнечного света и равнодушием к окончательной судьбе Гвидо, знать которую он не желает.
Эта сцена прерывает встречу с Фаринатой дельи Уберти — од ной из прекраснейших в длинном ряду встреч с соотечественни ками. Равенство рождения и равенство речи свидетельствуют в дантовском потустороннем мире об узах дружбы и любви, и этот, кажущийся нам сентиментальным, мотив варьируется, поднимая «Комедию» на уровень возвышенного. Вергилий и Данте прохо дят, беседуя, мимо гробниц еретиков, и Фарината по говору уз нает в нем флорентийца. Из могилы вдруг раздается пугающий голос: «О Tosco che per la citta del foco vivo ten vai cosi parlando onesto...»4*. Сама эта фраза — великолепный пример благородной речи, предельно оформленной и вмещающей многогранное со держание в самые естественные и простые слова. Ее часто по вторяют, чтобы проникнуть в глубину потрясения Фаринаты и властность слов, скрывающих всю силу этого потрясения; но сам Фарината подразумевает под этим parlare onesto, [достойной речью], не что иное, как изысканное флорентийское наречие. Таким образом, из этого места мы узнаем, что Данте даже в бе седе с Вергилием говорит на итальянском языке Тосканы, рав но как и этот мантуанец — о чем свидетельствует другое, весьма схожее с этим, место (Ад 27, 19 слл.) — пользуется ломбардским наречием 1300 года.
К этому месту, воскрешающему также образ общей родины, мы еще вернемся в связи с другой проблемой; теперь же встреча с соотечественником заставляет нас вспомнить о другом мантуанце: это Сорделло, провансальский поэт из Мантуи, который в Преддверии Чистилища (Чист. 6) сидит на закате дня одиноко и отстраненно, подобно отдыхающему льву, и едва отвечает на воп росы Вергилия, пока слово «Мантуя» не заставляет его подско чить: «О Mantovano, io son Sordello de la tua terra — e l'un l'altro abbracciava»5*. Не найти лучшего примера той силы впечатления, которую порождает встреча в подобном месте, нежели эта сцена. Без такого введения и повода, который оно к тому естественно подает, последующее отступление об Италии и об императоре было бы не более чем риторикой; но теперь, при самом строгом
149
иясном размышлении, этот возглас естественно побуждает к та кому разговору, как мы уже отмечали ранее. Данте и слушатель равно подготовлены к тому, чтобы представить себе этот взрыв эмоций и проникнуться им; но взрыв этот не изображается искус ственными средствами, а оказывается в самой своей искусствен ности естественным, ибо соответствует естественному развитию человеческого чувства.
На этом мы заканчиваем перечисление встреч, потому что для его полного завершения потребовалось бы переписать зна чительную часть «Комедии». Надеемся, мы достаточно .ясно показали, что служит лейтмотивом этих встреч: состояние по трясения и крайнего возбуждения, в которое приходят души — отчасти из-за самого места встречи, отчасти из-за того, что встречаются с живым человеком, оказавшимся в этом месте. Не все радуются встрече: некоторые из осужденных пребывать в нижних кругах Ада предпочли бы остаться неузнанными; и не все радующиеся радуются одинаково, ибо страстное желание низших душ услышать новости о нынешнем положении дел в мире и забота о сохранении памяти о себе на земле ослабева ют уже на горе Чистилища, сливаясь с другими, более христи анскими мотивами радости. Наконец, в Раю радость обуслов лена любовью, которую надлежит выказать облеченному благодатью гостю. Но все собранные в потустороннем мире души из всех эпох и земель, вкупе со всей мирской мудростью
иглупостью, добром и злом, любовью и ненавистью, — коро че говоря, со всей сведенной воедино историей, представлен ной как некий одновременно наличествующий порядок, — все они перед лицом этого пришедшего к ним живого человека ощущают неодолимую потребность явить, что же они из себя представляют, и чувственным образом засвидетельствовать то окончательное состояние, в котором они пребывают.
Им не всегда легко сказать то, что они хотели бы сказать. Прежде всего, в Аду, но также и в Чистилище, как бы возника ет противоречие между их потребностью в откровенности и удовлетворением этой потребности. Оно проистекает из их одинакового состояния - претерпевания наказания или искуп ления, которое делает их откровения, когда они все-таки про рываются, еще неудержимее. У этих страшно искаженных или обремененных тел, находящихся в вечном движении или в му чительном покое и, казалось бы, не имеющих ни сил, ни му жества для подобных откровений, страдание и скорбь исторга ют слова и жесты, которые в равной мере и добровольны, и
150
вынуждены и которые именно от этих страданий и скорби обре тают такую силу и пронзительность. Облаченный в огонь, при ближается к обоим путникам старший Монтефельтро (Ад 27). Бесконечно медленно, с трудом, пробивается его голос сквозь гудящее пламя. Боясь, что путники в нетерпении не станут его слушать, он начинает свою речь с того, что умоляет их помед лить и поговорить с ним, как с соотечественником, а заканчи вает вопросом, который составляет цель его обращения и ответ на который исчерпывает все отведенное ему время. Этот воп рос — как порыв всего его телесного и духовного существа, об ращенный к напряженно внимающим ему слушателям: «Dimmi se i Romagnuoli han расе о guerra?»6*. Мы намеренно выбрали именно этот пример, потому что эта увенчивающая сцену фраза сама по себе показалась бы не слишком весомой: разве не естественно, что умерший человек, некогда игравший важную роль в судьбах своей родины, спрашивает о ее нынеш нем состоянии? Однако особенный характер места действия, в котором раздается этот вопрос, и, в частности, то сопротивле ние, которое он должен был преодолеть, чтобы прозвучать, на полняют его страстью и лихорадочным ожиданием ответа, пря мо-таки рвущимися из вопрошающего.
До сих пор мы старались показать, что пребывающие в поту стороннем мире души непременно готовы и склонны являть свою предельную реальность и что препятствия, с которыми по рой сталкивается это проявление, придают ему еще большую интенсивность. Однако саму эту «предельную реальность» как таковую мы еще не рассматривали, и еще не ставили вопроса о том, откуда взял Данте элементы, используемые при ее изобра жении. В самом общем виде ответить на второй вопрос легко: Данте опирался на свой жизненный опыт, а при отборе и соче тании воспоминаний, в которых выразился этот опыт, пользо вался определенным методом, порой напоминающим синтез, порой — абстракцию. Тот факт, что источником всех образов ве ликой поэмы послужил собственный жизненный опыт поэта, очевиден и не нуждается в доказательствах; почти сверхчелове ческое богатство переживаний и пророческий дар проникнове ния в любые человеческие состояния — тот материал, с которым работает Данте. Гораздо труднее ответить на вопрос о выборе, который он должен был каждый раз совершать из всего множе ства по-разному проявляющихся характеристик. Кроме того, с проблемой подлинной реальности, встающей в ходе выбора, связана проблема авторитета, на который притязает Данте. В са-
151
мом деле, перед ним стоит задача изобразить не эпическую ши роту жизни, но единственный миг подлинной реальности; и этот миг одновременно заключает в себе определяемую провидением конечную судьбу конкретного человека. Поэтому, когда Данте помещает своих персонажей в то или другое место потусторон него мира, он притязает на истинное знание Божьего суда; вер нее, на пророческое видение этого суда - нелепое и дерзкое, возмутительное и лживое, если бы оно глубочайшим образом не согласовывалось с образом мыслей слушателя, в то же время поднимаясь над ним. Ибо оно впервые делает понятным и зри мым то многообразие, которое оно соединяет в себе в нечто це лостное и согласованное.
Так самой задачей определяется выбор, совершаемый Данте посредством указанного синтеза или абстракции. Данте не пере сказывает всю жизнь своих персонажей, не анализирует суще ство каждой из душ во всей их широте и полноте. Он многое опускает. Рабле называет себя в одном из заглавий abstracteur de quinte essence1*', один современный художник, кажется, сказал, что живопись есть опущение. Нечто в этом роде, похоже, про делывает и Данте. Однако наши примеры взяты из Нового вре мени; может быть, нечто подобное проделывал и какой-нибудь поэт прежде Данте? Очевидно, нет. Когда античные и средне вековые поэты хотели создать целостный образ, им требовалось эпическое течение событий, в которых раскрывалась сущность; если же, напротив, они давали какой-то один срез, то заранее отказывались от целостного изображения и не заботились о том, что любовник, честолюбец, расточитель или зануда могут быть какими-то еще, кроме как любящими, честолюбивыми, падкими до наслаждений или назойливыми. Даже классическая трагедия, о которой вполне можно сказать, что она многое «опускает», но тем не менее показывает человека в целом, - даже она нуждается в событии, которое разворачивается во времени. Ему подчинен отбор того, что войдет в трагедию, и того, что будет опущено; и в нем герой получает все более от четливый, в итоге - окончательный ответ на заданный ему судьбою вопрос о том, кто же он есть в действительности. Но у Данте не происходит никаких событий; у него есть только миг, в который все должно явиться; правда, это совершенно особый миг: вечность. И у Данте есть нечто, что греческая тра гедия не считала нужным отчетливо изображать, а именно — индивидуальные чувственные свойства: отталкиваясь от мане ры говорить, интонации, жеста и осанки, он проникает в сущ-
152
ность. Правда, читатель и тем более зритель греческой трагедии мог представить Прометея, Антигону или Ипполита в чув ственном образе; но такому представлению отведено гораздо больше свободы, чем это имеет место в поэме Данте, где каж дый акцент и каждый жест точно определены. Вдобавок нуж но отметить, насколько крепче стало единство тела и души и насколько изменилось оно в своем значении: ведь индивиду альное человеческое тело отчасти порождено христианским учением о вечности.
Но мы не должны строить догадки и пытаться определить то, что Данте оставил без определения. Из сравнения с более ран ней поэзией, которое мы только что провели, тотчас явствует: Данте отрешен от событий, происходящих во времени. В поту стороннем мире больше не происходит ничего временного: ис тория достигла конца. Ее место заняло воспоминание. С душа ми больше не случится ничего нового вплоть до дня Страшного Суда, да и тот принесет им лишь усугубление их нынешнего со стояния. Они оставили status matons и находятся в status recipientis pro mentis**. С незначительными ограничениями это справедли во и в отношении душ, пребывающих в Чистилище. Больше не приходится ни надеяться на какую-либо перемену, ни страшить ся ее; больше нет неведомого будущего, которое позволило бы им осознать протяженность времени. С ними больше ничего не происходит — вернее, то, что с ними происходит, будет проис ходить с ними вечно. И это их застылое, вне истории и вне вре мени, состояние есть плод их земной истории, так что они вы нуждены в самосозерцании и самопредставлении постоянно видеть одновременно и то, и другое. С той же необходимостью их воспоминание избирает из полноты некогда пережитого в земной жизни лишь то, что было самым важным, потому что Бог своим приговором явил им, что именно было самым важ ным. Итак, изменчивость истории отнята у них, осталось лишь воспоминание, по необходимости затрагивающее самое суще ственное; и остался их индивидуальный облик. Но и он — уже не исторически изменчивый облик, некогда подверженный влия нию исторических и эмпирических обстоятельств, а их оконча тельный, подлинный и настоящий облик, который обнажен в них приговором и закреплен за ними навеки. Конечно, в Аду некоторые из душ - например, самоубийцы - претерпели очень сильные превращения, а другие — например, воры — претерпе вают их постоянно; однако приходится признать, что именно метаморфоза есть их вечный облик и, так сказать, чувственное
153
воплощение их земной жизни. Все сказанное можно с незначи тельными поправками отнести также к душам в Чистилище: их окончательная судьба тоже вполне определилась, и они вынуж дены связывать ее с воспоминанием о своей земной жизни. Хотя их облик еще не окончателен, он все же окончателен постольку, поскольку воплощает в себе итог их прежней сущности и пре терпит определенные изменения в строго установленное время и строго установленным образом. Правда, сами души еще не знают этого времени, еще надеются и ждут, и в этом смысле Гора Чистилища еще сохраняет нечто от исторической сущности status viatoris; но такое неведение весьма ограничено, если срав нить с земной жизнью. В Чистилище тоже нет никаких пережи ваний, подобных земным, есть только воспоминание о них.
Итак, временные события ушли, остается только воспомина ние, и только этим окольным путем реальность проникает в по тусторонний мир. Но оказывается, что воспоминание, из кото рого устранено все случайное и всякая эмпирическая связь с конкретной земной ситуацией, схватывает сущность не только мысленно отчетливее, но и чувственно полнее, чем слишком расплывчатое и неоднозначное событие, происходящее во вре мени. В потустороннем мире люди обладают самопознанием, потому что наделены им вследствие Божьего приговора; а само познание, даже такое фрагментарное и двусмысленное, каким обладаем мы, земные люди, возможно только благодаря воспо минанию. Хотя в воспоминании потенциальная одновремен ность всех событий постоянно актуализируется в определенной картине, сама эта картина формируется сознанием, все опытное содержание которого участвует в образовании этой картины. Момент события, напротив, остается темным, и в нем мы можем быть созерцаемы, но не созерцать самих себя. Здесь берет нача ло внутренний опыт, к которому обращается Данте, когда зас тавляет своих персонажей представлять самих себя своими соб ственными воспоминаниями: они вспоминают себя, предмет или материя их воспоминания предоставляется им их земной судьбой и являет свое полное соответствие их сущности. Поэто му они не могут не вспоминать о себе самое существенное, и то, какую именно картину из их земных дней призовет воспомина ние, всегда будет иметь решающее и исчерпывающее значение для их сущности. Даже тех, кто предпочел бы сохранить эту сущ ность в тайне, встреча с живым побуждает говорить1; и выраже ния, которые они находят, оказываются наиболее точными и в то же время наиболее личными, потому что эти люди знают
154
себя, смысл своей жизни, и в предельной актуальности пребы вают тождественными самим себе.
Вот почему поэма состоит из длинного ряда самопредставле ний, которые столь отчетливы и столь исчерпывающи, что о лю дях, их произносящих, которые умерли очень давно и жили со всем в других условиях, нежели мы, а то и вовсе никогда не жили, мы знаем что-то такое, чего, быть может, нам не дано уз нать о самих себе и о своих ближних, с которыми мы общаемся ежедневно: тайный смысл, который властвует и руководит всем их существованием. Этот смысЛ, ключ к которому нам дает Дан те, большей частью очень прост и выражается в краткой фразе; но хотя он кажется бедным и простым, в нем заключена почти сверхчеловеческая способность к углублению. Свое богатство он черпает из полноты переживаний, которые он заключает в себе и из которых извлекается. Эти переживания лишь в малой сте пени выражаются непосредственно, однако то, что выражено, имеет решающее значение, а то, о чем не сказано, заключается в нем и созвучно с ним. Когда старший Монтефельтро говорит: «Io fui uom d'arme, e poi fui cordigliero», «я был солдатом, а стал францисканцем» (Ад 27, 67)10\ — в этом дана разгадка этого же сткого и хитрого человека, в котором жило тайное, но недоста точно сильное стремление к чистоте. И когда он из всех своих поступков рассказывает лишь о том, как однажды не устоял пе ред соблазном в последний раз пустить в ход неоднократно ис пытанную уловку, этим не только решена его судьба, но высве чен он сам; и вся его жизнь, оставшаяся невысказанной: сражения, мытарства, интриги и напрасные покаяния, — схваче на в одном ключевом слове.
Никакое подражание настоящим событиям не может быть ре альнее и существеннее, чем воспоминание в дантовском потусто роннем мире. Представим себе молодую и прелестную женщину, которую муж тайно убил в укромном месте; попытаемся в крас ках вообразить драматическую или эпическую обработку этой темы и сопроводим эту картину всем богатством мотивов и созда ющих настроение подробностей, какое допускает эта тема. А за тем прочитаем те две терцины из Предчистилища, где среди на сильственно умерщвленных последней подает голос Пия деи Толомеи:
"Deh, quando tu sarai tomato al mondo,
Εriposatode la lunga via", Seguito il terzo spirito al secondo,
155
"Ricorditi di me che son la Pia: Siena mi fè; disfecemi Maremma; Saisi colui che innanellata pria
Disposando m'avea con la sua gemma"11*
(Чист. 5, 130 слл.)
Здесь не приводится никакой мотивации и никаких подробно стей. Современники еще могли дополнить намек; мы же досто верно не знаем о Пии деи Толомеи больше ничего. Но ничего и не нужно: она реальна и понятна. Ее воспоминание целиком об ращено к смертному часу, запечатлевшему ее земную судьбу; в этом воспоминании и в просьбе помянуть ее на земле в молитве она раскрывается без остатка; а в том единственном стихе, где речь идет не о ней самой, — в нежном и кротком обращении к Данте: «еriposatode la lunga via»12*, — уже явлено все то человечес кое, что мы хотели бы узнать об этой женщине, чтобы живо пред ставить себе и ее, и ее судьбу.
Самая суть, проступающая из воспоминаний о самих себе, связанных с определенным моментом земной судьбы, редко ус матривается из того, что в Новое время назвали бы «атмосфе рой» или «средой». Воспоминание почти всегда обращается к какому-нибудь конкретному поступку или событию, в котором впервые начинает светиться аура субъекта представления. По ступок, событие, порок или добродетель, конкретная историчес кая ситуация — короче говоря, имеющая решающее значение конкретная данность — достаточны для того, чтобы сделать чув ственно зримым связанного с ними человека. Все реквизиты нынешнего натурализма отсутствуют. И когда бичуемый в Аду, сперва хотевший скрыться, произносит: «Io fui colui che la Ghisolabella condussi a far la voglia del Marchese»13* (Ад 18, 55 ел.), - ему нет нужды рассказывать подробности своей прежней жиз ни: в таком месте этих слов достаточно. В этом Данте следует приему саги или мифа, поэтические персонажи или чувственно представимые образы которых тоже всегда привязаны к конк ретным данностям; но тем, как он использует этот прием, Дан те отличается не только от позднейших натуралистических по этов, которые сперва представляют своего персонажа со всеми его жизненными связями, привычками и окружением, и только потом позволяют ему стать участником каких-либо событий. Данте отличается и от прежних поэтов, которые создавали тра гические или эпические обработки преданий и мифов: ведь им
156
не нужно было отыскивать существенное; оно лежало на повер хности и было известно любому слушателю. Данте же создавал свои мифы сам: даже если его персонажи и истории были изве стны многим современникам, они в значительной мере виделись иначе и не в том образе, в каком воплотил их Данте. В обраще нии к известным, но пока еще не мифическим фигурам Данте ближе всего стоит к древнеаттической комедии - комедии Ари стофана, который тоже не чуждался перенесения земных персо нажей в потусторонние сферы, где они раскрывают себя. Вико связал заглавие дантовской поэмы с древней комедией, не ус мотрев, однако, в этой ассоциации чего-то большего, нежели просто игру остроумия2. Во всяком случае, введением персона жей из числа современников и критикой эпохи сходство исчер пывается, поскольку о том претворении в окончательный мифи ческий или идеально-типический образ, которому подвергает своих персонажей Данте, у Аристофана нет и речи. Натурализм Данте есть нечто новое: непосредственность, с которой он берет какого-либо современника из числа живущих и помещает его в потусторонний мир, чтобы явить там его подлинную сущность, как если бы он был так же славен, как один из мифических или, по крайней мере, исторических персонажей, значение которых общеизвестно, — эта непосредственность, видимо, была неведо ма до Данте. Будет полезно показать это на примере. Тему «тщетности славы» античный человек представлял себе в обра зе кого-то вроде Ахилла, который признавался Одиссею в Аиде, что охотнее был бы ничтожнейшим рабом среди живых, чем ца рем среди мертвых. И мы тоже, когда пытаемся образно пред ставить себе эту идею, думаем о некоем великом властителе, ко торого созерцательное умонастроение в конце жизненного пути или посмертный опыт привели к осознанию ничтожности сла вы. Данте подает эту тему иначе. Не Цезарь говорит в «Коме дии» о тщетности земной славы: для Данте слава Цезаря была не пустой, но имеющей смысл в связи с провиденциальной истори ей мира. Но и этого мало: Данте нуждался в исторических или мифических образах лишь там, где речь шла о великих эпохах всемирной и священной истории; для конкретного изображения чисто этических или эмпирических тем ему не было нужды тру диться над ними. Кого же он берет в качестве примера, иллюс трирующего тему «тщетности славы»? Мастера книжной мини атюры Одеризи из Губбио, своего современника (ум. 1299), о котором до нас не дошло иных сведений, кроме сообщения Вазари; да и тот уже знал о нем немногое. Но даже если допустить,
157
что во времена Данте он был первым в своем искусстве, — что за мелкая слава для такой темы! Сколь многие современные Дан те читатели уже могли ничего не знать об этом персонаже, а ведь Данте уповал на читателей будущих столетий и писал для них! Но ему не требовалось никакого яркого примера, впечатляюще го контрастом с некогда всеобщей известностью персонажа в его земной жизни; ему было довольно того, что Одеризи в своем деле чего-то стоил и дорожил своей славой. Сцена разыгрывает ся в 11-й песни «Чистилища», среди гордецов: медленно прохо дили они, пригнутые тяжким бременем почти до земли, и Дан те разговаривал с одним из них:
Ascoltando chinai in giù la faccia;
Ed un di lor, non questi che parlava,
Si torse sotto il peso che li'mpaccia,
Ε videmi e conobbemi e chiamava, Tenendo li occhi con fatica fisi
A me che tutto chin con loro andava.
"Oh!" diss'io lui: "Non se'tu Oderisi, L'onor d Agobbio e Гопог di quelTarte Che 'alluminare' chiamata è in Parisi?"
"Frate", diss'elli, "più ridon le carte Che pennelleggia Franco Bolognese: L'onor è tutto or suo, e mio in parte.
Ben non sare'io stato si cortese,
Mentre ch'io vissi, per lo gran disio
De l'eccellenza ove mio core intese.
Di tal superbia qui si paga il fio..." 14*
После весьма убедительной сцены узнавания («e videmi e conobbemi e chiamava») Данте приветствует Одеризи хвалебным словами: ведь он знает, что тот к ним неравнодушен; однако в них слышится легкий призвук снисходительности и иронии: честь Губбьо! Да и некоторая преувеличенность, с какой описывается искус ство Одеризи, пожалуй, тоже таит в себе легкую улыбку. Но какой потрясающий ответ дает кающийся! «Братец, — говорит он, — в красках веселей игра у Франко из Болоньи...». Противник, чье не-
158
признанное превосходство мучило его при жизни, все еще занима ет его, и признание этого факта тоже составляет часть покаяния Одеризи. Оно и есть первое слово, которое он произносит; а затем следует знаменитая речь о славе, в которой чествуют Чимабуэ, Джотто и поэтов Нового стиля. Для большой темы человеческой славы избирается человек ограниченный, чье непомерное славолю бие имеет основанием не стремление к господству и жажду влас ти, а узость кругозора, и чье disio de Veccellenza, [желание превосход ства], всецело связано с его ремеслом иллюстратора. И как здесь хотя и популярный в своем кругу, но не пользующийся всеобщей известностью человек становится образом самого себя, идеальным типом греха и его преодоления, — так почти везде Данте оказыва ется творцом и демиургом своих персонажей. Когда Каччагвида говорит, что в потустороннем мире перед Данте предстанут только «che son di fama note»15* (Рай 17, 136 слл.), потому что к безвестным примерам у людей нет веры, для современных Данте читателей это могло быть именно так; хотя даже если они знали больше нас о тех, кого изобразил Данте, и имели о них определенное, более или ме нее общепринятое мнение, впервые воплотила и закрепила это мнение именно поэма Данте, возвестившая в их конечной судьбе их подлинную суть. Но для нас, большей частью ничего не знаю щих о персонажах, которые выходят на сцену, или в лучшем слу чае вызнавших о них из какого-нибудь документа пару дат, слова Каччагвиды больше не имеют силы. Для нас примеры, которые приводит Данте, в большинстве своем вовсе не славны; и тем не менее мы им верим. Вспомним о Франческе Малатеста из Римини! Во времена Данте ее история могла пользоваться известностью; сегодня же она забыта, и от нее не осталось ничего, кроме второй половины пятой песни дантовского «Ада». Но эти строки превра тили Франческу в поэтический характер, подобный мифическому или известному историческому образу.
В то же время между именами забытых персонажей эпохи Данте звучат прославленные имена античных преданий и минув шей истории: имена героев и царей, святых и пап, государей и государственных деятелей, военачальников, представление о ко торых уже тогда было издавна установившимся. И Данте поме щает их тоже в такое место, где становится явной их окончатель ная судьба и подлинная сущность. Но и здесь, как это с полной ясностью показал Гундольф3 в отношении предмета своего ин тереса — Цезаря, — именно Данте является творцом их образа. Точно так же, как это было с известными ему лично или благо даря молве людьми, когда он из случайных и частных проявле-
159
ний создавал воплощение их личности и судьбы, здесь он из бедных чувственными подробностями сообщений средневековой историографии собрал живые и убедительные образы. Во мно гих случаях он закрепил их в сознании европейцев. Позднейшее, более точное, но впервые возможное именно благодаря ему, зна ние античного характера часто подправляло его, и на место Го мера с мечом (Ад 4, 86) встал бюст из Неаполя. И все же Данте, вообще говоря, остается их первым творцом: даже когда антич ные персонажи «Комедии» претерпевают изменение в результате средневекового переосмысления и встраиваются в универсаль ный миропорядок, который не всегда им соответствует, этот пе реосмысляющий и упорядочивающий дух Средневековья здесь впервые выдает нечто большее, чем приведенное в систему на ставление. Это нечто не поддается расчету: это поэзия, пережи вание, видение, — то, что Данте завоевал впервые и навсегда. Но нельзя забывать о том, что стремление, побудившее Данте к по добному свершению, непосредственно порождено универсализ мом рационального учения, чью истинность он старался дока зать, сделав его реальностью в своем божественном видении. Вопрос: как видит Бог земной мир? и ответ: всеми своими ма лейшими чертами обращенным к вечной цели, — составляют по чву, на которой вырастает страстная форма поэмы; и во всех ее пятнадцати тысячах стихов нет ни одной сцены и ни одного ча рующего звука, которые не обретали бы смысл и жизнь от этой рациональной почвы. Появляется ли перед нами такой незабы ваемый, по-светониевски occhi grifagni, [хищноокий], Цезарь, такой живой Одиссей, такой по-настоящему реальный, несмотря на странное толкование, Катон, — именно согласие между их определяющими чертами и провиденциальным ходом событий в мире, в котором они действовали именно так, а не иначе, явля ет их нам в их вечной стати. Таково учение, которому не при шлось пожертвовать даже частью своей силы для того, чтобы сделать убедительнее красоту поэзии. Что за образ — дантовский Одиссей! (Ад 26). Он один из немногих, воспоминание о ком не связано непосредственно с запечатлевшим его судьбу поступком: предательством против Трои, праматери Рима. Не Данте умоляет Одиссея рассказать о конце его земной жизни — ему бы грек не ответил, — но Вергилий, который был античным певцом гречес ких подвигов и потому мог надеяться на исполнение своей просьбы. И сокрытый в пламени повествует о своем последнем плавании: как он не нашел успокоения на родине, как жажда знания и полный приключений путь вновь позвали его в неве-
160
домую даль, и как наконец, состарившись и устав, он доплыл до Геркулесовых столпов, где вновь призвал товарищей к отважно му начинанию:
"О frati", dissi, "che per cento milia Perigli siete guinti a l'occidente,
A questa tanto picciola vigilia De'nostri sensi, ch'è del rimanente,
non vogliate negar l'esperienza, Diretro al sol, del mondo senza gente!
Considerate la vostra semenza:
Fatti non foste a viver come bruti
Ma per seguir virtute e conoscenza" 16\
В этом рассказе, который, словно вещий сон, в созвучии гре ческого и нововременного духа овладения миром позволяет пере жить единство европейской сущности, хотелось бы, пожалуй, уви деть автономное образование в современном духе. Только завершение впервые придает ему смысл. Пять месяцев длилось плавание Одиссея и его товарищей через океан; наконец они уви дели огромную гору, но радость их была недолгой: гора оказалась горой Чистилища, от нее поднялся вихрь и потопил корабль. Провиденциальный мировой порядок придал цель преступлению границ со стороны человека; отвага не имеет самостоятельного значения; образ человека находит собственное мерило не в самом себе, а в справедливо судящей судьбе. Но, с другой стороны, как мы уже неоднократно замечали, для Данте характерна такая пе редача человеческих образов, при которой образ сохраняет соб ственную закономерность, — более того, от строгости определе ния и истолкования он только выигрывает в чувственной очевидности. Конкретный человек сохраняется в месте своей ко нечной судьбы вплоть до малейшей внешней детали прежнего чувственного образа: сохраняется не только в своем духовном, но и в телесном существе. В этом утверждении, однако, уже заклю чено разделение, способное породить непонимание: ведь сохра няются не две разные вещи, а образ как целое.
Данте видел множество людей, его взгляд был ясен и точен; однако он вовсе не был простым наблюдателем. Каждое конк ретное событие, которого он не видел, но о котором только слы шал, будь оно даже предельно незрелищным, становится у него волнующей картиной. Он слышит тон говорящих, замечает их
161
жесты, переживает их порывы и продумывает их мысли. Все это существует как нечто единое, и только из этого единства извле кается зримый образ. Жесты, эти manifestazioni plastichexl\ как их называет один итальянский исследователь4, никогда не являют ся нарочито натуралистичными; их основание и границы опре деляются изображаемым событием, и то, что они при этом яв ляют чувственную сущность выполняющего их тела, есть результат совпадения, необходимо порождаемого согласием этой сущности с событием. Мы не знаем никаких подробностей о внешности Данте или Вергилия; ни один из их телесных призна ков не описывается, а то единственное место, где сказано нечто
вэтом роде: слова Беатриче «alza la barba»18* (Чист. 31, 68), - не имеет отношения к делу, потому что представляет собой всего лишь метафору: ведь Данте никогда не носил бороды. Но из множества сцен, в которых Данте и Вергилий говорят и дей ствуют сообразно ситуации, складывается их телесный облик. И любой персонаж «Комедии», кого ни взять: поднимающийся из нечистот чревоугодник Чакко, у которого от тоски косят глаза; покрытый грязью, рвущий сам себя зубами Ардженти; бросаю щийся к Данте с распростертыми объятиями Казелла; вялый Белакква, который сидит, обхватив колени, и лишь слегка припод нимает голову при виде неожиданного зрелища, — все они учат тому, что натуралистическое наблюдение задается и очерчивает ся в своих границах вполне определенным событием, о котором ведется повествование, и что достигаемая при всем том закон ченность и автономность чувственных образов людей может иметь своим основанием только то, что это событие заключает
всебе человека целиком. Те немногие жесты, которые Данте пе редает, он любит описывать скрупулезно и часто весьма про странно: он не обозначает, а протоколирует, описывая движение прямо-таки с аналитической точностью, а очень часто не до вольствуется и этим, но пытается прояснить и акцентировать жест с помощью последовательно разворачивающейся притчи, вынуждающей читателя задержаться на нем. Когда в начале по эмы Данте оборачивается, чтобы кинуть взгляд на долину, он на брасывает образ спасшегося пловца, который, все еще задыха ясь, глядит на море, от которого ускользнул. В конце поэмы, описывая свое самозабвение при лицезрении Бога, он сравни вает его с бодрствующим самозабвением геометра, занятого не разрешимой задачей. Между этими двумя картинами пролегают сто песен, с их бесконечным богатством притч, большей частью призванных прояснить какое-либо чувственное событие, реже -
162
впечатление. Они очевиднее всего являют широту и глубину кру гозора Данте. Звери и люди, судьбы и мифы, идиллии и военные подвиги, пейзажи и натуралистические описания улиц, всеобщие периодические события, связанные со временем года и родом за нятий, и интимно-личные воспоминания, — всему здесь нашлось место. Квакающие под вечер лягушки; ящерица, стремительно перебегающая дорогу; овцы, протискивающиеся из загона; выдер гивающая жало оса, лающая собака, рыбы, соколы, голуби, аис ты; внезапно налетевший ураган, пригибающий деревья; картина весеннего утра и выпавшего инея; угасающий вечер первого дня морского плавания; монах, исповедующий убийцу; мать, спасаю щая ребенка из огня; одинокий всадник, изумленный крестьянин в Риме — в одних случаях они описываются очень кратко, в пол строки: «attento si fermô com'uom ch'ascolta»19*, в других - весьма подробно, так что пейзаж, событие, рассказ широко разворачива ются, чтобы служить в определенном месте движению поэмы. С формальной стороны, как известно, эти притчи восходят к антич ности; некоторые из них даже заимствованы у Вергилия и отчас ти сохраняют Вергилиев тон; однако их дух и цель — иные. У Вер гилия притчи являются украшениями и служат описанию событий лишь в самом общем смысле, вызывая сходные, как бы параллельные представления. Если их изъять, течение поэтичес кой речи нарушится, и гармония изображения станет беднее, но реальность событий, и без того сказочно-неопределенная, не по страдает. Еще дальше Данте отходит от современников, которые, подобно тому как это сделал Гвиницелли в стихотворении «Voglio del ver la mia donna laudare», призывают в полете фантазии все прелестное, цветущее, сияющее, чтобы сравнить со своей возлюб ленной, и тем самым упускают точность деталей. У Данте прит чи не параллельны, а сопряжены; призваны не украшать, а про яснять; берут начало в конкретном и должны приводить к конкретному. Поэтому они неизмеримо богаче, нежели притчи у Вергилия, и способны выйти за пределы лирического круга. Они служат не красоте слога, но подлинной реальности — той цели, о которой говорит Данте, обращаясь к музам с просьбой помочь ему, «Si che dal fatto il dir non sia diverso»20* (Ад 32, 12).
Сказанное о притчах можно отнести и к другой поэтической форме, которую Данте заимствует у античных образцов: к мета морфозам. На протяжении всей «Комедии» персонажи сохраня ют свой телесный и моральный образ; но самоосуществление, которое совершается в конечной судьбе, обусловливает внешние перемены, порой абсолютно искажающие прежний чувственный
163
облик. Перемены затрагивают только обличье, но не образ; на против, новое обличье оказывается утверждением, усилением и прояснением прежнего и впервые являет истинный образ. Тем самым древний мотив лишается сказочного характера и высту пает из темной дали предания в реальность настоящего. Ибо в каждом живущем может потенциально таиться метаморфоза, и кто не мог бы представить себе, что станет самоубийцей? Само убийцы и воры сильнее всех подвергаются видимым переменам облика: одни превратились в кустарник, чьи ветви ломают и за гаживают гарпии, а другие на глазах Данте претерпевают удиви тельное превращение, сгорая от укуса змеи и вновь восставая из пепла или меняясь обликом со змеей (Ад 24, 25). Среди претер певающих превращение — известные современники Данте, ко торые несут своей прежней жизни приговор, высвечивающий ее смысл. Тем самым повествование поворачивается от далеких мифических сфер к реальности, и в переменившемся обличье стенает, глумится, шипит или плюется вполне определенный человек, которого многие знали и которого все могли бы пред ставить как себе подобного. Происходящий на его глазах про цесс превращения или его результат, эту индивидуальную чело веческую судьбу, Данте передает гораздо конкретнее, чем Овидий или Лукан. Встреча с Пьеро делла Винья или перемена облика, претерпеваемая флорентийским вором, обладают такой напряженностью и точностью выражения, такой степенью дос товерности, что их не с чем сравнить в античности, даже когда, как это было с притчами, на место прекрасного образа, пребы вающего в поэтической дали, встает выносящая свой суд бли зость реальности.
Всеобщее и, на взгляд человека, непреодолимое изменение облика претерпевают души в Раю: их скрыло сияние блаженства,
иДанте не в силах признать их. Они сами должны назвать себя,
ичувства их с трудом обретают индивидуальное внешнее прояв ление; по сути, личное переживание передается только вспыш кой. Здесь близка опасность чрезмерного обезличивания и одно образных повторов, и подчас возникает впечатление, что Данте
не удалось ее избежать, что «Рай» не обладает поэтической си лой двух первых частей. Но подобная критика ultimo lavoro2r
Данте идет от романтического предубеждения, о котором мы го ворили ранее5, и свидетельствует о том, что критик не сумел вникнуть в предмет в целом, о котором ведет речь Данте. Сход ство светящихся образов, обусловленное их общим блажен ством, не исключает сохранности личного характера; образ
164
скрыт или почти скрыт от глаз, но он присутствует и находит пути для того, чтобы выразить себя. Это выражение мягче и не посредственнее, чем в первых двух частях, но здесь, как и там, оно имеет своим источником неповторимое согласие земной жизни с конечной судьбой, а поводом к самопроявлению - встречу с живым человеком, Данте. Райские световые образы, хотя их тела сокрыты, обладают эмоциональными жестами, со провождающими их воспоминания о прежней земной жизни: это разные способы свечения и разные движения, которые Дан те делает зримыми при помощи впечатляющего богатства срав нений. Женственные души Луны сияют, словно жемчужины на белом челе; души сферы Меркурия собираются вокруг Данте, как рыбки в прозрачной воде собираются вокруг брошенного корма. Прерывание танца при начале новой мелодии, удары ко локола, зовущего к заутрене, двойная радуга — все это знамену ет фазы вознесения к солнечной сфере. Как падающая звезда летит на землю, так светящаяся душа Каччагвиды падает вдоль креста в сфере Марса, а Торжество Христа позволяет развернуть один из прекраснейших лунных пейзажей: «quale ne'plenilunii sereni...»22*. Чтецы, которые передают подобные места мечтатель ным голосом, и переводчики, которые охотно лишили бы их всякого смысла и цели и видели в них только мистическое, бе зымянное и от всего отвлеченное вдохновение, - короче гово ря, понимание поэзии в духе Нового времени как ens realissimum, [реальнейшего сущего,] интуиции, не испытывающего нужды в дальнейшем обращении к источникам и не понуждающего к ним, — очень далеко отходит от духа поэта. Ибо есть истина рациональной жизни, порождающая чувственный образ и при дающая ему силу; и тот, кто, подобно большинству, помнит это место, однако забыл, что оно связано с Торжеством Христа, на поминает ребенка, слизывающего с пирожного розочки из кре ма и не обращающего никакого внимания на вкус самого пиро жного. «Pasture da pigliar occhi per aver la mente»23* (Рай 27, 92), если процитировать великолепный стих Данте, не нужно таким читателям. Они забывают или не хотят знать, что речь идет именно о том, чтобы «уловить сердце»24*. Чувственный образ, даже самый прекрасный, служит передаче рационально пости жимого обстоятельства, и только этому обстоятельству дано под твердить, подлежит ли чувственное очарование исключению или является законным.
Пейзажи и обстоятельства времени, сопровождаемые много численными отсылками к мифолого-астрологической традиции,
165
тоже имеют целью отнюдь не просто чувственное очарование, как не являются и просто проявлением ученейшей эрудиции. Мифо логическая ученость и чувственная прелесть вместе служат обра зу, а зримый образ — утра или вечера, времени суток или време ни года, схваченных в одном данном мгновении, — есть модус, или способ проявления, божественного порядка. Именно потому, что природа во всем следует божественному порядку, она испол нена духа. Она есть natura sympathetica, [природа сочувствующая,] во всем объединенная в единое целое и одушевляемая духом. И во всем она служит соответствующей сценой для разыгрывания че ловеческой судьбы. Единство этой сцены придает соразмерность и оправданность даже самому неистовому выражению; и строки вроде этой: «urlar li fa la pioggia come cani»25* (Ад 6, 19), - сораз мерны в самой своей омерзительной выразительности, ибо за ними стоит обдуманная согласованность целого.
Повсюду в этом потустороннем мире сохраняются эмпири ческие явления; они пробуждают в нас восхищение или ужас, но никогда не наполняют скукой, как это столь часто бывает в ре альности нашей собственной жизни. И никогда они не выдают в единой картине ничего случайного, невнятного или отрывоч ного, но повсюду высвечивают целое. Высокая фантазия лицез рения Бога подчиняет себе зримую явленность, упорядочивает и преобразует ее, и она обращается в подлинный и окончательный образ, на своем месте и в своей сущности выражающий богат ство взаимосвязей, на которых держится этот порядок, а тем са мым предполагает и заключает в себя и все прочие входящие в него образы. Поэзия «Комедии» — глубоко философская: не по тому, что в ней излагаются философские учения, но потому, что дух учения понуждает поэта мыслить философски. Для Данте, который, будучи христианином, верил в ожидающий каждого
человека суд, предмет поэмы — status animarum post mortem26* — влечет за собой необходимость сделать наглядной идею индиви дуальности. Все случайное и временное надлежит устранить из явления; должен остаться только сам человек, некогда существо вавшее целое из души и тела, чтобы претерпеть Божье правосудие или принять его как блаженство. Временные связи оборваны, но априорная форма «я» — плод всех земных дел и страстей челове ка — сохраняется в вечности. Как философская работа абстраги рует от явлений чистые идеи, так эта поэтическая работа извле кает из них подлинную форму, которая одновременно есть плоть и дух: создаваемое ею есть идеальная чувственность и одновре менно дух, с которым необходимо, согласно и сущностно связа-
166
но тело. Встраивание в истинный порядок потустороннего бы тия служит источником той необходимой действительности, ко торую являет «Комедия», и семенем той vital nutrimento11* (Рай 17, 131), которую Данте обещает своим читателям.
Данте надеялся на благосклонность тех, кто назовет его вре мя старинным - «che questo tempo chiameranno antico» (Рай 17, 120), — и его надежда сбылась. Однако он не представлял, что когда-нибудь значительную часть его поклонников составят люди, для которых основания его веры и его картины мира ут ратят свое значение и станут чужими. Он и не мог себе этого представить, потому что ему, как и всему его времени, недоста вало чувства истории, т.е. способности реконструировать исто рическую эпоху, исходя из ее собственных данных и предпосы лок, вне связи с настоящим. Хотя его положение по отношению к Вергилию не слишком отличалось от нашего, хотя духовные и культурные условия, из которых выросло искусство Вергилия, потерпели крушение и стали совершенно чуждыми для Данте, он этого не признал. Он так обрисовал Вергилия, словно Рим эпохи Августа отличался от его собственной эпохи только хро нологическим промежутком и как если бы в этот промежуток возникли только новые знания и произошли новые события, а не изменилась форма жизни и мышления в целом. Так Вергилий становится прародителем, который говорит на языке потомка и глубоко понимает его, между тем как нам бы казалось - Анатоль Франс выразил это с ученым, но несколько примитивным изя ществом6, сказав, что если бы Вергилий встретился с Данте, то не сумел бы ни оценить его, ни вообще понять. Мы обладаем, по крайней мере, относительно лучшим пониманием сути ми нувших или чуждых нам культурных миров, и благодаря этому пониманию мы даже в конце концов научились уподобляться им, вместо того чтобы следовать противоположным путем, как это делал Данте. Мы способны на определенное время, не при нимая на себя никаких обязательств, принять чужие формы и предварительные условия, как принимают правила игры, и на деемся таким образом придать наглядность сущности и направ ленности иных культур, наслаждаясь их искусством. Для Данте, как и для некоторых других, такая перенастройка не обязатель на: кто понимает его язык и способен сочувственно пережить судьбу человека, тот сможет непосредственно воспринять значи тельную часть его творения, а необходимый минимум истори ческого вчувствования незаметно доставят сами стихи. Гораздо труднее другой вопрос: способны ли приблизить к этому творе-
167
нию даже высочайший дар исторического вчувствования и глу бочайшая ученость, если полностью отсутствует воля к тому, чтобы принять обязывающую силу выраженного в нем образа мыслей. Несомненно, великие творения человеческого духа не привязаны к тем конкретным формам мышления и веры, из ко торых они выросли; они меняются с каждым поколением своих поклонников и каждый раз являют им новый лик, не утрачивая собственного. Но у присущей им силы преображения есть пре дел; чрезмерно произвольным изменениям они уже не подчиня ются. Что касается «Божественной комедии», то мне кажется, что свойственная ей способность изменения — если выразиться осторожно — почти достигает своего предела, когда авторитет ные толкователи из числа философов отделяют от нее так назы ваемые поэтические красоты и оценивают ее как чисто интел лектуальный феномен, оставляя в стороне ее строй и жизнь и даже самый ее предмет как нечто неважное, в определенной мере нуждающееся в убедительном оправдании.
Дело в том, что предмет и ученость «Комедии» — не побочные эффекты, а источник ее поэтической красоты. В светоносной полноте ее образных притч и в звучном очаровании ее стихов они служат ее движущей силой, формой для ее материи; они оживля ют и воспламеняют высокую фантазию. Они впервые придают образам-видениям наряду с их подлинным обликом также чару ющую колдовскую силу. Будучи убеждены в этом, мы завершаем настоящую часть нашего исследования стихами Данте, посвящен ными воображению:
О imaginative che ne rube
Talvolta si di fuor, ch'om non s'accorge
Perché dintorno suonin mille tube,
Chi move te, se il senso non ti porge?
Moveti lume che nel ciel s'informa Per se о per voler che giù lo scorge.28*
(Чист. 17, 13 слл.)
Содержание «Комедии» есть видение; но явленное в ней есть истина как духовная форма (Gestalt), и значит, столь же действи тельно, сколь разумно. Поэтому язык, передающий такую исти ну, — это язык повествования и в то же время язык ученого трак тата. Он близок языку хроники, а не эпоса, потому что ему не позволено служить свободной игре воображения в некоей даль-
168
ней мифической или героической стране. Говорящий — это сви детель, который все видел сам, и от него требуется точность в передаче увиденного. Он своими глазами видел то, что превос ходит чудесностью любое сказание, поэтому он не говорит: «Муза, скажи мне о том многоопытном муже...» или «Однажды в Троицын день благородный король Артур устроил королевский пир» — он начинает так: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Но это и язык ученого трактата, потому что представшее в видении есть бытие, или истина — в ней присутствует всецело разумный порядок, и вплоть до само го момента v/v/o Dei, [видения Бога,] в собственном смысле, она четче и строже передается в рассудочной форме.
Языковой характер произведения определяется комбинацией этих двух элементов: подлинной, точной до сухости хроники действительно происшедшего и догматического учения, рацио нального вплоть до педантизма. Эти два элемента нигде не раз деляются до конца, большей частью они полностью слиты: не совершается ничего, что не доказывалось бы учением, и в уче нии не содержится ничего, что не обнаруживалось бы в зримо присутствующем положении дел. Но собственно поэтический элемент, а именно, воображение — будь то эпическое воображе ние, свободно извлекающее предания из далекой легендарной сферы, преобразующее, перерабатывающее событийный матери ал; будь то лирическое воображение, покидающее рациональные пределы, чтобы пробудить подлинно беспредельное, т.е. чувство, и дать ему свободно зазвучать, — этот элемент утратил в «Коме дии» свою самостоятельность. Хотя как эпическое, так и лиричеокое воображение уникальным образом сохраняют в ней и пестрое многообразие событий, и богатство чувства и его выра жения, они уже не обладают ни свободой, ни господством. Со бытие представляется кратко и сжато, оно редко принимает вид повествования, и никогда — свободно разворачивающейся саги. Среди других, подобных ему, событий оно сохраняет строго определенное место и четко очерченные границы — как элемент, призванный служить высшему принципу. Точно так же самое сильное чувство, насколько это возможно, описыва ется точно и выверенно; оно столь исчерпывающе заключено в стихах, его выражающих, столь быстро и окончательно сменя ется чем-то другим, что лирические промедления и отзвуки от секаются, становятся невозможны.
Подчиненность богатейшей фантазии поучительному расска зу и захваченность им придает языку особый характер: ту власт-
169
ную силу, которая присуща «Комедии». Первое требование, кото рое истина предъявляет тому, кто ее передает, есть требование точности. Истина именно такова, какова она есть, целиком зак люченная в своей форме и в своих пределах, и требует такого же представления: оно должно стать сжатым и ясным и всегда дол жно стремиться не к лирическим воспарениям или риторической расточительности выразительных средств, а к точной передаче увиденного или прочувствованного в соответствии с их реальной мерой. Пример найти нетрудно: возьмем провансальское стихот ворение-плач по юному королю Генриху Английскому, оно начи нается удивительным по красоте периодом, одним из прекрасней ших в поэзии додантовских времен:
Si tuit li dol e lh plor e lh marrimen
Ε las dolors e lh dan e lh chaitivier Que om anc auzis en est segle dolen Fossen ensems, sembleran tot leugier Contra la mort del jove rei engles...29*7
Такому нарастающему и потому риторически-неточному по рыву лиризма противопоставим одну-единственную строку, в ко торой Данте дозированно отмеривает страшную боль:
Tant'è amara, che росо è più morte30*.
(Ад 1,7)
Страшен лес; трудно выразить, каким он был; смерть лишь чуть страшнее него — но все-таки страшнее. Рациональность этой пережитой истины требует точного расчета и верной меры; она запрещает любые свободные живописания, подчиняет себе поэти ческие средства; ее власть простирается даже на аллитерацию между певучим атага и сухим, отрывистым morte. Уже сама струк тура фразы, с этим сравнительным tanto che, [так, что...,] столь часто употребляемым у Данте, не имеет здесь ничего от украше ния; напротив, в ней есть нечто отмеряющее, подобное матема тическому уравнению. Пусть в других сравнениях великой поэмы заключена бездна лирического очарования, их смысл — не укра шение, а мера и равенство. И даже если иногда — достаточно редко — случается, что какое-то поучительное воспоминание или неумолимый ход терцин вынуждают Данте превзойти меру необходимого — я не привожу конкретных примеров, потому что это вопрос вкуса, и вполне может быть, что именно то, что я
170
упорно воспринимаю как излишество, кто-то другой сочтет со вершенно необходимым и неотъемлемым, — даже в этих местах нет никаких комментариев к точной передаче увиденного, нет никакой лирической или риторической приблизительности, кото рая пробуждала бы воображение, не ограничивая и не удовлетво ряя его. Точность выражения: вот причина того, что сам Данте и многие его критики считали стиль «Комедии» лишь наполови ну поэтическим, наполовину же прозаическим. Абсолютно про извольный пример: достаточно лишь изъять из контекста фра зу вроде этой: «Е poi, cosi andando, mi disse: perché sei tu si smarrito?»31* (Ад 10, 124 ел), чтобы почувствовать ее прозаичес кий характер. Из этого, из того обстоятельства, что Данте не бо ится ее написать, мы узнаем, что другие — поэтические, описа тельные, картинные - фразы, например: «Perché la tua faccia testeso un lampeggiar di riso dimostrommi» (Чист. 21, 113), или: «Scocca Гагсо del dir» (Чист. 25, 17) и т. д.32*, — были написаны не ради картинности как таковой. Более того: кто осознанно прочитывает самые блестящие и самые знаменитые своей поэти ческой силой места «Комедии» — надпись у входа в Ад или молит ву «Vergine madré*, тот не сможет отрицать, что они до краев на полнены точным, претворенным в наглядное представление, догматическим учением: «Vergine madré, fïglia del tuo figlio, umile
e alta più che creatura, termine fisso d'eterno consiglio, tu se'eolei che
l'umana natura nobilitasti si, che il suo fattore non disdegnô di farsi sua fattura. Nel ventre tuo si raccese Гатоге per lo cui caldo ne l'eterna pace cosl è germinato questo fiore»33*. Эти стихи представляют собой учение. Нет сомнения, что противостоящее им произведение, в чьем безмерном лиризме не приходится сомневаться, — «Stabat mater», - обладает несравненно большей автономией лирического и легендарно-эпического содержания. Воображение Фомы из Челано свободнее, шире, полнее изображает лирическую сторону легенды; достаточно подумать о том, насколько невозможна у Данте риторика вроде этой: «Quis est homo qui non fleret, Christi matrem si videret»34*, — чтобы увидеть, насколько велико расстоя ние между чисто лирическим повествованием, пусть даже оно пе редает обстоятельства, связанные со Страстями Христовыми, и сообщением об узренной истине, которое доставляет «Комедия». Голос Данте тоже порой раздается в поэме: «О читатель!», - вос клицает он, или: «Вы, в ком сознанье уцелело!» Но при этом Дан те обращается к конкретным людям, к тем, кто находится перед ним, — почти так же, как учитель обращается к ученикам, призы вая их обратить внимание на тот или иной предмет. Точность вы-
171
ражения, с какой Данте говорит даже в самых лиричных местах - «per chiare parole e con preciso latin»35* (Рай 17, 34), — равно про является в подборе слов и в звукописи, в построении фраз и в ритмах. Уже в юношеской поэзии Данте мы восхищались тем, как он схватывает реальность; теперь эта способность стала гораздо богаче благодаря большему богатству предмета и большей глубине опыта, но в то же время она стала более определенной и ограни ченной благодаря однозначности задачи. Ни одно слово не кажет ся Данте слишком резким и сухим; он призывает на помощь лю бые смыслы, привлекает любой обыденный и повседневный опыт, когда создает наглядное представление. Такие слова, как «Tu proverai si come sa di sale lo pane altrui»36* (Рай 17, 58), или срав нение святого Бернарда, объясняющего устроение белой небесной розы, с хорошим портным, «кроящим скупо, если ткани мало» (Рай 32, 139), вообще повсюду присутствующая телесная метафо рика в изображении внутренних процессов, — все это с доселе не ведомой точностью и безоглядностью нацелено в самую суть предмета. Искусство звукописи у Данте насквозь содержательно: когда Беатриче, говоря о славе Вергилия, повторяет dura в durera31* (Ад 2, 59 ел.) — один пример из сотни; когда настроение или пейзаж описываются посредством звучания и ритма - «lo di c'han detto ai dolci amici addio» (Чист. 8, 3) или смены темпа — «e cigola per vento che va via» (Ад 13, 42)38\ тогда настороженный слух или всколыхнувшаяся эмоция не остаются при одном этом впе чатлении, но читатель непременно схватывает точный характер ситуации, которой призвано покорно служить столь исключи тельное средство. Что касается построения фраз, они часто близ ки к прозаическим, большей частью намеренно составлены сво бодно и просто: множество периодов точно соответствуют одной терцине, множество смысловых пауз совпадают с цезурой и риф мой. Но крепость связей и точность в передаче смысла всех со юзов производят реальное членение неслыханного предмета и вы страивают новый язык мысли, воскрешая в преображенном виде стиль античных периодов. Разговор о риторических предписаниях и риторической практике Дученто, о куриальном стиле и об artes dictandi завел бы нас слишком далеко; достаточно установить тот факт, что язык «Summa theologica», язык величайших интеллекту альных трудов того времени, логически был едва ли точнее, зато гораздо беднее, чем язык «Комедии». Данте пишет: «Tu dici che di Silvio lo parente, corruttibile ancora, ad immortale secolo andô, e
fu sensibilmente: perô se l'avversario d'ogni male cortese i fu, pensando l'alto effetto che uscir dovea di lui, e il che, e il quale, non
172
pare indegno ad ото d'intelletto; ch'ei fu dell'alma Roma e di suo impero nell'empireo ciel per padre eletto: la quale e il quele, a voler dir lo vero, fur stabiliti per lo loco santo, u'siede il successor del maggior Piero. Per questa andata onde gli dai tu vanto, intese cose che furon cagione di sua vittoria e del papale ammanto; andowi poi... ma io...»39\ До Данте нельзя было даже представить, что подобные мысли, во всем богатстве их членения, можно помыслить и раз вернуть как нечто единое. Очевидно, что основой такого синтак сического искусства служит точность, требуемая для того, что бы систематически и наглядно представить видение.
Но божественная истина, требующая от своего поэта быть точ ным, требует невозможного, ибо она бесконечно превосходит его духовные силы; и хотя в некоторые решающие моменты благодать возносит их над самими собою, все же способность представле ния, присущая тому, кто обращен к земле, не соразмерна величию задачи. В начальных стихах Второй песни к противопоставлению, описывающему нарастающий страх перед предстоящим неслы ханным путем и разрывающему — редкий случай! — последний стих терцины словами «ed io sol uno», присоединяется заклинаю щий призыв к музам и к собственным силам: «о mente che scrivesti ciô ch'io vidi»40* - призыв не оставить его один на один с громад ной задачей. Если здесь и в некоторых других местах Данте гово рит о собственных силах с гордой уверенностью, то в Рае «тем сильнее звучит неоднократное признание человеческой слабости: смертные плечи едва выдерживают бремя, и святая повесть порой вынуждена скакать, «как бы разрывы на пути встречая» (Рай 23, 63). Сверхчеловеческий характер задачи отчетливо просматрива ется в языке поэмы: если взятая в целом, «Комедия» удивитель но легка — это объясняется прозрачностью и стройностью ее об щего плана, - то каждый отдельный элемент всегда являет напряженность усилия. Более того, создается впечатление, что поэма требовала от своего автора непрестанной сверхотдачи, не слыханного и безоглядного самоистощения. Если стихи «Se mai continga» (Рай 25, 1 слл.)41* нуждались бы в комментарии, способ ном усилить их воздействие, таким комментарием стала бы, веро ятно, мысль о том, что их ставший чахлым автор ясно чувствовал близость этого события — если только ему удастся еще пожить. Почти каждая строка «Комедии» выдает напряженное усилие, и язык бьется и выкручивается в жестких оковах рифмы и счета слогов. Форма некоторых стихов и фраз напоминает человека, окаменевшего или замерзшего в страшно напряженной позе, явно и несомненно преувеличенной, но и странной, устрашающей,
173
сверхчеловеческой. Именно в этом исток популярного представ ления, связывающего Данте с Микеланджело. Отступлению от ес тественного порядка слов, которое Данте практикует чаще и ре шительнее, чем любой другой средневековый стилист, и которое он часто без какого-либо гармонизирующего смягчения употреб ляет наряду с чисто прозаическими предложениями или преры вает обыденными прозаическими словами, его могли научить ан тичная поэтика и Вергилий. Но Вергилий обладал гармонической мягкостью, а классические языки — традицией поэтического по рядка слов, которая позволяла опознавать средства искусства как таковые, испытывать их, восхищаться ими или осуждать их. Данте же сам создавал себе традицию, и когда он дробит фразу, выно сит или перекрещивает слова, разрывает связанное и связывает обычно разделенное, для него это означает инстинктивное овла дение последовательным способом выражения, абсолютно неза висимое от каких-либо эстетических соображений, какие он мог высказывать ранее и в других местах. И так же непосредственно, как они были созданы, эти слова захватывают читателя, и каждый раз ему требуется какое-то время, чтобы осознать, какое же сред ство поэтического искусства так на него подействовало. Сочета ние почти прозаического сообщения о событии, которое описы вается с обстоятельной, даже неуклюжей точностью, и только что обрисованного нарушения порядка слов придает «Комедии» тот возвышенный тон, который столь характерен для Данте и кото рый всякий, кто его однажды услышал, не сможет забыть и тот час узнает. Возвышенность этого языка, исполненного столькой учености и традиционности, в то же время настолько непосред ственно рождается из предмета «Комедии» и борьбы за его под линное выражение, а традиционные поэтические средства ис пользуются, отвергаются или перерабатываются на совершенно новый лад с такой суверенностью, что можно, пожалуй, с полным правом говорить о новой, второй природе, возникшей на почве традиционных стилевых средств и выросшей из них. Вот карти на внезапного пробуждения:
Ruppemmi l'alto sonno nella testa Un grève tuono42*
(Ад 4, 1 ел.)
Здесь, в этом почти болезненном в своей наглядности изобра жении прерванного сна, в этом необычном разделении и переста новке слов, в этой постпозиции подлежащего, при внимательном
174
рассмотрении видится точно рассчитанное воздействие, и оно, возможно, действительно таково. И тем не менее первоначальное чувство, непосредственно переданное в этих стихах, сохраняется: ведь в основе построений Данте лежит вдохновение, которое не отстраняет присущие интеллекту силы созерцания, измерения и расчета, но возвышает их. Так что здесь напоминание о Вергилиевых стилевых формах, оглядка на последующую поэзию, внима тельность к рифме и счету слогов сохраняют свою действенность в неприкосновенности: их не сносит вихрь чувства, как и они, со своей стороны, не умаляют его силы. Только что приведенный стих может служить одним из множества примеров анафоры8, которую часто употребляли также провансальцы - правда, с меньшей ост ротой. Порой она звучит мягко и возвышенно, как в этой строке:
Biondo era e bello e di gentile aspetto...
(Чист. 3, 107),
порой — жестко и в резкой антитезе:
e cortesia fil lui esser villano43* (Ад 33, 150),
порой же, благодаря синкопам и акцентированию, медленное и постепенное действие как бы рассекается — например, в сцене побивания Стефана камнями:
e lui vedea chinarsi, per la morte, che l'aggravava già, inver la terra;
ma degli occhi facea sempre al ciel porte...44*
(Чист. 15, 109 слл.)
Однако перечисление примеров способно легко ввести в заб луждение: нужно приводить их все. В случае выборочного цити рования можно посчитать в действительности определяющим случайную рифму или другой технический момент, и только из множества примеров можно вывести представление о том, как именно внутренние и внешние силы, постоянно устремленные в противоположные стороны, понуждаются к произведению совме стного эффекта. Приведем еще только один пример: «Кто бы ни был ты, — сказал один при этом, - вглядись в меня». Как натя нуто выгладит в этой фразе необходимость ради рифмы отделить слова «Кто бы ни был ты»! Но в приведенном стихе —
175
chiunque Tu sei, cosi andando volgi il viso —
(Чист. 3, 103)
это «chiunque» и в звуковом, и в смысловом отношении служит настолько великолепным ритмическим затактом для того, что идет следом, что трудно решить, необходимость ли породила эту форму или искусный умысел. И в несоразмерности двух членов антитезы:
Lunga promessa con l'attender corto...45* (Ад 27, ПО),
несомненно сыграло свою роль принуждение со стороны рифмы; но кто бы не одобрил такого принуждения? Поэзия Данте — это непрестанная борьба с предметом и формой, которой он требует; это агон, в котором сила идет на силу, а победителем неизменно остается поэт. Вот только в конце борьбы побежденный предмет в той форме, которую придал ему поэт, предстает новорожденным и юным, а утомленный победитель — опустошенным и близким к смерти. Необычные формы построения предложений — отнюдь не единственный признак этой борьбы. Нужно прочувствовать, какое напряжение скрыто в нагромождении антитез со сходно звучащими словами:
Amor, ch'a null'amato amar perdona (Ад 5, 103),
или:
Ma vince lei perché vuol esser vinta
Ε vinta vince con sua beninanza.
(Рай 20, 98 ел.)46'
Нужно представить себе, что это значит, когда кто-то не доволь ствуется сравнением краткого мига творения с лучом света, но заставляет этот луч пронизать некие прозрачные тела: стекло, ян тарь или кристалл, -
si che dal venire AI esser tutto non è intervallo!47*
(Рай 29, 26 ел.)
176
Какое изнуряющее углубление в реальность события стоит за подобными картинами! Вот та борьба, которую ведет сам Данте
икоторая придает возвышенность тону его поэмы. Исполнив шись сил, которые вряд ли принадлежат ему самому, но влива ются в него из его собственной задачи, так что они непрестан но возрастают, и он возрастает с ними, пока они не покинут его
сокончанием труда, он высекает слова из самого себя, как бы исторгает их из собственного тела, и заново укореняет и живот ворит каждое из них на предназначенном ему месте. Существу ет ли другая поэма такого масштаба, в которой каждое слово, взятое само по себе, столь явно представало бы как самостоя тельное творение, как особое, самодостаточное, точно опреде ленное, живое создание? Данте так располагает свои слова, как если бы он их заново создал; как если бы зодчий пожелал сам вытесать каждый камень из штольни, сам быть и каменотесом,
икаменщиком. Так и должно было быть: предмет «Комедии» — потустороннее совершенство мира — потребовал нового сотворе ния новыми, пригодными для этого средствами; он наделил Данте высочайшей способностью выражения, но истощил все его силы. Подъем и напряжение личных сил нарастает по мере продвижения поэмы; и за поражающими в своей внезапности заключительными оборотами, за резкими спадами и новыми подъемами пафоса завершающих стихов с их двойной цезурой, вновь и вновь отчетливо проступает образ того, кто поглощен новым сотворением мира.
Подобно тому, как воплощенная истина потребовала от сво его поэта точности и сверхчеловеческих сил, ибо сама точна и сверхчеловечна, так она потребовала от него и порядка, ибо сама упорядочена. Святая Троица отображается в трехчастности поэмы, в числе песен, в ритме терцин и последовательно сти рифм. Троичность стихов и троичность рифм: этот перекре щивающийся порядок выстраивает речь в форме терцин; и здесь надлежит повторить то, что мы уже мимоходом отмеча ли: принуждение не препятствует многообразию свободы, но порождает и требует его, или: здесь принуждение порождает не искусство или манеру, но вторичную, с трудом достигаемую, однако тем более богатую природу. Благодаря искусному пере плетению обоих троичных порядков осуществляется естествен ное формальное единство поэмы; возвещающая рифма средне го стиха, на которую отвечает следующая терцина, связывает каждую песнь в нерасторжимую цепь, где любое звено, будучи совершенной и самостоятельной троицей, нераздельно спаяно
7 Данте-поэт земного мира |
177 |
с предыдущими и последующими. Это постоянство — даже моно тонность — метрики, которое неизменно перехватывает ритмичес кое движение в одних и тех же местах, не мешает многообразию движения. Распределение ритмических пауз, повышение или по нижение тона, выдвижение или затенение отдельных слов, — все это сохраняется; движение столь многообразно и столь свобод но, что «Комедию», с ее глубинной ритмической формой, впол не справедливо сравнивают с морем, несмотря на дамбы: по добно морю, она являет чередование штормов и штилей. Неоспоримо, что и здесь сопротивление со стороны упорядочи вающего принципа усиливает внутреннее движение языка; оно придает ритмической форме ту степень покоящейся в самой себе, монументальной устойчивости, которой было бы невоз можно достигнуть при более свободном оформлении. Большее разнообразие подразумевает, что в любой момент наличествует только настоящее, ради которого забывают прошлое; здесь же каждая часть, обладая внутренне замкнутой формой, замеща ет собою целое, в любой момент вызывает воспоминание о це лом, отражает его в совершено томистском смысле, ни в малей шей степени не отрицая того, что присуще ей самой. Таким образом, ни одна деталь в «Комедии» не ускользает от ритми ческого выражения; любой ритм сам по себе есть свободно простирающаяся вещь, вынуждающая тесно отмеренное про странство еще более напряженно сомкнуться; и в любой из своих бесчисленных вариаций этот ритм сохраняется и слы шится. В каком бы месте мы ни раскрыли поэму, она раскры вается перед нами целиком. Наконец, нужно указать на то об стоятельство, что строгость метра, почти всегда подчиняющая себе смысл и ритм, дает в руки Данте стилистическое средство, которое оказывает мощное воздействие именно из-за своей редкости и кажущегося пренебрежения незыблемыми закона ми: в моменты наивысшего волнения прорывается плотина, поставленная окончанием стиха. Когда в начале странствия Данте живописует наступающую ночь и освободившихся от дневных трудов земных тварей, сознание предстоящей борь бы побуждает его надвое разбить терцину в ее последнем сти хе. Из описания вечернего пейзажа рождается «ed io sol uno m'apparecchiava»48* (Ад 2, 3): как внезапный шторм, без огляд ки на паузу в конце терцины, слова стремительно прорывают ся в следующую строку. Подобных примеров немного, и не нужно везде, где предложение преступает конечную границу стиха, опускать ритмическую паузу; напротив, везде, где возни-
178
кает сомнение, окончание стиха сохраняет свою силу. Но в не которых местах не остается места сомнению. В терцине, опи сывающей смерть Бонконте:
Quivi perdei la vista, e la parola Nel nome di Mariafinii;e quivi Caddi...49'
(Чист. 5, 100 слл.), -
после parola еще возможно сохранить краткую паузу9, но слова е quivi caddi слиты нераздельно.
Наконец, назовем четвертое свойство представленной исти ны: она вынуждает к согласию и подчинению; даже поэма, в которой она содержится, должна ей подчиниться. Авторитет свидетеля, своими глазами видевшего самое важное в челове ке, его подлинный облик и его конечную судьбу, настолько не пререкаем, что слушатель не ведает сомнения или равнодушия, но пребывает в напряженном состоянии захваченности. Во вто рой главе мы говорили о том, как уже в юношеских стихах Данте умел призывными апострофическими заклинаниями за чаровать слушателей, ввести их в магический круг. Чарует и язык «Божественной комедии»: не только в тех местах, где ав тор обращается к читателю в патетических апострофах, но по всюду и с самого начала. Сила и непосредственность, с какой изображаются как опасность и напряженность ситуации, ее экстремальность, так и чудесное избавление, придают хронике характер заклинания. Все образы в «Комедии» прояснены, их конечная судьба исполнилась; и только сам Данте, сам стран ник, все еще пребывает в незавершенности, все еще остается неопределенным и абстрактным. В своих блужданиях в лесу и в потустороннем мире, который он проходит насквозь и в ко тором еще не занимает определенного места, он предстает жи вым человеком как таковым, и на его место мог бы встать лю бой другой живой человек. Границы видения — это драма человеческой жизни как таковой, риск, которому подвергает ся живущий. Блуждание, приход Вергилия, посланного тремя подательницами благодати; освобождение на вершине Чисти лища, встреча с Беатриче и вознесение к лицезрению Бога - важнейшие акты дантовской драмы. В ней созерцание потусто роннего мира составляет лишь одно из переживаний души жи вого человека, находящейся в опасности, и свидетель становит ся героем. Таким образом, для внимающих ему Данте не просто
7* |
179 |
посланец, несущий важнейшую весть: эта весть — о нем самом. Странник, прошедший через потустороннее царство, вступил на свой путь, когда у него не осталось другого средства спасе ния, и это придает его повествованию неопровержимую убеди тельность, а его переживаниям — впечатляющую силу, которая подчиняет слушателя. Мучение и восторг, пережитые им са мим, «la guerra si del cammin e si della pietate»50* (Ад 2, 5), по рождают язык поэта. Данте не послан на разведку кем-то дру гим, но сам хочет все узнать и всеми фибрами связан с тем, что ему было явлено: все, что он видел, он пережил сам. В любой произвольно выбранной сцене — с Франческой или Фаринатой, Казеллой или Форезе, Карлом Мартеллом или Каччагвидой - можно видеть, как дух Данте со страхом или нетерпени ем включается в происходящее. Его собственные чувства представлены с той физически ощутимой силой, которая свой ственна ему; и читающий строки вроде этой: «ed io ch'avea d'orror la testa cinta»51* (Ад 3, 31) — сам едва ли избежит ощуще ния ужаса. Уже само внутреннее и внешнее сочленение поэмы пленяет единством и не дает читателю освободиться от своих чар; здесь же, в этом изображении предельно личного пути спа сения, чувствуется такое напряжение, что «вытянувший шею за ангельским хлебом» никогда не почувствует пресыщения.
Из этих элементов реальности и сверхчеловеческой воли, из этой упорядоченности и колдовской властности рождается стиль «Комедии». Он настолько своеобразен, что всякий, кто хорошо знает произведение, в любом слове и в любом звуке слышит го лос Данте — властный, чарующий, но вместе с тем мягкий и про никновенный голос, который может быть строгим и жестким, но всегда остается человеческим голосом. Он рассказывает об истин ном и справедливом как учитель, а о происшедшем - как хро нист; но и учение, и хронику несет поток поэтического волнения, высоко возносящий их и с полной отчетливостью являющий их как нечто недостижимое, загадочное в своей полноте. Как мы неоднократно подчеркивали в ходе этого исследования, в «Коме дии» речь идет о земной реальности в ее истинной и окончатель ной форме; но ее перенесение в потусторонний мир становится причиной того, что при всей своей ощутимой достоверности и конкретности она становится какой-то другой, призрачной, слов но окутывается дымкой. Традиция особого эзотерического сооб щества, которую культивировали поздние провансальцы и, в еще большей мере — поэты сладостного нового стиля, и в наибольшей степени — молодой Данте, — эта традиция не разрушается и в
180
