Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Итальянская Литература / Данте Биографии и критика / Ауэрбах - Данте — поэт земного мира.pdf
Скачиваний:
15
Добавлен:
24.02.2023
Размер:
14 Мб
Скачать
☆

III. Предмет «Комедии»

Влице Данте поэзия «сладостного нового стиля» мощно заявила о своем стремлении к расширению: она более не могла ограничиваться узким кругом эмоций и мис­ тического опыта. Когда Данте вступил во второй период жизни, его молодость, giovinezza, которую он сам в

«Пире» описывает как вершину человеческой жизни1, обрела та­ кую внутреннюю меру зрелости и силы, что он со страстью пре­ дался общественной деятельности и одновременно изучению философии, и эти занятия определили весь его духовный строй. В этом устремлении целостно воплотилась мощная традиция единого, но многоразлично организованного взгляда на мир: та воля к универсальной согласованности, которую А. Демпф весь­ ма удачно назвал фундаментом главной формы, Суммы, средне­ векового мировоззрения2.

До появления больших канцон Данте и его «Пира» мир поэзии «сладостного нового стиля» продолжал быть миром в себе. По­ рожденная рыцарским идеалом, отточенная и одухотворенная в Провансе, стараниями Гвиницелли полностью отчужденная от своего сословного происхождения, эта поэзия тем не менее оста­ валась достоянием особой чувственно-мистической культуры, а также показателем превосходства и благородного происхождения (хотя еще Гвиницелли прямо боролся с этим). Она казалась неот­ делимой от этой искусственной культурной конструкции с ее изысканными метафорами и терминологией. Рациональные эле­ менты, по своей структуре напоминавшие философскую дидакти­ ку того времени, все более проникали в эту поэзию; основопола­ гающее представление о любви как особого рода благородном искусстве все отчетливее принимало оттенок, родственный эти­ ческим и мистическим учениям о спасении. Но по своему сущно­ стному характеру поэзия «сладостного нового стиля», эта высокая игра со страстью, оставалась эзотерической, и ее отношения как

78

с прагматико-политической жизнью, так и со схоластической философией были непрочными и своеобразными. Что касается политики, уже в раннее время часто высказывалось предположе­ ние, что в темных метафорах и намеках некоторых стихотворений кроется враждебный Церкви гибеллинизм1* и что весь кружок этих поэтов был приверженцем тайных политических идей. До сих пор такая гипотеза не получила подтверждения, но в любом случае политическое значение кружка было невелико; ученые схоластики несомненно воспринимали его как нечто чуждое и не достойное внимания. Что же касается начинания Данте, оно со­ стояло в том, чтобы включить в опыт своей юности весь мир и упорядочить его в соответствии с мерилом этого опыта.

Прежде чем двигаться дальше, сделаем одно предварительное замечание. На следующих страницах путь Данте к «Комедии» пред­ стает как непрерывное движение вперед, как постепенная актуали­ зация его дремлющих сил. Этому противоречит тот факт, что сам Данте в решающем месте «Комедии», в XXX и XXXI песнях «Чис­ тилища», обвиняет себя в тяжком заблуждении, от которого его избавило только чудо благодати. Но в чем, собственно, могло со­ стоять это заблуждение, затронувшее самые глубины его существа

ив то же время ставшее началом великой поэзии, — это нам изве­ стно лишь в самых общих чертах. Речь идет о какой-то измене Бе­ атриче, о ложно направленной любви, о влечении к обманчивым благам: это все, что нам известно. Из биографических сведений и произведений, которые с долей уверенности обычно относят к пе­ риоду между последними стихотворениями Новой жизни и обще­ принятой датой начала потустороннего странствия, не удается из­ влечь ничего конкретного. Во всяком случае, философские воззрения, отраженные в тех канцонах, к которым обычно обраща­ ются при рассмотрении этого вопроса, и политические цели, кото­ рые преследовал в ту пору Данте, не только не противоречат духу «Комедии», но, напротив, предстают в ней в более развернутом виде и получают подтверждение во всех своих существенных чер­ тах. Одних лишь чувственных прегрешений, коль скоро они не вле­ кут за собой испорченности всего существа Данте, явно не доста­ точно для того, чтобы служить основанием для упреков Беатриче

ипокаянных признаний поэта. Так что нам остается лишь принять факт заблуждения как данность, хотя мы не имеем возможности проследить его в жизни и творчестве Данте. Но отрицать этот факт, лишать его буквального смысла путем аллегорических и сотериологических истолкований мне кажется недопустимым. Вполне ве­ роятно, что одно время Данте сомневался в спасительных истинах

79

христианства и питал склонность к сенсуалистскому свободомыс­ лию или к крайним аверроистским воззрениям. Но подробное об­ суждение тех мест в его произведении, с которыми можно было бы связать подобные настроения, увело бы нас слишком далеко от предмета нашего разговора, а ясности все равно бы не внесло.

Между тем Данте сам вполне четко и определенно обозначил все существенное для нашего представления об этом вопросе. В главе XII второй книги «Пира» он рассказывает о том, что после смерти возлюбленной в поисках утешения начал читать Боэция и трактат Цицерона, обращенный к Лелию; что, начав что-то пони­ мать, он с воодушевлением обнаружил в этих новых знаниях под­ тверждение тому, о чем грезил уже в «Новой жизни»; что с тех пор он стал посещать школы и диспуты, где по-настоящему препода­ валась философия, и за короткое время, примерно за год, на­ столько глубоко проник в нее, что любовь к ней вытеснила из его сердца все прочие помыслы. И тогда он начал петь во славу фи­ лософии: «Voi che'ntendendo il terzo ciel movete»2*3. В этом свиде­ тельстве — начало и в то же время выражение всецелого смысла философского развития Данте. Его философствование выросло из потребности сердца, в нем подтвердилось то, что он давно про­ зревал, стремление к универсальному единству обрело пищу в этом философствовании, и то новое, что родилось в нем, начало сопрягаться в совершенное единство с тем, что сам Данте принес с собой. Поэтому вопрос о философской оригинальности Данте некорректен. Данте оригинален в том же смысле, в каком ориги­ нальны большинство мыслителей-схоластов: их значимость опре­ деляется не столько свободно рожденными идеями, сколько стремлением к систематизированному согласованию разных тра­ диций; и как Фома пытался соединить перипатетическую фило­ софию с христианско-платоновско-августиновским учением, так Данте пытался соединить систему томизма с мистической идео­ логией cor gentile.

Подобное согласование было по плечу только поэту. Томистское учение рационально и потому в рамках самого философствования враждебно интуитивизму, тогда как любовная лирика «сладостно­ го нового стиля» берет начало в чувственно-поэтической сфере и достигает кульминации в экстатическом откровении. Для того что­ бы поэтически преобразовать совокупность идей или рационально упорядочить чувственно-мистические элементы, Данте сперва не нашел другого пути, кроме пути переосмысления, по которому в течение столетий уже шел вульгарный спиритуализм. У Данте, в точности как у других поэтов, Амор становится рассудочным

80

стремлением, предмет любви — мудростью, или философией, ду­ ховный мир — миром substantiae separatae, [отделенных субстан­ ций], т.е. миром ангелов томистской метафизики. Однако это не привело к невнятной и сухой назидательности, которая до сих пор у всех, включая Гвидо Кавальканти, неизбежно возникала вслед­ ствие переосмысления аллегорий. Философские стихотворения Данте (например, канцоны «\bi che'ntendendo il terzo ciel movete», «Amor che ne la mente mi ragiona», «Amor che movi tua vertu dal cielo»3*) — почти независимо от степени понятности их идейного содержания — принадлежат к самым чарующим творениям поэта, и он это знает:

Canzone, io credo che saranno radi Color che tua ragion intendan bene, Tanto la parli faticosa e forte.

Onde, se per Ventura elli addivene Che tu dinanzi da persone vadi Che non ti paian d'essa ben accorte, Allor ti priego che ti riconforte, Dicendo lor, diletta mia novella:

"Ponete mente almen com'io son bella!"4*4

В этих стихотворениях впервые воплотился синтез филосо­ фии и поэзии: каждая из обеих духовных сил достигла такой ступени совершенства, где она уже оказалась готова воспри­ нять сущность другой силы, поскольку нуждалась в ней. Вов­ се не прихоть, не любовь к парадоксам заставляет нас утверж­ дать, что после Фомы схоластика нуждалась в песни. На путях устрояющего разума есть некий конечный пункт — и в извест­ ной нам истории духа он был достигнут еще несколько раз, хотя не столь законченным образом, - в котором разум может выразить себя, исполниться и разрешиться только в поэзии. Онтология Фомы, чье иерархически направленное умозрение основано на самом суровом самоограничении и самой строгой рациональности, содержит в самой своей дисциплине элемент страстного стремления к упорядоченности, которое родствен­ но духу «сладостного нового стиля» - во всяком случае, в том уникальном виде, в каком он воплотился у Данте. Страстная воля к устроению есть то, что роднит Фому и Данте; но хотя Фома решительно, не подыскивая удобных поводов, принима­ ется за размеренное и систематическое построение аристоте- левско-католического мира и в этом природном мире всему на-

81

значает соответствующее место: Богу, отделенным субстанци­ ям, человеку и его душе, — он не наполняет мир образами, ко­ торые можно было бы назвать по имени и описать. А вот Дан­ те предстает в окружении образов, этих иррациональных порождений его поэтического воображения, и, предаваясь фи­ лософским размышлениям, наслаждается возможностью точно определить сущность, место, достоинство и подобающий спо­ соб действий для каждого из этих образов. Тем самым перед нами открывается возможность описать поэтико-философский стиль дантовских канцон в целом; и в первую очередь следует обратить внимание на те канцоны, которые, по всей вероятно­ сти, были созданы после стихов «Новой жизни», но до изгна­ ния5. Их личностное содержание, будучи переосмыслено в со­ держание аллегорически-рациональное, не оказалось тем самым упразднено. Оно сохраняется в качестве глубинного ос­ нования этих стихов и должно восприниматься одновременно с их аллегорическим содержанием, ибо и в том, и в другом поэт предстает как субъект опыта, связующего оба смысла. Чисто­ та идеального значения нисколько не нарушится, если, напри­ мер, представить отделенные умы третьего неба, к которым взывает Данте, как материализованный сонм светоносных в своей возвышенности душ, даже не помня в точности, что за философские сущности здесь имеются в виду. Ибо когда Дан­ те привносит в отвлеченное умозрение самого себя как раздво­ енного, но стремящегося к окончательному решению человека, как душу, чья судьба решается здесь, — тогда идеальное обора­ чивается историческим, и это историческое, даже не обладая совершенным знанием идеального, служит его совершенным отображением. Насколько очарование философской поэзии за­ висит от вовлеченности самого поэта, можно увидеть из тех канцон, где Данте, покинутый Амором, не говорит от самого себя и где нет никакого внутреннего действия. Впечатление от­ сутствует, и эти стихотворения, о которых мы говорим, — на­ пример, «Poscia ch'Amor del tutto m'ha lasciato» или «Le dolci rime d'amor ch'i'solia»6* представляют собой не более чем тяже­ ловесные, чисто дидактические и полемические трактаты, при чтении которых становится понятным, почему наше время предпочитает излагать подобные предметы в прозе. Однако та­ кое желание вряд ли возникнет у восприимчивого к поэзии че­ ловека при чтении тех канцон, где Данте воплощает в идеях собственную судьбу. Когда философствующий человек, с его неполнотой, <учение> о которой обосновано и сформулирова-

82

но Фомой Аквинским6, со случайностями его судьбы, отягощен­ ной естеством и наследственностью, встает лицом к лицу перед иерархией мыслимых и бытийных сущностей, в нем зарождает­ ся всеохватное и мучительное стремление к самоосуществлению и полноте. Поэт вправе представить это в чувственных образах, ибо только через них можно вполне прояснить драматическиличностную ситуацию. Образы не означают что-то «иное»; они суть языковая реальность внутреннего события, с которым они связаны единым, тождественным значением. Так в канцонах складывается система соответствий, которые в комментарии хотя и различимы, однако сохраняют единство. Стихотворений со столь точной композицией и столь искусно рассчитанной структурой еще не писал никто. Уникальность поэзии Данте в том, что образы никогда не взмывают у него над тем, что под­ лежит точному выражению; страстность никогда не заводит его в туманные дали. И гений, и замысел Данте устремлены к дос­ тижению совершенной гармонии: гармонии выражения и его предмета, чувственного образа и рационального значения, час­ тей - друг с другом, а целого — с личностью человека, которо­ му предстоит это целое воспринять. Именно в таком духе он че­ канит свои строфы, строки и рифмы. Искусство, с каким он совершенно естественно заключает трепетное и в то же время исполненное глубокого смысла содержание в сложную строфи­ ческую форму, достигает в канцонах высочайшего совершенства. В использовании изысканных метрических фигур Данте следу­ ет примеру Арнаута и традиции «сладостного нового стиля», но превосходит их естественностью гармонии и той согласованно­ стью, с какой он облекает предмет в метрическую форму.

С другой, политической, стороны, стремление к расширению <своей позиции> привело Данте к катастрофе 1302 г., изгнанию

ивскоре за тем последовавшему разрыву с лидерами партии бе­ лых и с их союзниками — гибеллинами. Этот, быть может, не вполне добровольный разрыв и наступившая изоляция легли пе­ чатью на внешнюю судьбу Данте. Отныне он лишился политичес­ кого влияния; он потерял не только родину, но и все еще много­ численную — несмотря на поражение - партию, в рамках которой

иот имени которой мог бы действовать. Только теперь Данте стал одиноким и беспомощным изгнанником, в своем материальном

исоциальном положении зависимым от гостеприимства личных друзей и покровителей; а развитое чувство собственного достоин­ ства, неумение приспосабливаться, чуждый всему будничному и обыденному темперамент и независимая манера держаться толь-

83

ко усугубили его тяжкую и горькую судьбу. Он сам рассказывает в «Комедии», в пророчествах Брунеттто Латини и Каччагвиды, что с ним произошло и что он претерпел; и в начале «Пира», в третьей главе первой книги, он указывает на свое несчастное по­ ложение как на важную причину, побудившую его написать это сочинение именно в такой форме. Неукротимая жажда славы об­ ратилась в нем исключительно на литературное творчество, и здесь достигнутый авторитет позволял ему успешно преодолевать людские предубеждения, которые могли сложиться против него по причине его бедственного положения. Но что касается духов­ ного авторитета, то он подразумевает также наличие собственной единой сформированной картины мира, а она — сообразную с воззрениями времени учено-энциклопедическую систематику. Кроме того, очевидно, что в творчестве Данте важную роль играет очищающее созерцание и оправдание собственной судьбы и - в соответствии с нею — собственного образа мыслей. Из подобных мотивов выросли и «Пир», и — в более глубоком смысле — «Ко­ медия». И то, и другое сочинение были задуманы как всеобщая энциклопедия, как главный труд жизни их создателя.

В обоих случаях Данте избирает новую, доселе неведомую форму — и в «Пире» тоже, несмотря на то, что это сочинение представляет собой комментарий. Латинский комментарий к Священному Писанию, Аристотелю, «Книге сентенций» Пет­ ра Ломбардского был хорошо известен как обрамление для фи­ лософских изысканий. Но итальянский комментарий к соб­ ственно итальянской поэзии, в которой речь идет о порывах страсти, — такой комментарий как философско-энциклопеди- ческое произведение был неслыханной смелостью, и оправда­ ния, занимающие всю его первую книгу, никоим образом нельзя считать просто риторическим упражнением. В этих отточенных силлогизмах и описаниях сквозит гордость Данте за себя и свое дело. Говорить о себе, поясняет Данте, позволительно либо тог­ да, когда нужно снять с себя обвинение в бесчестии, либо тог­ да, когда ход твоей собственной жизни может послужить полез­ ным уроком для других. При этом он ссылается на Боэция и на «Исповедь» Августина7. И в обстоятельной, только по видимо­ сти смиренной апологии народного языка, как и в оправданиях по поводу слишком неповоротливого изложения, слышится гор­ дое сознание того, что только он, Данте, возвысил родной язык до столь достойного употребления. В самом деле, именно в ита­ льянской прозе эта заслуга Данте особенно очевидна. Канцонам еще можно противопоставить сходные произведения Гвиницел-

84

ли и Кавальканти, но стиль «Пира» есть несомненно нечто но­ вое, новорожденное.

В «Пире» Данте впервые столь полно освобождается от осо­ бенностей поэтического стиля своего времени, что голос европей­ ской поэзии — его голос — становится непосредственно слыши­ мым и внятным. Кто недооценивает «Пир», причисляя его, по причине дидактичности содержания, к произведениям ученой литературы, тому нелегко будет прийти к ясному пониманию за­ мысла Данте и его осуществления. Для Данте здесь, как и в «Ко­ медии», цель искусства и высшая зримая красота - это строй бы­ тия. Путь к ней ведет через знание, которое описывает и выявляет единство этого строя, и сам он есть высшее знание. Поэтому для Данте красота тождественна истине, и у нас нет ни малейшего повода стремиться к преодолению такого воззрения. Оно гораз­ до достовернее и конкретнее в своем единстве, чем современные теории философии искусства; и весьма прискорбно, что единство, столь совершенное благодаря разуму и видению, для нас уже не­ возможно или перестало быть значимым8.

Нет также ничего странного в том, что в этом раннеитальянском произведении мы слышим голос общеевропейской поэзии. Данте прямо говорит, что пишет не для грамотных, которые стремятся только к деньгам и должностям, а литературу превра­ тили в блудницу. Он пишет по-итальянски не для того, чтобы служить итальянским или чужеземным грамотеям, умеющим чи­ тать по-латыни, а для необразованных людей Италии, способ­ ных к благородным порывам и остро нуждающихся в достойном наставлении: «chè la bontà de l'animo, la quale questo servigio

attende, è in coloro che per malvagia disusanza del mondo hanno lasciala la letteratura a coloro che l'hanno fatta di donna meretrice; e questi nobili sono principi, baroni, cavalieri, e molt'altra nobile

gente, non solamente maschi ma femmine, che sono molti e moite in questa lingua, volgari, e non litterati»7*9. Здесь мы впервые слышим обращение к публике, которой предстоит стать носительницей новоевропейской образованности. С этого момента все творения европейской духовной жизни, основания которой были заложе­ ны именно этими людьми, создаются на различных народных языках и для тех, о ком говорит здесь Данте. Эти творения чер­ пают силу живого выражения из той разговорной почвы, на ко­ торой произрастает устный и письменный язык, и все объединя­ ются в представлении о volgare illustre*'. Это литературный язык, сохраняющий с обиходным языком отношение взаимного обще­ ния; язык, подлежащий освоению и в то же время разговорный;

85

язык, через который жизнь связана с мыслью и традицией, и все, что достойно знания, доступно любому сердцу, жаждущему его принять. Такое универсальное представление, идущее от Данте, есть общность в многообразии, подлинное европейское Κοινή9* Нового времени. И хотя мы не дерзнем определить сло­ вами эту внутреннюю общность, ее направленность может быть обозначена вполне отчетливо: это стремление к овладению зна­ нием как общечеловеческое дело и человеческая судьба.

Язык, которым здесь пользуется Данте, почти везде лишен той чувственной действенности, которая уже тогда была прису­ ща итальянской прозе и к которой прибегал сам Данте. В «Пире» он заботится только о рассудочной ясности. Уже в юно­ шеской поэзии Данте мы отмечали обдуманную и правильную структуру периодов, элементы которых по своему синтаксичес­ кому местоположению всегда отвечают логическому содержа­ нию, и неизменную точность целевых или причинно-следствен­ ных связей; но здесь эти средства употребляются соответственно своему собственному, прозаико-дидактическому назначению и определяют характер стиля. Систематические занятия схоласти­ ческой философией открыли перед поэтом логическое многооб­ разие языка, и он впервые актуализирует в народном романском наречии те черты, которые мы считаем с тех пор особенностью романских языков: чистоту логического строя и ясность члене­ ния. Личностное, страстное, полемическое никогда не выпячи­ вается, в лирическом или импрессионистском смысле, взламы­ вая рамки ученого трактата; и только там, где их присутствие необходимо, им дозволено проявиться.

«Пир» остался незаконченным произведением, и его план не поддается удовлетворительной реконструкции. Помимо введения, составляющего первый трактат, он должен был насчитывать еще четырнадцать трактатов, каждый из которых комментировал бы одну канцону; были написаны только три. Первый трактат, посвя­ щенный канцоне «Voi che'ntendendo»10*, повествует о победе фи­ лософских устремлений над юношескими умонастроениями, ко­ торые представлены воспоминаниями об умершей возлюбленной; второй, посвященный канцоне «Amor che ne la mente»11*, прослав­ ляет божественную сущность и очищающую силу философии; третий, посвященный канцоне «Le dolcirimed'amor»12*, содержит подробное исследование о gentilezza, благородстве — высшем по­ нятии «нового стиля», которое здесь встраивается в аристотелев- ско-томистскую этику. Оно определяется как дар божественной благодати душам, обитающим в совершенных телах: благодаря

86

этому дару проявляются добродетели души, а поскольку добро­ детели ведут к блаженству, определение в целом гласит: «Seme di felicitade messo da Dio ne l'anima ben posta»13*10. Здесь идеал мин­ незанга достигает высшей возможной для него степени обобще­ ния, которая связывает античное представление об идеале с представлением о нем Нового времени. Из предварительных за­ мечаний Данте можно догадаться, что для четырнадцатого трак­ тата, т.е. для тринадцатого комментария к канцонам, была пред­ назначена канцона «Тге donne intorno al cor mi son venute»14* — важное произведение периода изгнания; а для пятнадцатого трактата, по всей видимости, предназначалась сирвента против алчности «Doglia mi геса ne lo cor ardire»15*. Все прочее в том, что касается отдельных элементов замысла, недостоверно. В отно­ шении целого возможно предположить, что оно должно было представлять собой учение о правильной земной жизни благо­ родных людей в новом, несословном смысле. Быть может, напи­ санные трактаты — всего лишь введение, из которого нельзя вы­ вести систематического строения целого произведения; но в то, что Данте не имел никакого систематического плана, невозмож­ но поверить.

Почему это произведение, чье начало - четыре написанных трактата — уже свидетельствует о том значении, которое придавал ему автор, осталось незаконченным, при взгляде на «Комедию» легко почувствовать, но трудно сформулировать. Предположение, согласно которому замысел «Пира» был вытеснен «Комедией», нельзя понимать в безусловно временном смысле, так как план большой поэмы — по крайней мере, в общих чертах — мог заро­ диться у Данте раньше, еще до изгнания; с другой стороны, его осуществление в значительной степени пришлось на гораздо бо­ лее позднее время — на последние годы жизни поэта. Можно предположить, что в первые годы изгнания оба плана существо­ вали одновременно; что план поэмы, как более трудный и дерз­ кий, Данте отложил на потом из робости перед грандиозностью начинания; что затем, по мере работы над «Пиром», этот способ самовыражения все меньше удовлетворял его, а осуществление замысла «Комедии» стало казаться настоятельно необходимым, и потому прозаическое произведение было отложено в сторону. Почему «Пир» предположительно не удовлетворял Данте, это мы попытаемся прояснить.

Прежде всего, внешние рамки «Пира» противоречили стрем­ лению Данте к единству. Пятнадцать трактатов, каждый из кото­ рых служит комментарием к новому стихотворению, не имели -

87

даже если допустить наличие систематического плана всего про­ изведения — формального упорядочивающего принципа, который отвечал бы задуманному единству изображаемой картины мира: недостаток, который ощутимо мешал зародившемуся у Данте и сформировавшемуся под влиянием философских занятий стрем­ лению к согласованности и соответствию. Кроме того, он проти­ воречил его поэтической воле к власти: ведь Данте с юности привык формальными средствами концентрировать силу воздей­ ствия своих стихов, так что к концу она собиралась воедино, и стихотворение потрясало восприимчивого слушателя как целое. По той же причине Данте могли не удовлетворять отдельные трактаты, ибо дискурсивная, привязанная к ходу канцоны фор­ ма комментария слишком механически воспроизводила поря­ док, который был оправдан в канцоне, но теперь, сломленный

ивыхолощенный многословными дидактическими отступлени­ ями, часто разрушал прочное сцепление элементов и планомер­ ность воздействия.

Предмет «Пира» тоже был задуман слишком узко. Здесь мож­ но различить три точки зрения: личную, политико-земную и фи- лософско-теологическую. Они неразрывно связаны между собой

иразделяются лишь тогда, когда это нужно для прояснения це­ лого. В «Пире» Данте выступает в роли учителя: его личная судь­ ба, составляющая тему канцон (по крайней мере, первых двух), в трактатах не занимает центрального положения и служит лишь фоном. Такая «объективация» вовсе не входила в намерения Дан­ те: ведь всякое знание, к которому он стремился и которое пере­ давал, дорого доставалось ему. Вытеснение личной судьбы учи­ тельством, обусловленное слишком рациональной формой комментария, должно было казаться ему все более невыносимым: с возрастом, в силу вынужденной изоляции от значительных вне­ шних событий, он все более обращался к самосозерцанию и пы­ тался теперь уже универсальным образом, будучи обогащен опы­ том и знанием, привести к единству поэтические тенденции своей юности и самого себя как неповторимую личность, вовлеченную во всеобщий ход событий. Таким образом, преобладающая объективно-учительская позиция «Пира» более не отвечала внут­ реннему состоянию Данте. Исходный пункт всего произведения, борьба двух pensieri, [помыслов], во втором трактате и безуслов­ ная победа второго тоже больше не выражали внутреннего состо­ яния поэта и действительного соотношения двух духовных сил. Посмертное преображение и второе рождение Беатриче, вознося­ щее ее образ на новую высоту, тоже никак не выражено; но то,

88

что оно имело место, явствует из «Комедии». Само собой разуме­ ется, что написание труда, начатого при совершенно других об­ стоятельствах, становилось все труднее.

В годы ссылки для Данте несколько раз наступало время про­ буждения политических надежд, особенно во время итальянско­ го похода Генриха VII; однако все надежды оказались обмануты­ ми, и до конца своих дней поэт оставался в том положении, в каком продолжает жить в памяти людей. Это выразительная смесь одинокой гордости и одинокого бессилия, добровольности и при­ нуждения, пылкой страстности и непреклонности, несущая на себе печать того, что мы воспринимаем как роковую необходи­ мость в ее образцовом, монументальном смысле. Очевидно, что Данте был самым мудрым и волевым человеком своего времени и что он - согласно утверждению Платона, всегда справедливо­ му в отношении человека, в котором отчетливо проявляется сила вести за собой других людей, - был призван господствовать. Только он не господствовал, а прозябал в бедности и одиночестве. Правильно установить и преодолеть эту дисгармонию судьбы, причем не в стойко-аскетической отрешенности, а в следовании ходу вещей, в их подчинении и выстраивании в духе, - такова была задача, стоявшая перед Данте, и к этому побуждал его соб­ ственный характер. И здесь отвлеченная, неконкретная, чисто созерцательная и сочувствующая позиция, занятая в «Пире», тоже должна была скоро показаться ему несообразной или даже фальшивой. Чем дольше и суровее испытывала Данте судьба, тем глубже и отчетливее становилось его самосознание, являв­ шее ему исключительность его собственного существа и увлекав­ шее его господствовать над запечатленной в образах конкретной земной реальностью.

Наконец, во время работы над «Пиром» для Данте должно было стать ясным, что стоящую перед ним философскую зада­ чу — согласовать мистику «сладостного нового стиля» с аристо- телевско-томистской картиной мира — именно он мог решить совершенным, единым и впечатляющим образом. Пока он прокладывал себе в трактатах, уцепившись за какую-нибудь стро­ ку канцоны, долгий и утомительный обходной путь, чтобы вста­ вить что-нибудь из учения об ангелах, добродетелях или счастье, а затем мучительно трудно возвращался назад, к исходному пун­ кту, само воспоминание об античных поэтах, которых он часто упоминает, должно было вызывать в нем недовольство. С точки зрения Данте, они тоже были учителями мудрости, и за чувствен­ но-словесным содержанием их стихов скрывался некий аллегори-

89

чески-ученый смысл. Насколько глубоко укоренилось в Данте такое вульгарно-спиритуалистическое понимание этих поэтов, свидетельствуют примеры из «Пира», которые кажутся нам почти гротескными: например, когда разрыв Энея с Дидоной толкует­ ся как аллегория умеренности11. Античные поэты, казалось Дан­ те, актуализировали учение в событиях, воплотили его в конкрет­ ных и жизненных образах, так что их произведения обрели гораздо большую действенность и блеск, нежели философские трактаты. Он должен был последовать примеру древних, потому что был поэтом, как и они. При этом аристотелевско-томистская философия, берущая начало в чувственном восприятии, полага­ ющая прочное основание особенным чертам воспринимаемых земных форм и предлагающая в своей метафизике картину иерар­ хически выстроенного универсума, — эта философия должна была казаться Данте самым подходящим материалом для поэтическо­ го оформления.

По правде говоря, ссылок на античные образцы, даже если попытаться их прочитать и понять в дантовском смысле, явно не достаточно для того, чтобы объяснить форму «Комедии». Она целиком рождена эпохой и судьбой Данте; он задумал ее пото­ му, что она полностью отвечала его внутренним побуждениям. Тема потустороннего видения и потустороннего странствия со­ ставляла общее достояние Средневековья. С тех пор как в 1874 г. была опубликована книга Алессандро д'Анконаса о предтечах «Божественной комедии», исследователи материального и духов­ ного содержания поэмы Данте собрали обширный материал, ка­ сающийся побудительных мотивов ее создания и претерпленных ею влияний. Но в Новейшее время эти исследования были от­ части поколеблены, отчасти расширены благодаря труду араби­ ста Асина Паласиоса о мусульманской эсхатологии в «Боже­ ственной комедии»12; а Фосслер в своем фундаментальном учебнике критически перерабатывает весь материал и дает обзор современного состояния наших знаний. То, что Данте знал и ис­ пользовал некоторые средневековые литературные образцы, не нуждается в доказательстве. С другой стороны, само собой разу­ меется, что замысел в целом, где очень многие элементы по со­ держанию заимствованы из общей мифологической сокровищ­ ницы западного и восточного Средиземноморья, не обязательно должен был опираться на какие-то конкретные литературные образцы, чтобы эти элементы стали доступными для Данте: он воспринял их вместе с воздухом, которым дышал. Тот факт, что уже следующее поколение колебалось и впадало в противоречия

90

при попытке понять их, не является доводом против, ибо эти колебания, как и наши, касались не мифологического содержа­ ния, а его значения внутри поэмы. Вопрос о литературных об­ разцах «Комедии» не имеет никакого отношения к подлинной, имманентной истории ее возникновения: для нее достаточно того, что сам Данте во второй песне «Ада» называет Энея и Пав­ ла теми, кому Божья благодать позволила пройти этим путем прежде него. Это означает — как следует также из взаимосвязи целого, — что Данте считал своими законными предшественни­ ками только значительные фигуры, заявившие о себе в поворот­ ные моменты мировой истории. Хотя ему были известны сред­ невековые потусторонние видения, он, во всяком случае, не держал их перед глазами и не рассматривал как образцы, когда создавал «Комедию». Если кое-что из них перешло в его творе­ ние, это произошло вышеназванным косвенным и под-литера­ турным путем.

Форма потустороннего странствия высвободила волю Данте к конкретному выражению и метафизическому устроению, осуще­ ствить это в более ранних произведениях он не мог, а из его пред­ шественников, авторов потусторонних видений, никто даже не пытался. Жизнь Данте была несчастливой, горькой, исполнена опасностей и потрясений; его знание правильного строя вещей и воля к осуществлению последнего столкнулись с господствующи­ ми силами времени и вынуждены были уступить, но никоим об­ разом не были сломлены изнутри. Напротив, судьба скорее укре­ пила и закалила Данте, и чем более он думал над ней, тем сильнее она подталкивала его к небывалому, доселе неслыханному про­ никновению как во взаимосвязь исторических событий, так и в материал земной истории, в сущность и судьбу действующих лиц, схваченных в их высшей индивидуальности. Способность видеть и передавать фактическое, живое мы отмечали уже в юношеской поэзии Данте; но только политическая катастрофа и ее послед­ ствия, в силу которых ему самому выпала на долю значительная судьба, полностью сформировали и заострили эту сторону его та­

ланта: они оказались для него тем subito movimento di cose, той вне­ запной внешней переменой13, которая всегда влечет за собой ду­ шевное потрясение. Данте смог преодолеть это потрясение и извлечь из него богатейший внутренний и внешний опыт. Он сто­ ял, действуя и переживая, в самой гуще важнейших событий; он видел других людей в действии, в минуты высшего напряжения сил, часто в состоянии лихорадочного ожидания, внимающего ходу событий и обостряющего все чувства. Но при этом он про-

91

тивостоял им как бедный изгнанник — в жестком и непосред­ ственном столкновении, вдали от смягчающей, умиротворяющей близости родины, с ее привычным окружением, размеренным ходом жизни, естественным взаимным неравнодушием, — коро­ че говоря, со всем тем, что в прочно устроенной жизни придает любым событиям некоторую отдаленность и опосредствованность. Точный глаз, острый ум, глубокая, уравновешенная набож­ ность, стихийный гнев против несправедливости соединялись в Данте с опытом изгнания, когда он в глубине души воскрешал судьбы и деяния, пережитые им самим или переданные молвой, и придавал им зримый облик. Кроме того, — и это было несом­ ненно важным для рождения «Комедии», — лежащий перед ним материал был уже готов к оформлению. В столетие, которое предшествовало созданию великой поэмы и в котором разыгры­ валась большая часть упомянутых в ней событий, повсюду — а в Италии особенно — судьбы людей разворачивались свободнее и разнообразнее, а их жесты, соответственно, освободились от долгой скованности. Этот феномен часто описывают; здесь не место углубляться в его социологические и духовно-историчес­ кие первоистоки, но в его очевидности легко убедиться, если сравнить легенды о святом Франциске с более ранними легенда­ ми о святых, сборник ста старинных новелл - с более ранними образцами жанра, Салимбенскую хронику - с предшествующими итальянскими хрониками; если представить себе зрелищность и театральную пестроту флорентийской городской истории14; если, наконец, попытаться понять причины внезапной вспышки жизнеизъявления в изобразительном искусстве. Целые группы людей, прежде живших подобно глухим и слепым, вдруг проснулись к са­ мосознанию, вышли на дневной свет и явили свободу и индиви­ дуальность своих жестов; незапамятная, древняя, давно забытая традиция — отливать в зримые образы внешние и внутренние со­ бытия - пробудилась вновь.

Но решающую роль в этот момент - особенно для такого ра­ ционального и осознанно-систематического человека, каким был Данте, — сыграло то обстоятельство, что в философском учении, которому он следовал15, пристально рассматривались индивиду­ альные формы и, казалось, узаконивалось их изображение. Фома Аквинский соединил многообразие явлений с утверждаемым в те­ ологии богоподобием творения следующим образом: в силу прин­ ципиального несовершенства и неподобия творения Богу совер­ шенно невозможно, чтобы отдельная тварь могла достигнуть полного подобия Богу в рамках одного вида; поэтому многообра-

92

зие творений необходимо для того, чтобы творение в своей сово­ купности могло ближе подойти к совершенному богоподобию. Позволю себе привести некоторые обобщающие утверждения Фомы из соответствующего текста16: «Unde dicendum est, quod distinctio rerum et multitudo est ex intentione primi agentis, quod est Deus. Produxit enim res in esse propter suam bonitatem communicandam creaturis et per eas repraesentandam: et quia per unam creaturam sufficienter repraesentari non potest, produxit multas creaturas et diversas, ut quod deest uni ad repraesentandam divinam bonitatem, suppleatur ex alia. Nam bonitas quae in Deo est simpliciter et uniformiter, in creaturis est multipliciter et divisum: inde perfectius participât divinam bonitatem et repraesentat earn

totum Universum quam alia quaecumque creatura»16*. Если это уче­ ние, связанное с творением в целом, считает многообразие не противоположностью совершенства, но его выражением; и если отныне универсум мыслится не покоящимся, но движущимся, в смысле саморазвития форм, так что в постоянном переходе из потенции в акт многообразие возводится в ранг необходимого пути совершенствования, то, будучи особо применено к челове­ ку, как он представлен в томистской психологии, названное уче­ ние к тому же становится обоснованием драматически-реалисти­ ческой напряженности исторических событий. Ибо человек, как субстанциальное единство души и тела, где душа является формой тела, подвержен не только общему формальному различению и материальной индивидуации, которые присущи всем тварным ве­ щам и придают им взаимное сущностное различие, но не наделя­ ют их свободой действия. Помимо бытия, тела, жизни и чувствен­ ного восприятия человек обладает также разумом и волей; и хотя его душа необходимо соединена с телом — более того, нуждается в таком соединении, чтобы иметь возможность осуществлять соб­ ственные функции, - она помимо этого наделена, как граница между телесными и отделенными формами, особыми способно­ стями, а именно — способностями разумения и воли. Потому че­ ловек отличен как от низших тварных форм, которые в своей дей­ ственности целиком определены актом творения, так и от отделенных субстанций — ангелов, которые в едином первичном акте обратились к Богу или отпали от Него. Единственный из всех прочих субстанциальных единств, человек обладает свобо­ дой, которая осуществляется на протяжении времени, в ходе зем­ ного существования; свобода есть присущий только человеку принцип индивидуации, побудительное начало actus humanus, [че­ ловеческого действия]. Воля человека необходимо стремится к

93

благу как таковому; но противостоит она всегда не ему, а отдель­ ным благам17, и здесь коренится первопричина многообразия ее действий. Здесь разум толкует и судит, а воля соглашается и вы­ бирает (еlectio). Практический механизм этого учения — меха­ низм, затрагивающий человеческих индивидов, — Фома находит в понятии «habitus». Habitus — это врожденное свойство: не сама субстанция человека, но некое постоянное расположение, кото­ рое обогащает и модифицирует субстанцию. Это — осадок исто­ рии души в самой душе, ибо всякое действие, всякое усилие воли, направленное на достижение цели, оставляют свой след. Такая модификация души ее собственными действиями и называется habitus. В томистской психологии эти расположения души служат основанием разнообразия человеческих характеров: они опреде­ ляют, как именно каждый эмпирический человек реализует свою сущность; они высвечивают связи между душой и ее актами; они предполагают временную протяженность и описывают внутрен­ нее развитие человека. Человек необходимо нуждается во времен­ ной длительности, истории, судьбе, чтобы стало возможным его внутреннее саморазвитие.

У Данте эта аристотелевско-томистская психология заявляет о себе не только в отдельных, хотя и многочисленных, рассуждени­ ях «Пира» и «Комедии»18. Благодаря ей поэт приходит к целост­ ному философскому обоснованию и универсальному видению своих поэтических усилий, направленных на интенсивное изоб­ ражение индивидуальных характеров через жесты связанных с ними тел. Быть может, кому-то не понравится рациональное объяснение поэзии. Однако в поэтическом творчестве участвуют все силы души; и если спустя столетия, в течение которых выра­ зительная сила тела либо оставалась полностью скованной, либо участвовала лишь комическим образом в низкой поэзии, появля­ ется поэт, горячий приверженец томистского представления о формах вещей, вкладывающий в телесные движения высочайший этос и пафос, взаимосвязь между разумом и поэтическим творче­ ством трудно отрицать. Данте стал первым поэтом-мыслителем, убежденным в единстве личности, в наличии гармонии между те­ лом и душой; поэтому разум укреплял в нем способность пред­ ставлять людей в их внутренней позиции и внешних жестах, бла­ годаря чему целостность их habitusfа схватывалась и проявлялась с наибольшей полнотой.

Вот только персонажи «Комедии» — это люди, уже исторгну­ тые из земного времени и земной судьбы. Для своего действа Данте выбрал совершенно особую сцену, которая, как уже было

94

сказано выше, открыла перед ним - перед ним первым — абсо­ лютно новые выразительные возможности. Опираясь на оба выс­ ших авторитета, разум и веру, Данте отважился обратить свой по­ этический гений на создание произведения, подобного которому до него не дерзнул создать никто. Замысел Данте заключался в том, чтобы весь известный ему земной, исторический мир, зани­ мающий назначенное ему божественным порядком место, пред­ ставить как уже стоящий под окончательным Божьим судом и прошедший через суд. При этом земные характеры отдельных персонажей, в их конечной эсхатологической судьбе, не исчеза­ ют и не ослабевают; напротив, их индивидуальная историческиземная сущность предельно заостряется, отождествляясь с эсхато­ логической судьбой.

Прежде чем мы приступим к рассмотрению этой идеи, состав­ ляющей поворотный пункт нашего исследования, в ее взаимосвя­ зях и следствиях, пусть сам Данте развеет наши возможные со­ мнения. Согласно общепринятому христианскому учению, конечная судьба человека определяется не сразу после смерти: она решается для всех людей одновременно в конце времен, на Страшном Суде. С этим связано представление о том, что в про­ межуточный период времени, вплоть до воскресения, души пре­ бывают отделенными от тел, а значит, лишены телесных ощуще­ ний и проявлений. Однако Фома, вслед за многими отцами Церкви, замещает это представление другим, согласно которому души сразу после смерти попадают в окончательно назначенное им место сообразно своим заслугам (за исключением тех, кто дол­ жен пройти через очищение в Чистилище). Просто после Страш­ ного Суда положение как блаженных, так и осужденных усугубит­ ся, ибо благодаря вновь обретенному телу они будут сильнее наслаждаться или сильнее мучиться19. Данте следует этому учению и воспроизводит его в Шестой песни «Ада»20. Гораздо более труд­ ным оказался для Фомы вопрос о бестелесном состоянии мертвых вплоть до Страшного Суда: такое состояние полностью противо­ речило восходящему к Аристотелю учению о душе, которое тре­ бовало субстанциального единства души и тела. Поэтому на про­ межуточной стадии Фома вынужден был отказать душе в perfectio naturae, [совершенстве природы,] поскольку естественным обра­ зом она является формой тела. Но так как душа представляет со­ бой субсистентное, [самостоятельно существующее,] начало и яв­ ляется не частью тела, а его формой, после отделения от тела и его разрушения она сохраняет свое бытие. Более того, она сохра­ няет в неизменности esse compositi, [бытие соединения]: ведь бы-

95

тие формы тождественно бытию материи и есть именно esse composite. В полном согласии с томистским учением Данте сохра­ няет за отделенными от тела душами их жизненные и чувствен­ ные силы22. В определении назначенного им места Данте тоже следует за Фомой23; и остается лишь малый, но многозначитель­ ный шаг далее - к тому, чтобы эти силы сгустили вокруг себя ок­ ружающий воздух в некие тела-тени. Позволив себе это, пожалуй, самое тяжкое отступление от догмы24, Данте проложил обратный путь к мифическому преданию о царстве теней и заставил это предание служить своей собственной творческой воле.

Фактически Данте представляет в «Комедии» конечную судь­ бу своих персонажей: земной путь они прошли и теперь нахо­ дятся - за исключением пребывающих в Чистилище - в тех са­ мых, назначенных им, местах, которые они будут занимать вечно. Но и для душ в Чистилище конечная судьба бесповорот­ но установлена, просто ее исполнение временно отсрочено; а поскольку необходимость очищения обусловлена земными дела­ ми, они тоже оказываются составной частью конечной судьбы. Таким образом, все персонажи «Комедии» представлены в том состоянии, какое назначено им по приговору божественного суда, подводящего итог жизни каждого. А поскольку Данте на­ делил души призрачными телами, он дал им не только способ­ ность чувственно наслаждаться и страдать, но в первую очередь способность являться перед ним и перед нами в чувственном об­ лике и обнаруживать в этом зримом облике свое состояние. Те­ перь для нас должно стать в высшей степени удивительным то, что воспринимается читателем «Комедии» как самоочевидное и что, в конечном счете, и есть самоочевидное: что местоположе­ ние и состояние душ в загробном мире абсолютно индивидуаль­ но в смысле их прежних земных дел и страстей; что оно есть только продолжение, усугубление и окончательное закрепление этих дел и страстей при полном сохранении предельно индиви­ дуальной, личной сущности и судьбы каждого. Эсхатологичес­ кие видения, сохранившиеся от прежних времен, античных или христианских, задуманы совершенно иначе: они либо без разли­ чия погружают всех умерших в нивелирующее, стирающее или, по крайней мере, ослабляющее всякую личную индивидуаль­ ность полусуществование в царстве теней; либо с грубым мора­ лизмом отделяют благих и спасенных от злых и проклятых. При этом чрезвычайно важно переворачивание всех земных иерархи­ ческих отношений: представление о том, что души сохраняют свою сущность и достоинство на каждом - даже нижайшем -

96

уровне потусторонней иерархии, этим видениям совершенно чуждо. Еще до Данте представление о внутреннем членении по­ тустороннего мира на круги в соответствии с разными группами грехов и добродетелей сложилось, например, в мусульманской эсхатологии. Но там это членение осуществляется по разрядам, а не по индивидам; тем более там нет и речи о попытке сохра­ нить земную субсистентную форму каждого индивида. В лучшем случае можно говорить о том, что этот потусторонний мир, во многом восходящий к аристотелевской этике, в потенции содер­ жит и предвосхищает то, что актуализируется в «Комедии» Дан­ те. Настоящих предшественников у Данте не было. Не состав­ ляет исключения и шестая книга «Энеиды», от которой он усвоил не только возвышенный стиль ученой поэзии, но и ло­ гос всматривания в события: усвоил как ученик, далеко обо­ гнавший учителя. Упомянем главное различие: Вергилий, кото­ рый не опирался ни на какое законченное учение и не сумел сплавить воедино различные философские и религиозные тра­ диции, не изображает в своем подземном мире ни одной завер­ шенной судьбы. Большая часть душ предназначена у него ко вселению в новые тела. Тем самым заданы совершенно иные предпосылки: переселение душ, множественность земных жиз­ ней одной и той же души и множественность последовательно сменяющихся тел разрушают как христианскую драму един­ ственной земной жизни, в которой решается все, так и ту неотъемлемую сотворенность, ту связанность - в облике и в судьбе — души и тела, о которой возвещается в догмате воскре­ сения. Поэтому Вергилиевы персонажи в подземном мире об­ ладают не усиленным и завершенным, а ослабленным и пере­ ходным существованием, ибо они поистине суть блуждающие и ускользающие тени, что прекрасно передает совершенно не дантовское «nulli certa domus»17*25. Тем не менее творящая воля Данте сохраняет ту же направленность, что и видение Энея. Словам Анхиза: «Quisque suos patimur manes»19*26, выражающим эту творящую волю, быть может, и не следовало бы приписывать решающего значения в композиции незавершенной поэмы, дав­ но раздерганной усилиями критики на разнородные составные части, если бы встреча с Дидоной не означала поэтического осу­ ществления непрерывности земной судьбы. Правда, прошлое заклинает Эней, живой человек, а Дидона безмолвно отворачи­ вается; но ее поведение и слова Энея, непосредственно побуж­ дающие ее к безмолвному бегству27, с поразительной силой вы­ ражают продолжающееся воздействие внутренней судьбы. На

4 Данте-поэт земного мира

97

наш вкус, Вергилий не достигает здесь последовательного и жи­ вого впечатления и даже не пытается его достигнуты упомина­ нием бывшего мужа Дидоны, Сихея, к которому она возвраща­ ется, он привносит во всю эту сцену элемент призрачной жизненной дали. Но для Данте эта встреча живого с покинутой им умершей возлюбленной была прекраснейшим из известных ему памятников сентиментальной поэзии, и она произвела на него сильнейшее впечатление. То, что у Вергилия было не более чем единичным видением страсти в «благородной мантуанской душе», воплощенным благодаря счастливой гениальности, у Данте соединилось с многообразными, устремленными в одном направлении изобразительными и судьбоносными силами. Вер­ гилий, провозвестник Христа и певец Римской империи, был его вожатым, шестая книга «Энеиды» — подлинной поэтической истиной, Эней - настоящим предшественником на путях под­ земного мира. Вергилиева атмосфера проникла в творение Дан­ те, однако мощь его собственного существа настолько подчини­ ла себе эту атмосферу, что она не столько повлияла на него, сколько была им преображена и поглощена.

Сохранение и окончательное закрепление земного облика людей в потустороннем мире — черта, радикально отличающая «Комедию» от всех более ранних загробных видений. Благодаря ей то место, в котором разворачивается действие «Комедии», становится источником ее поэтической мощи и рождает впечат­ ление невероятного правдоподобия. Изображение обретает не­ преодолимую силу непосредственной очевидности, которая за­ ставляет воспринимать каждое событие как действительно произошедшее, достоверное и затрагивающее нас. В потусторон­ нем мире «Комедии» сохранен земной мир: хотя его историчес­ кий строй и облик разрушен, однако разрушен во имя более со­ вершенного и завершенного; и в этом более совершенном облике сохраняется разрушенный. Ибо, как говорит Фома28, «quando perfectior forma advenit, fit corruptio prions; ita tamen, quod sequens forma habet quiocquid habebat prima, et adhuc amplius»21*. Прежняя форма должна была разрушиться, так как ее потенциальность, ее стремление к самоосуществлению, а значит, ее изменчивость могли реализоваться только в потустороннем мире. Новая форма обладает всем, чем обладала прежняя, и еще кое-чем, а именно — полнотой актуальности, неизменным бы­ тием. Таким образом, Данте поставил перед собой задачу изоб­ разить персонажей «Комедии» в том месте и в тот момент вре­ мени, где и когда они достигают совершенной актуальности —

98

или, говоря современным языком, полной самореализованности, полного раскрытия и развертывания собственной сущности.

Во Введении29 мы говорили о греческой трагедии, что она, в противоположность гомеровскому эпосу, являет тот конечный пункт, в котором уже не остается ни множественности, ни просто какой-либо потенциальности, но выходит на свет, раскрываясь, собственная судьба человека, чтобы противостать ему как нечто губительное, враждебное, очевидно чуждое. Отныне человек всту­ пает в решающую схватку с собственным даймоном. Эта схватка составляет содержание трагедии и так истощает, опустошает ге­ роя, что в нем не остается ничего личного, кроме возраста, пола, социальной принадлежности и самых общих признаков темпера­ мента. С помощью определенного художественного приема (не нужно понимать это слово превратно: речь идет, разумеется, не об искусственности, а о всеобщей истине, которая выявляется только в напряженных антитезах) трагические поэты, особенно Софокл, изображают сражающихся, действием и разумом борю­ щихся героев. Утратив внешние личностные признаки, герои восстают против собственной судьбы, чтобы тем весомее явить в своей гибели восстановленное единство. В этом — величие и од­ новременно ограниченность трагического мимесиса, его реалис­ тической изобразительной силы. Конечная судьба в трагедии — смерть или нечто равное смерти; и эта общая судьба, едва забрез­ жив вдали, отъединяет героя от прочного земного основания, на котором, как ему кажется, он стоит. Она затмевает все прежние деяния и прежнюю сущность героя, чтобы заставить его всецело сосредоточиться на экстремальной ситуации конца; и то, что про­ исходит в конце, есть механизм некоей извне действующей силы, приводящей в исполнение приговор судьбы. Так трагедия являет индивидуальный этос в его крайнем и предельно внешнем выра­ жении, однако герой при этом находится в исключительной, от­ личной от всей его земной жизни ситуации и высвобождается из нее только с гибелью. Но то, что следует затем, остается сокры­ тым: во всяком случае, это не самоосуществление, но скорее са­ морастворение в царстве теней.

Из сопоставления с греческой трагедией становится еще яснее

ипонятнее, что Данте оставляет трагический тон, когда сопрягает воедино конечную судьбу людей с их земным внешним бытием,

ичто из самого его плана вырастает возможность и даже необхо­ димость безусловного изображения земной реальности, совер­ шенного реализма искусства. Своим местоположением и состоя­ нием в загробном царстве люди должны были свидетельствовать

4*

99

о собственном существе; в едином акте они должны были выка­ зать то, что составляло суть и судьбу всей их земной жизни; их земная энтелехия сплавилась с идеей их самости. Чтобы все это выразить, никакая резкость изображения, никакая безмерность художественных средств не были чрезмерными. Выразительнос­ ти не ставится никаких границ, ибо все то, что в другом месте показалось бы губительной искусственностью, здесь оказывается законным и необходимым — как отображение точно соразмерной каждому индивиду божественной справедливости. Приступая к своему предмету, Данте уже обладал величайшей творческой сво­ бодой, соединенной с чувством глубочайшей ответственности; весь его опыт сильных и острых чувств, размышлений над смыс­ лом истории, знания людей и горечи изгнания переплавился в великую поэзию. Его человеческий диапазон, обусловленный сча­ стливыми задатками и несчастливой жизнью, невероятно расши­ рился соразмерно задаче: поэт обрел способность проникать в любой образ, не переставая при этом быть самим собой, говорить тысячью языков, каждый из которых оставался языком Данте.

Тот факт, что подобный мимесис по своему размаху и глуби­ не выходит за рамки законов Аристотеля и античных жанров - причем в том же смысле, в каком выходит за них все средневеко­ вое христианское искусство вообще, только еще более достовер­ но и очевидно, поскольку речь идет о великом, систематическом и воплотившем весь универсум творении, — этот факт для нас самоочевиден. Но для Данте он еще не был таковым, и это про­ является в том, что суждения Данте относительно стилевого ха­ рактера собственного произведения колеблются. С оглядкой на схоластическую терминологию, восходящую к античным реми­ нисценциям и требующую для трагедии счастливого начала и не­ счастливого конца, а для комедии — наоборот30, он называет свое

творение комедией, а ее язык — remissus et humilis, [непринужден­ ным и смиренным,] ибо он представляет собой народное наречие, которым говорят между собою бабы31. А вот «Энеиду» Данте на­ зывает, подчеркивая противоположность, Valta tragedia, [высокой трагедией]32. С другой стороны, он прямо — и не без апологети­ ческих намерений — ссылается на тот факт, что Гораций иногда позволял комедиографам прибегать к языку трагедии, и во мно­ гих местах великой поэмы обнаруживает полное сознание того, что создает поэму высокого стиля. В таких местах Данте называ­ ет ее новым, им самим придуманным именем священной поэмы — H роета sacro, или sacrato poema, или просто (сообразно содержа­ нию) видением33. В этих суждениях относительно собственного

100

произведения проглядывает конфликт между традиционной схо­ ластической терминологией и еще не устоявшимся, с трудом под­ дающимся формулировке убеждением в истинной природе по­ эмы. Из античной теории Данте взял лишь одно — sibi constare, [верность себе,] персонажей34; все прочее уже не имело для него никакого буквального значения. И если понять аристотелевскую дефиницию максимально широко — что позволительно, ибо та­ кой древний и нагруженный историей текст можно воспринимать не иначе как весьма старый, но еще действующий закон, кото­ рый, однако, давно уже стал означать нечто совсем иное, чем вкладывала в него сознательная воля законодателя, — тогда про­ изведение Данте является, согласно этой дефиниции, также тра­ гедией. Во всяком случае, оно гораздо ближе к трагедии, чем к эпосу, ибо описательно-эпические элементы играют в поэме не самостоятельную, а служебную роль; и для Данте, как и для его персонажей, речь идет уже не об эпическом времени, в равномер­ ном поступательном движении которого разворачивается судьба, а о конечной временной точке, где судьба уже свершилась.

Весьма тяжелая задача, которую мы здесь можем лишь наме­ тить, состоит в том, чтобы сколько-нибудь удовлетворительно описать взаимосвязь между изображением реальности у Данте и в современной ему живописи35. Начиная с эпохи Джованни Пизано в живописи Италии тоже начался подъем изобразительнос­ ти, и возможно проследить определенное сходство между Данте и великим художником того времени, Джотто. У обоих возрождает­ ся событие в его подлинности и цельности, у обоих присутствует почти античное чувство ритмического членения, у обоих наблю­ дается совершенно одинаковое смешение законосообразного и особенного в явлениях; и если вглядеться в духовно-исторические истоки творчества обоих мастеров, можно найти или предполо­ жить такие из них, которые будут общими и для Данте, и для Джотто. Но всего этого недостаточно. Мимесис «Комедии» на­ столько дальше уходит ввысь и вглубь, настолько шире простира­ ется в прошлое и в будущее, чем какое бы то ни было произведе­ ние изобразительного искусства начала Треченто, что любые сравнения неуместны. Соразмерным «Комедии» могло бы стать лишь большое число произведений живописи, и не только эпохи Треченто, но и гораздо более раннего и более позднего времени, взятых в их совокупности. Параллель с Джотто невозможна, если за отправную точку брать творчество не Джотто, а Данте. «Коме­ дия» — это свободное творение, где чувственные силы целых сто­ летий сосредоточились в едином голосе, тогда как живописные

101

работы в это время еще остаются работами ремесленников, реша­ ющих свои задачи в рамках заданной иконографии. Это никоим образом не умаляет искусства Джотто: будучи таким же дилетан­ том в науках, он подходил к чувственной данности столь же не­ посредственно, как и Данте, и создал в живописи нечто подобное volgare illustre. Но та смелость, с какой Данте замыслил свою Summa vitae humanae22*, была недоступна живописцу Треченто.

Идея «Комедии» не только позволила глубочайшим образом осуществиться стремлению Данте к воплощению реальности: благодаря ей Данте с не меньшим совершенством сумел выра­ зить свою жажду благоустроения. В этой перспективе «Комедия» тоже оказалась конечным пунктом и в то же время распутьем. Еще за столетие до Данте схоластическая философия, следуя своему стремлению к согласованности, преодолела механичес­ кий материальный порядок, на котором настаивали позднеантичная традиция и вульгарно-спиритуалистическая метафорика, и пришла в «Сумме теологии» Аквината к систематико-органи- ческому членению36. Применяя метод перечисления и класси­ фикации, она начала с Бога, чтобы затем обратиться к берущим в Нем начало творениям. Это была живая система, предметом которой, в соответствии с замыслом, стало неподвижное сущее. Данте подвергает это сущее испытанию, заставляет его, проходя по всем его ступеням, претерпевать становление. Благодаря тако­ му поэтическому повороту мудрость приводит в действие творчес­ кие силы и заставляет их отливаться в образы, порожденные во­ ображением. Вначале Данте предстает как заблудший человек, на помощь которому посылается разум — не Аристотель, но Верги­ лий. Разум ведет его к явленной в откровении истине, дающей узреть Бога. Таким образом, переворачивая строй «Суммы», Данте изображает божественную истину как человеческую судьбу, являет сущее в сознании заблудшего, лишь отчасти причастного к боже­ ственному бытию, нуждающегося в исцелении и достижении пол­ ноты человека. В этом сознании сущее обретает свое напряжен­ ное содержание, как если бы оно само переживало становление. В этом мощном сущем мироздании, которое Данте проходит на­ сквозь, он - единственный, кому оно само по себе, а также в со­ отнесенности с ним, Данте, все еще непонятно. Потрясения на каждой остановке в пути затрагивают его самого, ибо каждое из них есть часть его собственной возможной конечной судьбы. Этот самый общий намек призван служить определению и отграниче­ нию динамичного элемента поэмы: он призван напомнить, что Бог покоится, а Его творение вечно движется определенным и не-

102

обходимым образом, и лишь человек принужден делать выбор в состоянии неопределенности. Драматическое содержание этого основанного на христианской священной истории, рационально сформулированного Фомой, фундаментального для всей европей­ ской цивилизации учения Данте реализовал в строе своей поэмы. Только человек — единственно и неизбежно, в любом случае и во всех ситуациях земной жизни — является драматическим героем

ис необходимостью должен им быть.

Втом мироустроении, который давала возможность изобра­ зить идея потустороннего странствия, Данте нашел также самое удобное и естественное обрамление для всякой мудрости. В эсха­ тологической сфере физика и этика — или, как сказали бы сегод­ ня, науки о природе и науки о духе — больше не разделены. Сама природа морально упорядочена сообразно мере ее причастности

кбожественному бытию и, будучи местопребыванием разумных существ, соответствует их нравственному уровню. Этим же опре­ деляется и ее значение как ландшафта. Ландшафты изображают­ ся в великой поэме с величайшим разнообразием и живостью, но никогда - автономно и чисто лирически. Их описание непосред­ ственно обращено к чувству слушателя и пробуждает в нем чув­ ственное восхищение или отвращение. Ландшафтные описания не позволяют этим порывам чувств рассеяться в неких смутных настроениях, а решительно удерживают их все вместе, ибо эти ландшафты суть не что иное, как подобающие сценические пло­ щадки или метафорические символы человеческой судьбы. Но в странствии, являющем устройство мира, где природа и дух со­ гласны между собой, всякое знание, поскольку оно есть знание о бытии, а значит, истина, с необходимостью должно удерживать­ ся на своем месте: место бытия есть в то же время место непос­ редственного созерцательного познания. Поэтому Данте должен был встроить все содержание своих знаний в природный порядок,

ив каждом конкретном случае именно способность знания встра­ иваться в не вызывающее сомнений целое служила для него кри­ терием истины.

То же самое в еще большей степени относится к порядку ис­ торических событий, которые либо представлены в «Комедии» как уже свершившиеся и подвергшиеся суду, либо предсказыва­ ются в пророчествах провидящих будущее обитателей трех заг­ робных царств. Порой высказывается мнение, что из-за своих личных несчастий, а также, возможно, в силу своего бурного темперамента Данте часто бывал несправедлив по отношению к изображаемым лицам, особенно если они участвовали в значимых

103

для него политических событиях на стороне его врагов. Такая точ­ ка зрения мне кажется неприемлемой по многим причинам. Прежде всего потому, что в «Комедии» Данте уже не принадлежит ни к одной из партий, но судит итальянские события в целом; кроме того, в поэме есть места, где лица, преследовавшие, по убеждению Данте, губительные цели, представлены во всей цель­ ности своего человеческого достоинства.

Далее, нельзя отрицать (и здесь это важнее всего), что каж­ дое отдельное суждение Данте выносит, исходя непосредствен­ но из того мировоззрения, которого требует осуществление ис­ торически и философски обоснованного божественного равновесия и порядка на земле. Можно не соглашаться с этим мировоззрением, и последующие события не послужили ему подтверждением. Но тот факт, что Данте обладал им, причем в такой систематической и этической форме, в какой не обладал им ни один из его значительных современников, и что, несмот­ ря на исторически преходящий характер этого мировоззрения, оно еще и теперь, в совершенно другом мире, способно слу­ жить источником самых ясных и справедливых представлений о государстве и об истории, — этот факт исключает саму воз­ можность того, что суждения Данте о людях были продиктова­ ны чувством неконтролируемой злобы.

Наконец, вспомним о том, что для персонажей — современ­ ников поэмы она подчас оказывается единственным местом, в котором они для нас существуют, — но местом единственно ре­ альным, так что даже в том облике, какой придал им Данте, они живут в памяти людей. Трудно найти меру справедливости - разве что признать мерой саму эту посмертную судьбу. Чтобы понять справедливость Данте, т.е. ранг, отведенный каждому че­ ловеку в иерархии загробного бытия, нужно представить себе, что люди пребывают в местах своей конечной судьбы в одино­ честве, не вступая во взаимные отношения друг с другом: такие отношения - лишь материал, выборочно используемый в рам­ ках определенного замысла. Каждый человек будет судим сам по себе независимо от того, в каком отношении он стоит к миро­ вому порядку; решающее значение имеет только то, что он зна­ чит в этом миропорядке37. Здесь тоже обнаруживается согласо­ ванность идеи загробного странствия с учением Данте о мировом строе. В потустороннем мире исторические связи рас­ падаются; характеры и внешний облик персонажи сохраняют, но свое историческое место и земной ранг они утрачивают. В ходе этого превращения, в котором земной мир предстает как разру-

104

шенный и собранный заново, для каждого из людей решающим оказывается только одно: какова в целом была его роль в дости­ жении конечной цели творения. Это станет особенно ясным, если вспомнить о связанных между собой исторических персо­ нажах — например, о врагах Цезаря, к которым принадлежит также Катон. Данте полностью отвлекается от их взаимных от­ ношений; он изображает каждого в отдельности и назначает каждому то место, которое в перспективе конечной цели мира принадлежит только ему.

В искусстве композиции, в построении стиха, в языке - корот­ ко говоря, в эстетической области предмет «Комедии» тоже тре­ бовал от Данте упорядоченности, которую он и сам хотел и сумел придать главному произведению своей жизни. Открываясь перед странником, потусторонний мир являет ему то окончательное членение, в котором все части упорядочены согласно божествен­ ному плану, и переживания странника с необходимостью должны верно и полно отобразить систему взаимосвязей и согласований, присущую замыслу Бога. Так композиция поэмы, о которой мы будем подробнее говорить в следующей главе, оказывается зада­ на самим ее предметом. Решение другой эстетической задачи — а именно, создание соответствующего предмету речевого стиля - было подготовлено всей предшествующей жизнью Данте: сотво­ рение возвышенного стиля поэмы стало возможным благодаря гармонии всех звуков, касавшихся слуха поэта. Все эти звуки слышны в стихах «Комедии»: поэзия Прованса и «сладостного нового стиля», язык Вергилия и церковных песнопений, француз­ ский эпос и умбрийские песни, терминология философских школ

инесравненное, впервые хлынувшее в поэзию высокого стиля богатство разговорной народной речи. Но силу, соединившую в одно все это многообразие — так, что оно не выглядит странным

инелепым, но сливается в непрерывный поток речи, исполнен­ ной гибкости и мощи, естественности и достоинства, - эту силу Данте и здесь получил от своего сверхчеловеческого предмета. Этот предмет не нуждался, в отличие от человека или посюсто­ роннего события, в возвышении и расширении, чтобы стать воз­ вышенным. Он есть сама высь и сама всеохватная ширь: к нему по праву принадлежат высочайшее и нижайшее, мудрость и глу­ пость, абстрактное понятие и конкретное явление, чувство и со­ бытие. Все это содержится в творении и должно быть ясным в своем естественном проявлении: здесь нечего возвышать и нече­ го скрывать, ибо истина вещей есть их достоинство, если рассмат­ ривать и изображать вещи в их соотнесенности с замыслом Твор-

105

ца. Предмет освободил Данте от оков языковой ограниченности, сам от себя легитимируя подобающее каждой вещи языковое вы­ ражение и тем самым точно устанавливая его границы. Ибо вся­ кое «слишком», всякое чрезмерное и чисто чувственное наслаж­ дение выразительностью вступило бы в противоречие с замыслом, разрушило бы строй поэмы и само показалось бы в сфере высо­ чайшего искусства куда невыносимее, чем в рамках земной темы. Язык поэмы тоже отражает взаимное обогащение реальности и упорядоченности, и это тем более удивительно, что жесткие око­ вы стихотворной формы и рифмы должны были удерживать его в состоянии почти полной неподвижности. Фразы, в которых особое движение не требует особого выражения, просты, ясны и крепки; не так-то просто заставить их отклониться от их есте­ ственной структуры в угоду ритму или рифме. Они так ладно при­ гнаны друг к другу в сплетении терцин, словно это и есть есте­ ственный ритм человеческой речи. Выбор итальянского языка был самоочевидным для Данте и, в соответствии с приведенны­ ми выше38 словами из «Пира», не нуждался в дальнейшем обо­ сновании, хотя зарождающийся гуманизм дивился ему еще при жизни Данте39. У Данте понятие образованности и привязанность к традиции неразрывно соединяются с духом современности: вся­ кое знание заключает в себе благородное и возвышенное, но не ограничивается ученостью. В представлении Данте, берущем на­ чало в «сладостном новом стиле», благородно-возвышенное есть внутреннее свойство, не имеющее ничего общего с ученой обо­

собленностью от profanum vulgus23'. Высочайший предмет знания должен быть доступным для каждого, и только исходя из по­ вседневного языка и повседневной жизни возможно то воспа­ рение, в котором отображается творение как целое. Данте стал основателем национальной поэзии в своей стране, а вместе с тем и основателем общеевропейской поэзии высокого стиля. Если бы гуманисты вступили во владение этим наследством, вечный и нескончаемый спор античности и Нового времени вообще бы не начался.

Мы заканчиваем последним и самым важным: предмет «Ко­ медии» позволял и требовал оправдать и разрешить во всеобщем порядке муку собственной судьбы Данте. Заблудший человек из вступительных строк носит имя Данте: он сам — тот прошедший через три мира странник, которому высшая благодать послала спасительного вожатого. Чтобы умолить вожатого, Вергилия, в его вечном пристанище, Беатриче спускается в подземный мир. Для того чтобы исполнить действие благодати, эти два персона-

106

жа покидают свое место в предопределенном и совершенном миропорядке; оба они служат орудиями священной воли и од­ новременно оказываются ведущими силами земной жизни Дан­ те. Вергилий, певец римского мира, провозвестник эсхатологи­ ческого времени и еще сокрытой от него самого истины, научил Данте изысканному стилю поэзии всеохватной мудрости, а Бе­ атриче, которая некогда была чувственным явлением скрытой истины, а ныне стала явным откровением совершенного миро­ порядка, стала добрым гением Данте: отречение от нее означа­ ет гибель, следование за ней — спасение. Вывести Данте из заб­ луждения должны были его собственные глубочайшие силы, силы его истинной любви, и в этом — справедливость той мило­ сти, которая отменяет суровый приговор40. Они воспламеняют мужество поэта, так что он готов следовать за ними и уйти изпод власти губительных сил; и они же выводят его на путь зря­ щего познания божественного мироустроения. Здесь обозначе­ на и оправдана не только прошлая и будущая судьба Данте: воображаемая дата видения — 1300 г., когда поэт еще жил во Флоренции, и злосчастный кризис был еще впереди. Таким об­ разом, заблуждение, с которого начинается «Комедия», предше­ ствует этому времени, и все последующее, изгнание, несбывши­ еся надежды, бедность, гордый разрыв, не имеют с ним ничего общего: они суть справедливая, подобающая Данте земная судь­ ба, они положены ему, как знаки отличия положены высокой должности. Тебя ждут страдания и невзгоды, говорят Брунетто и Каччагвида, но ты думай лишь о том, чтобы быть гордым и хра­ нить свое место; и увидишь, что это справедливо. С глубоким смирением, но в полном сознании самого себя, стоит здесь Дан­ те перед лицом своего времени в ожидании земной славы и по­ смертного блаженства.

Вмешательство умершей возлюбленной и странствие к ней че­ рез ад и чистилище означают также возращение странника к по­ будительным силам его юности: первое переживание отрока — по­ трясение при виде Беатриче — повторяется на вершине горы Чистилища. Это путь, ведущий от ощущений через познание и судьбу ко вторичной, визионерской чувственности, и на всех его этапах обнаруживает свою действенность божественный миропоря­ док: сперва как всесильное предчувствие, затем как устремленность воли к правильному действованию и наконец как достигшее пол­ ноты, являющее умопостигаемую истину видение. Это и путь хри­ стианина вообще: христианин отправляется от чувственного и об­ ретает в разуме тот диалектический принцип, который в драме

107