2) Добросовестность лица, выражающего мнение, и четкая фактическая обоснованность его высказываний.

В первую очередь (хотя и не ограничиваясь этим) данный критерий важен для установления диффамации в публикациях и высказываниях, распространяемых через средства массовой информации. Признавая особую роль прессы в обществе ("сторожевого пса"), Европейский суд неоднократно напоминал об обязанностях и ответственности журналистов при освещении тех или иных вопросов <1>.

--------------------------------

<1> См. Постановление Большой палаты ЕСПЧ от 17 декабря 2004 г. по делу "Кумпэнэ и Мазэре против Румынии" [Cumpana and Mazare v. Romania] (жалоба N 33348/96).

В частности, право журналистов на распространение информации по вопросам общего интереса ограничено условиями совершения добросовестных действий, предоставления точной и надежной информации, объективного отражения мнений лиц, участвующих в публичной дискуссии, и исключения стремления к явной сенсационности в соответствии с журналистской этикой <1>. А это значит, что на них лежит обязанность тщательной проверки не только самих распространяемых о лице сведений, которые могут затронуть его честь, достоинство, репутацию или частную жизнь либо права иных лиц, но и надежности источников, на основании которых сделаны либо пересказаны выводы и утверждения.

--------------------------------

<1> См.: п. 42 Постановления ЕСПЧ от 23 октября 2008 г. по делу "Годлевский против России" [Godlevskiy v. Russia] (жалоба 14888/03); п. п. 45 и 52 Постановления Большой палаты ЕСПЧ от 21 января 1999 г. по делу "Фрессоз и Руар против Франции" [Fressoz and Roire v. France] (жалоба N 29183/95); п. п. 59 и 65 Постановления ЕСПЧ по делу "Бладет Тромсо и Стенсаас против Норвегии"; п. п. 102, 103 Постановления Большой палаты ЕСПЧ от 10 декабря 2007 г. по делу "Штоль против Швейцарии" [Stoll v. Switzerland] (жалоба N 69698/01); п. п. 46, 47 Постановления ЕСПЧ от 19 июня 2012 г. по делу "Кроне ферлаг ГмбХ" против Австрии" [Krone Verlag GmbH v. Austria] (жалоба N 27306/07).

Так, в деле "Педерсен и Баадсгаард против Дании" Европейский суд обратил внимание на необходимость наличия особых оснований для освобождения прессы от обязанности проверять фактические утверждения, которые являются диффамационными заявлениями в отношении частных лиц. Данная обязанность требует, чтобы журналисты исходили из достаточно точных и надежных фактических данных, соразмерных характеру и степени утверждений. Возможность освобождения от этой обязанности зависит, в частности, от характера и степени диффамации и пределов, до которых средства массовой информации могут обоснованно считать свои источники надежными <1>.

--------------------------------

<1> См. Постановление ЕСПЧ по делу "Педерсен и Баадсгаард против Дании".

В деле "Агеевы против России" Европейский суд признал, что мотивы, выдвинутые судами в защиту свободы выражения мнения компании-ответчика, перевешивали право заявительницы на защиту репутации и права на презумпцию невиновности. Оспариваемые статьи опорочили заявительницу, представив как установленные факты то, что не было надлежащим образом расследовано или установлено. Многочисленные расхождения источников, упомянутых в статьях, с одной стороны, и фактически использованных для формулировки высказываний - с другой, не убедили Европейский суд в добросовестности журналистов: "Они явно не приняли необходимых мер для сообщения о происшествии объективным и тщательным образом, вместо этого пытаясь преувеличить или чрезмерно упростить реальность, лежащую в основе их сообщений" <1>. Обращает на себя внимание широкое распространение в прессе такой практики изложения мнений, вызывающих обвинение в диффамации, в связи с чем выработанный критерий мог бы играть значимую роль в совершенствовании правоприменения национальными судами.

--------------------------------

<1> См. п. 237 Постановления ЕСПЧ от 18 апреля 2013 г. по делу "Агеевы против России" [Ageyevy v. Russia] (жалоба N 7075/10).

Рассмотренные критерии, необходимые для правильной квалификации высказываний, содержащихся в публично выражаемом мнении, безусловно, не формируют исчерпывающий перечень. Вместе с тем в рамках заявленной темы они имеют тесную взаимосвязь с раскрытием содержания, вложенного Европейским судом в понятия, используемые для квалификации диффамационного характера высказываний в отношении заявителя, послуживших поводом для обращения к судебным механизмам защиты, а именно "факт, утверждение о фактах" (facts) и "оценочное суждение" (value judgments).

Автономное значение понятий "оценочное суждение"

и "утверждение о фактах" в правовых позициях ЕСПЧ

и их использование в российской судебной практике

В российской правовой системе данные понятия не имеют самостоятельного юридического значения и были восприняты правоприменительной (в первую очередь судебной) практикой именно в результате использования прецедентов толкования Европейским судом положений ст. 8 и ст. 10 Конвенции. Свидетельством тому может служить и известное Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 февраля 2005 г. N 3 "О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц" (далее - Постановление N 3), во многом построившее разъяснения на основе критериев, сформулированных в практике ЕСПЧ, и собственных оценок последнего.

Так, в относительно недавнем деле "Джугашвили против России" Европейский суд отметил, что национальные суды "явно приняли во внимание его прецедентную практику, имеющую отношение к делу, в том числе общее различие между утверждениями о фактах и оценочными суждениями (выделено мной. - М.Г.)". При этом суды придали особое значение вопросу о том, относились ли фотографии в сопровождении статей к дискуссии, представляющей общий интерес, а также рассмотрели обстоятельства, при которых они были сделаны. Это обосновало вывод о том, что судам Российской Федерации удалось соблюсти необходимое в контексте позитивных обязательств государства справедливое равновесие между свободой выражения мнения журналистов, гарантированной ст. 10 Конвенции, и правом заявителя, предусмотренным ст. 8 Конвенции <1>.

--------------------------------

<1> См. решение ЕСПЧ от 9 декабря 2014 г. "По вопросу приемлемости жалобы N 41123/10 "Евгений Яковлевич Джугашвили против России" [Yevgeniy Yakovlevich Dzhugashvili v. Russia].

Упомянутое различие между фактами и оценочными суждениями состоит в возможности проверки достоверности сведений, донесенных до общественности при выражении мнения. Обширная и устоявшаяся практика Европейского суда в разных обстоятельствах конкретных дел повторяет и использует данный критерий для формулирования вывода о наличии или об отсутствии признаков диффамации и установления факта нарушения конвенционных гарантий соответственно либо частной жизни, либо свободы выражения мнения.

Принципиальная разница между фактом и оценочным суждением, отражающим субъективный взгляд на него, состоит в возможности соотнесения первого с объективной действительностью и невозможности такого сравнения в случае со вторым. Как отметил Европейский суд в деле "Педерсен и Баадсгаард против Дании", требование доказать истинность оценочного суждения как таковое "посягает на саму свободу убеждений, которая является основополагающей частью права, гарантируемого статьей 10" <1>. В ином случае свобода выражения мнения распространялась бы лишь на взгляды, которые лицо может подкрепить прямыми доказательствами, что практически неприменимо к сфере личного отношения, предпочтений, субъективной оценки. Признание оспариваемого мнения "оценочным суждением" не позволяет выявить в нем признаки диффамации без несоразмерного вмешательства в свободу убеждений.

--------------------------------

<1> См. п. 64 Постановления ЕСПЧ по делу "Педерсен и Баадсгаард против Дании". См. также: п. 46 Постановления ЕСПЧ по делу "Лингенс против Австрии"; п. 63 Постановления ЕСПЧ от 23 мая 1991 г. по делу "Обершлик против Австрии" [Obershlick v. Avstria] (жалоба N 11662/85).

Стоит напомнить, что несколькими годами ранее Европейский суд обращал внимание российских властей на несовместимость с данным толкованием национального подхода, который не предусматривал разницы между оценочными суждениями и утверждениями о фактах, обобщая их единым понятием "сведения", и исходил из предположения, что все они подлежат доказыванию в рамках гражданского разбирательства <1>.

--------------------------------

<1> См.: п. 29 Постановления ЕСПЧ от 21 июля 2005 г. по делу "Гринберг против России" [Grinberg v. Russia] (жалоба N 23472/03); п. 29 Постановления ЕСПЧ от 5 октября 2006 г. по делу "Захаров против России" [Zakharov v. Russia] (жалоба 14881/03); п. 38 Постановления ЕСПЧ от 14 декабря 2006 г. по делу "Карман против России" [Karman v. Russia] (жалоба N 29372/02); п. 47 Постановления ЕСПЧ по делу "Дюльдин и Кислов против России".

Сказанное позволяет обратить внимание на тесную взаимосвязь автономного толкования и разграничения понятий "факт" и "оценочное суждение" с ранее рассмотренным критерием добросовестности и четкой фактической обоснованности (достоверности) выражаемого мнения. Такая связь проиллюстрирована и в практике Европейского суда.

Так, в деле "Агеевы против России" Европейский суд признал, что "утверждения, выдвинутые бульварной прессой в отношении заявительницы, имели фактический характер и были представлены таким способом, который создавал впечатление их проверенности или подтвержденности достоверным источником информации (выделено мной. - М.Г.)". В частности, сообщалось, что "мальчика избила и ошпарила приемная мать в состоянии алкогольного опьянения (как сообщил его отец)...", а "врачи дали официальное заключение, что ребенок... был избит приемной матерью". В первом случае в роли достоверного источника был представлен отец ребенка, во втором предположительно имелось официальное заключение врачей <1>.

--------------------------------

<1> Пункт 228 Постановления ЕСПЧ по делу "Агеевы против России".

Тесная связь требования достоверности и квалификации заявлений прессы в качестве "утверждений о фактах" выразилась в том числе в следующем. Как установил Европейский суд, часть утверждений не имела ссылки на источник, часть ссылалась на содержание медицинской карты заявительницы и на заключение "врачей", тогда как в действительности не была подкреплена воспоминаниями отдельных врачей или персонала больницы о том, что они слышали от четырехлетнего мальчика, и черпала "достоверность" из других высказываний той же статьи. Имела место ошибка в высказывании, сделанном со ссылкой на врача, пересказывавшего то, что он предположительно слышал от заявителя. В параллельно проходившем уголовном разбирательстве подтвердилось, что заявитель никогда не поддерживал соответствующие мнения и его предполагаемое подтверждение в этой части было измышлением, что впоследствии признал и врач. Европейский суд предположил, что эта информация была получена журналистами из медицинской карты, впоследствии отредактирована и частично воспроизведена в выпуске газеты. Кроме того, имела место грубая неточность в одном из утверждений, поскольку упомянутое в статье "официальное заключение врачей" в действительности представляло собой разрозненные воспоминания (собственные мнения) отдельных врачей о том, что они слышали после происшествия. Наконец, как отмечается в Постановлении, суды страны, вероятно, просто забыли проверить соответствие действительности части высказываний, которые остались нерассмотренными и не подтвержденными какими-либо свидетелями и получили оценку в виде произвольного заключения о том, что опубликованные материалы являются правдивыми. При этом лишь одно из оспоренных высказываний могло рассматриваться как оценочное суждение.

На основе этих обстоятельств Европейский суд пришел к выводу, что при оценке оспариваемой информации суды не применили более требовательный стандарт доказывания, не проанализировали подробно все относимое содержание статей, не проверили, соблюдена ли журналистами обязанность действовать добросовестно и сообщать "достоверные и точные" сведения согласно журналистской этике. Тем самым не было обеспечено справедливое равновесие интересов и было допущено нарушение ст. 8 Конвенции.

В другом деле с участием России Европейский суд дал не вполне однозначное толкование степени взаимосвязи автономного понятия "оценочное суждение" и требования фактической обоснованности выражаемого мнения <1>. С одной стороны, согласно прецедентным нормам Европейского суда оценочные суждения должны быть основаны на достаточной фактической базе, чтобы представлять собой добросовестный комментарий согласно ст. 10 Конвенции, исходя из чего различие между оценочным суждением и утверждением о факте в конечном счете заключается в степени фактической доказанности, которая должна быть достигнута <2>. С другой стороны, Европейский суд отметил, что такое различие менее важно в деле, когда спорное заявление сделано в контексте оживленной политической дискуссии на местном уровне и когда выборные должностные лица и журналисты должны пользоваться широкой свободой критики в отношении действий местных властей, даже если их заявления не имеют прямого фактического обоснования <3>.

--------------------------------

<1> См. Постановление ЕСПЧ по делу "Дюльдин и Кислов против России".

<2> См. п. 48 указанного Постановления, а также дополнительные ссылки Суда на п. 40 Постановления от 13 ноября 2003 г. по делу "Шарзах и компания "Ньюс Ферлагсгезельшафт" против Австрии" [Scharsach and News Verlagsgesellschaft v. Austria] (жалоба N 39394/98).

<3> См. п. 49 указанного Постановления, а также дополнительные ссылки Суда на п. 60 Постановления от 24 апреля 2007 г. по делу "Ломбардо и другие против Мальты" [Lombardo and Others v. Malta] (жалоба N 7333/06).

Вместе с тем ранее Европейский суд обращал внимание на то, что соразмерность вмешательства в свободу выражения мнения может зависеть от наличия достаточных фактических оснований для опровергаемого высказывания, даже в случае, когда последнее сводится к оценочному суждению. Несмотря на то что согласно сложившейся прецедентной практике Европейского суда журналистская свобода допускает возможность прибегнуть к некоторой степени преувеличения или даже провокации <1>, оценочное суждение, не имеющее под собой никакой фактической основы, может быть чрезмерным <2>.

--------------------------------

<1> См. п. 38 Постановления ЕСПЧ по делу "Прагер и Обершлик против Австрии".

<2> См. п. п. 64, 65 Постановления ЕСПЧ по делу "Педерсен и Баадсгаард против Дании". См. также: п. 43 Постановления ЕСПЧ от 27 февраля 2001 г. по делу "Джерусалем против Австрии" [Jerusalem v. Austria] (жалоба N 26958/95); п. 47 Постановления ЕСПЧ по делу "Де Хас и Гийселс против Бельгии"; п. 78 Постановления ЕСПЧ от 30 октября 2012 г. по делу "Карпетас против Греции" [Karpetas v. Greece] (жалоба N 6086/10).

На подобную чрезмерность высказываний, как минимум часть из которых является оценочным суждением, указал Европейский суд в упомянутом деле "Агеевы против России". Он отметил, что "материалы преподносились в сенсационной и напоминавшей сплетни манере с крикливыми заголовками наподобие "Мать с дьявольским сердцем", "Меня избила мама", "Мамаше-извергу грозит тюрьма за жестокое обращение с ребенком", "Расплата за мучения ангела" <1>.

--------------------------------

<1> См. п. 227 Постановления ЕСПЧ по делу "Агеевы против России".

Минимальной фактической основой для высказываний, содержащих оценочные суждения, Европейский суд признает общеизвестные факты, первичную проверку или независимое исследование <1>.

--------------------------------

<1> См. п. 41 Постановления ЕСПЧ от 28 марта 2013 г. по делу "Новая газета" и Бородянский против РФ" [Novaya Gazeta and Borodyanskiy v. Russia] (жалоба N 14087/08).

Кроме того, еще одно важное уточнение Европейского суда в отношении содержания понятия "оценочное суждение" касается подачи информации в качестве вопроса (серии вопросов).

Так, в деле "Педерсен и Баадсгаард против Дании" заявители настаивали на том, что своими вопросами в телевизионной передаче они лишь наметили диапазон возможностей в раскритикованном расследовании дела об убийстве в 1981 - 1982 гг. Зрителям же предлагалось решить исходя из различных логических объяснений, кто же несет ответственность за провалы в этом расследовании. При этом, по мнению журналистов, вопросительные высказывания не содержали утверждений о том, что ответственность лежит на конкретном должностном лице (старшем суперинтенданте) или что он совершил уголовно наказуемое деяние.

Однако по результатам изучения всех обстоятельств дела Европейский суд пришел к выводу, что журналисты посредством помещения в серию своих вопросов вопроса "почему куда-то исчезла важнейшая часть показаний таксистки и кто в полиции или в прокуратуре должен понести за это ответственность?" встали на позицию истинности заявлений свидетеля (не проверяя их достоверность) и представили обстоятельства дела таким образом, что у зрителей еще до последней серии вопросов создавалось впечатление о несомненности утверждаемого факта о сокрытии доказательства, имевшегося в распоряжении полиции. Задав один за другим вопросы "может быть, именно двое полицейских не написали об этом в отчете? Вряд ли, источники в полиции сообщают нам, что они не осмелились бы пойти на это. А не был ли... именно тем лицом, которое решило не приобщать отчет к материалам дела? И не он ли с главным инспектором уголовного розыска утаил показания свидетеля от защиты, судей и присяжных?", журналисты предоставили зрителям только две возможности для ответа на них. А именно что решение о сокрытии важнейшей части показаний было принято либо одним старшим суперинтендантом, либо им совместно с главным инспектором уголовного розыска (т.е. что указанный старший суперинтендант в любом случае принимал участие в сокрытии улики и совершил серьезное уголовное преступление). Европейский суд прямо указал, что подобное обвинение даже при самом либеральном истолковании не может быть признано оценочным суждением, а представляет собой фактическое утверждение <1>.

--------------------------------

<1> См. п. п. 68 - 71 Постановления ЕСПЧ по делу "Педерсен и Баадсгаард против Дании". См. также п. 46 Постановления ЕСПЧ по делу "Лингенс против Австрии".

Аналогичные примеры попыток завуалировать диффамационные утверждения о фактах под оценочные суждения путем изложения в вопросительной форме встречаются и в российской практике.

Так, например, вывод первой и ординарных проверочных инстанций об отсутствии в оспариваемом высказывании утверждения о фактах был основан на следующем: "Постановка вопросительного знака указывает на то, что предложение содержит в себе вопрос - особую форму рассуждения, не содержащую ни утверждения, ни отрицания чего-либо. Таким образом, заголовок статьи не содержит каких-либо утверждений, в том числе порочащих деловую репутацию истца"; "...заголовок статьи является не утверждением, а вопросом. Согласно правилам русского языка вопросительные предложения не выполняют функцию сообщения информации. Данные предложения используются для получения информации вопрошающим от того, кому этот вопрос задается. Следовательно, в носящих вопросительный характер высказываниях не может содержаться каких-либо утверждений, а следовательно, и сведений" <1>.

--------------------------------

<1> Решение Арбитражного суда Калужской области от 26 июля 2013 г. по делу N А23-571/2013; Постановление Двадцатого арбитражного апелляционного суда от 15 октября 2013 г. по делу N А23-571/2013; Постановление ФАС Центрального округа от 23 января 2014 г. по делу N А23-571/2013.

Очевидно, что при формулировании собственных критериев суды учли правила русского языка, однако обошли вниманием недвусмысленные разъяснения Верховного Суда РФ и автономное толкование понятий "утверждение о фактах" и "оценочное суждение" в контексте справедливого баланса интересов свободы выражения мнения и защиты репутации. Тогда как Европейский суд в случаях, когда внутригосударственные власти ищут равновесие между различными интересами в соответствии с критериями, сформулированными в его прецедентной практике, считает себя связанным вескими основаниями для того, чтобы подменить позицию внутригосударственных судов своей точкой зрения <1>.

--------------------------------

<1> См. п. 107 Постановления Большой палаты ЕСПЧ от 7 февраля 2012 г. по делу "Фон Ганновер против Германии (N 2)" [Von Hannover v. Germany (N 2)] (жалобы N 40660/08, 60641/08).

Из толкования ЕСПЧ следует, что последовательное раскрытие понятий "факт" и "оценочное суждение" необходимо и при оценке наличия в оспариваемых высказываниях вопроса общественного значения <1>. В российской практике встречается своеобразное (отличное от автономного наднационального) истолкование как указанных понятий (и основания для их разграничения), так и цели распространения сведений.

--------------------------------

<1> См. п. 30 Постановления ЕСПЧ по делу "Новая газета" и Бородянский против РФ".

Так, Арбитражный суд Уральского округа, оценив оспариваемую фразу, пришел к выводу, что "содержащаяся в начале предложения лексема "непонятно" указывает на принадлежность сообщения вопросительной речи, а соответственно, данное предложение также содержит не утверждение, а оценочное суждение автора, выраженное в форме вопроса, предлагаемого к обсуждению" (выделено мной. - М.Г.) <1>. При такой трактовке понятие "факт" заменяется лексическим термином "утверждение", понятие "оценочное суждение" оценивается как "сообщение вопросительной речи", а вопросом, предлагаемым к общественному обсуждению (в контексте ранее рассмотренной нами "настоятельной общественной потребности", способной оправдать вмешательство в осуществление свободы выражения мнения), становится любая фраза, изложенная в вопросительной форме. Однако, как следует из практики Европейского суда, определение баланса между правом на уважение частной жизни и правом на свободу выражения мнения по общественно значимым вопросам должно производиться с учетом вклада в общественные дебаты, степени известности лица, которое находилось в центре внимания общественности, предмета публикации, предшествующего поведения соответствующего лица, содержания, формы и последствий публикации <2>, а не правил пунктуации или лингвистики.

--------------------------------

<1> Постановление Арбитражного суда Уральского округа от 15 сентября 2014 г. N Ф09-5120/14 по делу N А71-6557/2013.

<2> См.: Постановление Большой палаты ЕСПЧ от 7 февраля 2012 г. по делу "Издательский дом "Аксель Шпрингер АГ" против Германии" [Axel Springer AG v. Germany] (жалоба N 39954/08); Постановление ЕСПЧ от 19 февраля 2015 г. по делу "Эрнст Август фон Ганновер против Германии" [Ernst August von Hannover v. Germany] (жалоба N 53649/09); Постановление Большой палаты ЕСПЧ по делу "Фон Ганновер против Германии (N 2)"; Постановление ЕСПЧ от 11 января 2000 г. по делу "Ньюс ферлагс ГмбХ & Ко. КГ против Австрии" [News Verlags GmbH & Co. KG v. Austria] (жалоба N 31457/96); Постановление ЕСПЧ от 26 февраля 2002 г. по делу "Кроне ферлаг ГмбХ & Ко. КГ против Австрии" [Krone Verlag GmbH & Co KG v. Austria] (жалоба N 34315/96).

Вместе с тем в практике российских судов нередко встречаются и взгляды, с которыми трудно не согласиться: "Свобода мысли и слова не должна являться инструментом нарушения прав других лиц, из чего следует, что выражение другими лицами своего мнения по какому-либо вопросу не является основанием для освобождения от ответственности лица, распространившего эти сведения, в том случае, если при этом был неправомерно нанесен вред защищаемым Конституцией РФ и ГК РФ ценностям - чести, достоинству и деловой репутации гражданина" <1>. Хотя, по всей видимости, проблема нередко проявляется именно в подходах к толкованию понятий, лежащих в основе этого справедливого баланса.

--------------------------------

<1> См. апелляционное определение Новосибирского областного суда от 15 июля 2014 г. по делу N 33-5873/2014.

К СТАТЬЕ 1 ПРОТОКОЛА N 1 К КОНВЕНЦИИ

М.А. РОЖКОВА

ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ПРАВОВЫХ ПОЗИЦИЙ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА

ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА, ВЫТЕКАЮЩИХ ИЗ ТОЛКОВАНИЯ

ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА (НА ПРИМЕРЕ

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ОТЧЕТА "ИНТЕРНЕТ: ПРЕЦЕДЕНТНАЯ ПРАКТИКА

ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА") <*>

--------------------------------

<*> Работа проводилась при финансовой поддержке Министерства образования и науки РФ за счет средств государственного задания на выполнение НИР по проекту N 1865.

Рожкова Марина Александровна.

Доктор юридических наук.

С 1990 по 2003 г. работала сначала в Госарбитраже РСФСР, а после его упразднения - в Высшем Арбитражном Суде РФ. С 2004 по 2014 г. занималась научной и экспертной работой в Институте законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ.

Участвовала в реализации совместного проекта Европейского союза и Высшего Арбитражного Суда РФ "Содействие системе арбитражных судов Российской Федерации" (2003 - 2006 гг.), в подготовке Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации (2008 г.) и Федерального закона "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок".

С 2013 г. - профессор Московского государственного юридического университета им. О.Е. Кутафина (МГЮА). Кроме того, руководитель авторского коллектива и ответственный редактор сборников научно-практических статей серии "Анализ современного права", член редакционного совета журнала "Арбитражная практика" и проекта "Практика Европейского суда по правам человека: комментарии, судебные прецеденты", редакционной коллегии "Журнала Суда по интеллектуальным правам".

Автор более 250 опубликованных работ по проблемам гражданского права и права интеллектуальной собственности, процессуального права, защиты прав человека в Европейском суде по правам человека.

Автор критически анализирует интерпретации правовых положений, сформулированных в практике Европейского суда по правам человека, которые изложены в отчете Отдела исследований ЕСПЧ "Интернет: прецедентная практика Европейского суда по правам человека" (в разделе, посвященном интеллектуальной собственности).

On the Interpretation of Legal Positions of the European Court of Human Rights, Arising Out from Interpretation of the European Convention on Human Rights (the Example of Research Report "Internet: Case Law of the European Court of Human Rights")

M. Rozhkova

The article analyzes the approaches of the European Court of Human Rights to intellectual property protection, which were submitted in the report "Internet: case law of the European Court of Human Rights".

Побудительным мотивом к написанию настоящей статьи, посвященной, как это следует из ее названия, интерпретации правовых позиций ЕСПЧ, послужило ознакомление с исследовательским отчетом "Интернет: прецедентная практика Европейского суда по правам человека" <1>. Содержание этого отчета, а точнее, его разд. IV, получившего наименование "Интернет и интеллектуальная собственность" (далее - раздел IV; см. приложение к настоящей статье), как представляется, очень выпукло иллюстрирует значение точности интерпретации и правильности перевода на другие языки правовых позиций Европейского суда по правам человека.

--------------------------------

<1> На англ. яз.: http://www.echr.coe.int/Documents/Research_report_intemet_ENG.pdf; на фр. яз.: http://www.echr.coe.int/Documents/Research_report_internet_FRA.pdf; на рус. яз.: http://www.echr.coe.int/Documents/Research_report_Internet_RUS.pdf.

Упомянутый отчет, подготовленный Отделом исследований Европейского суда по правам человека (далее - Отдел исследований), равно как и другие подобные исследовательские отчеты <1>, не является официальным разъяснением, а представляет собой результат анализа и обобщения положений, сформулированных в прецедентной практике ЕСПЧ, и не имеет для Суда обязательной силы, на что специально указывается в самом отчете. Вместе с тем такого рода отчеты Отдела исследований, в которых предпринимаются попытки в сжатой форме донести до заинтересованных лиц правовые позиции, сформировавшиеся в прецедентной практике Суда, играют значительную роль для "правопонимания" Конвенции, складывающегося в национальных правовых системах. Более того, исследовательские отчеты способны оказать влияние и на развитие национального права государств-участников. Это, бесспорно, накладывает на Отдел исследований огромную ответственность при подготовке такого рода отчетов.

--------------------------------

<1> См. их на сайте: http://www.echr.coe.int/Pages/home.aspx?p=caselaw/analysis&c=#n13693846752619364551309_pointer.

В ч. "A" раздела IV со ссылкой на Конвенцию об учреждении Всемирной организации интеллектуальной собственности <1> (далее - ВОИС) перечисляются права интеллектуальной собственности, к которым отнесены права на литературные и художественные произведения, исполнение, изобретения, научные открытия, промышленные образцы, торговые знаки, знаки обслуживания, коммерческие обозначения <2> и т.д. При этом абсолютно обоснованно указывается на возникновение у авторов, во-первых, моральных прав (в русскоязычной версии раздела IV - личных неимущественных прав) и, во-вторых, экономических прав, позволяющих получить выгоду от результата интеллектуальных работ (в русскоязычной версии раздела IV - имущественных прав). Такой подход соответствует закрепленной еще во Всеобщей декларации прав человека <3> градации интересов, возникающих на результаты творческой деятельности, на моральные и материальные (см. ст. 27), а также позиции ВОИС, рассматривающей моральные права как права, существующие "помимо исключительных прав экономического характера [выделено мной. - М.Р.] <4>.

--------------------------------

<1> Подписана в Стокгольме 14 июля 1967 г., вступила в силу в 1970 г. ВОИС является межправительственной организацией, которая в 1974 г. стала одним из специализированных учреждений системы ООН. См. текст Конвенции об учреждении ВОИС на англ. яз.: http://www.wipo.int/wipolex/ru/treaties/text.jsp?file_id=283833; на фр. яз.: http://www.wipo.int/wipolex/ru/treaties/text.jsp?file_id=283835; на рус. яз.: http://www.wipo.int/wipolex/ru/treaties/text.jsp?file_id=283837.

<2> В аутентичных текстах этой Конвенции на английском и французском языках в качестве объектов интеллектуальной собственности указаны коммерческие обозначения (англ. commercial names; фр. noms commerciaux), но не фирменные наименования (англ. company names, corporate names; фр. nomination sociale). Вместе с тем в официальном переводе Конвенции об учреждении ВОИС на русский язык содержится ошибка - там упоминаются одновременно и коммерческие обозначения, и фирменные наименования, что послужило еще одним кирпичиком в построении в российском праве неверной системы интеллектуальной собственности, в рамках которой к объектам интеллектуальной собственности отнесены фирменные наименования, которые во всех развитых правопорядках признаются институтами торгового или корпоративного права (см. об этом подробнее: Защита деловой репутации в случаях ее диффамации или неправомерного использования (в сфере коммерческих отношений) / Под общ. ред. М.А. Рожковой. М.: Статут, 2015. С. 189 - 208).

<3> Принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. (http://www.ohchr.org/EN/UDHR/Pages/Language.aspx?LangID=rus).

<4> См., например: WIPO Intellectual Property Handbook: Policy, Law and Use. WIPO 2004, - Reprinted 2008. P. 53.

Вместе с тем раздел IV заслуживает подробного анализа в силу того, что некоторые из содержащихся в нем утверждений вызывают серьезные возражения, а перевод этого раздела на русский язык в силу неправильного использования терминов, к сожалению, препятствует уяснению весьма важных и емких правоположений, сформулированных Европейским судом (что и обусловило приложение этого раздела к настоящей статье).

1. Критически подходя к содержанию раздела IV, сложно согласиться с предложенным в его ч. "A" пониманием моральных (личных неимущественных) прав как прав на обнародование произведения и предоставление разрешения на использование и воспроизведение.

Это обусловлено тем, что под моральными (личными неимущественными) правами принято понимать прежде всего право автора требовать признания авторства и противодействовать любому искажению или несогласованному изменению произведения, которое могло бы затронуть честь и репутацию автора. Тогда как право на использование произведения, а равно любого иного объекта интеллектуальной собственности, а также распоряжение исключительными правами на такой объект (в том числе разрешение на использование, воспроизведение произведения и т.п.) составляют экономическое (имущественное) право, как раз и позволяющее получить выгоду от результата своего творческого труда, на что обоснованно указывалось в начале ч. "A"; это, собственно, и позволяет отграничивать моральные права от экономических.

Вместе с тем нечеткость в разграничении моральных и экономических прав, обнаруженная в ч. "A" раздела IV, привела к тому, что при анализе в ч. "B" раздела IV дела "СК Эдитура Оризонтури СРЛ против Румынии" <1> право на публикацию перевода романа, являющееся правом на использование произведения, т.е. экономическим (имущественным) правом, было по непонятной причине отнесено авторами отчета к моральным (личным неимущественным) правам. И даже то обстоятельство, что Европейский суд в Постановлении по этому делу признал, что отмена окончательного судебного решения, которым признавалась законность публикации перевода романа, привела к ситуации нарушения права заявителя на имущество, гарантированного ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции (см. об этом далее), не повлекло устранения обозначенной ошибки.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 13 мая 2008 г. по делу "СК Эдитура Оризонтури СРЛ против Румынии" [SC Editura Orizonturi SRL v. Romania] (жалоба N 15872/03).

2. Сложно признать удачным и пример, содержащийся в ч. "A" раздела IV. Речь идет об указании на то, что в сфере информационных технологий программное обеспечение (software) является примером интеллектуальной собственности, как и другие результаты (интеллектуальной) деятельности, созданные с помощью компьютера (статья, изображение, звук и т.д.).

Подобное утверждение не является верным. Это обусловлено тем, что компьютерные программы (русскоязычный аналог - программы для ЭВМ <1>) предусматривают правовую охрану только в части исходного кода - как раз ему и предоставляется авторско-правовая охрана как произведению (наряду с упомянутыми статьями, изображениями и т.п.). В то же время software нуждается не в авторско-правовой (предусматривающей охрану формы произведения), а в патентной охране в качестве изобретения (охраняется сущность технического решения).

--------------------------------

<1> В ст. 1261 ГК РФ содержится определение программы для ЭВМ как представленной в объективной форме совокупности данных и команд, предназначенных для функционирования ЭВМ и других компьютерных устройств в целях получения определенного результата, включая подготовительные материалы, полученные в ходе разработки программы для ЭВМ, и порождаемые ею аудиовизуальные отображения.

Проблема в том, что патентоспособность software до сих пор вызывает серьезные дискуссии даже среди специалистов <1>. Кроме того, отказы в предоставлении правовой охраны программному обеспечению (в качестве изобретения) во многих случаях обусловлены также и злоупотреблениями разработчиков программного обеспечения, которые пытаются использовать патенты как способ давления друг на друга. В таких обстоятельствах, например, М. Гоетц, признаваемый пионером индустрии программного обеспечения и "отцом стороннего программного обеспечения" (он получил первый патент на software в 1968 г.), подчеркивает, что в последнее время суды все более и более негативно воспринимают патенты на software, что приводит к лишению программного обеспечения патентной защиты <2>. С учетом этого автор видит особенное значение за известным делом Alice Corp. v. CLS Bank International <3>, в котором Верховный суд США положительно ответил на вопрос, может ли усматриваться изобретательский уровень за software, тем самым закончив многолетний спор о патентоспособности программного обеспечения <4>.

--------------------------------

<1> И это при значительном удельном весе именно компьютерно-значимых изобретений: как свидетельствуют статистические данные, в 2014 г. шесть из 10 изобретений относились именно к указанной сфере.

<2> См.: http://www.ipwatchdog.com/2015/02/06/alice-v-cls-bank-is-a-victory-for-software-patents/id=54489/.

<3> Постановление по данному делу было вынесено Верховным судом США 19 июня 2014 г. См.: http://www.supremecourt.gov/opinions/13pdf/13-298_7lh8.pdf.

<4> Данное дело, как отмечается в литературе, не только поможет разработчикам программного обеспечения эффективно защищать свои права, но и является доводом в пользу проведения патентной реформы.

3. В ч. "B" раздела IV, закрепляющей позицию, согласно которой интеллектуальная собственность подпадает под действие ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции, рассматривается ряд аспектов.

Прежде всего отмечено, что интеллектуальная собственность отнесена к числу имущественных прав (property rights). И здесь необходимо некоторое отступление, ибо неправильная терминология русскоязычного перевода в этой части раздела серьезно искажает изложенные в ней правовые позиции Европейского суда.

Исходя из того что в наименовании и тексте ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции в переводе ее на русский язык было использовано слово "собственность" <1>, отечественные юристы делают вывод о том, что под действие данной статьи подпадает только право собственности. При этом обычно без внимания остается то обстоятельство, что Европейским судом разработана собственная концепция категории "possessions" (упоминаемая в аутентичном тексте ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции на английском языке), о чем Суд неустанно напоминает в постановлениях по делам, в которых рассматриваются вопросы прав на имущество.

--------------------------------

<1> Так, ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции получила название "Protection of property", что переведено как "Защита собственности". При этом перевод абз. 1 выглядит следующим образом: "Каждое физическое или юридическое лицо имеет право на уважение своей собственности. Никто не может быть лишен своего имущества, иначе как в интересах общества и на условиях, предусмотренных законом и общими принципами международного права" (официальный перевод текста Протокола N 1 к Конвенции на русский язык был опубликован в: СЗ РФ. 2001. N 2. Ст. 163).

Упомянутая концепция имущества (а именно так должен переводиться термин "possessions"), разработанная ЕСПЧ, является новаторской - в ней обобщены передовые тенденции, иногда только намечающиеся в национальных правовых системах европейских стран. Следование этой концепции позволяет ЕСПЧ распространять положения ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции на все активы, обладающие экономической ценностью (включая те, которые прямо не признаются объектами гражданских прав в большинстве национальных правовых систем). Именно об этой концепции упоминается, например, в Постановлении Европейского суда по делу "Васильев и Ковтун против России" <1> (перевод О.Л. Ветровой): "Концепция "имущества", отраженная в первом абзаце статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции, имеет автономное значение, которое не ограничивается правом собственности в отношении материальных вещей и не зависит от формальной классификации по национальному законодательству: некоторые иные права и интересы, представляющие собой активы, могут также рассматриваться как "имущественные права" и, следовательно, как "имущество" по смыслу данного положения. В каждом деле необходимо исследовать вопрос о том, был ли заявитель наделен при обстоятельствах дела, взятых в целом, титулом на действительный интерес, защищенный статьей 1 Протокола N 1 к Конвенции" <2>.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 13 декабря 2011 г. по делу "Васильев и Ковтун против России" [Vasilyev and Kovtun v. Russia] (жалоба N 13703/04) // СПС "КонсультантПлюс".

<2> СПС "КонсультантПлюс".

Исходя из данной Европейским судом широкой трактовки понятия "имущество", можно говорить о том, что на сегодняшний день под это понятие подпадают не только материальные объекты, могущие находиться в фактическом владении гражданина или юридического лица (движимое и недвижимое имущество, документарные ценные бумаги, деньги и пр.), но и ряд других объектов. И прежде всего речь идет об объектах, которые отличаются нематериальной природой, исключающей возможность фактического обладания ими и соответственно установления права собственности: это, например, будущие доходы, лицензии и разрешения, объекты интеллектуальной собственности, доменные имена и т.д.

Между тем осуществленная в русскоязычном переводе подмена используемого в английской версии выражения "имущественные права" (property rights) термином "права собственности" извращает содержание этой части отчета <1>. Подобный перевод позволяет сделать вывод о том, что Европейский суд допускает установление права собственности в отношении и товарных знаков, и заявок на регистрацию товарных знаков, и лицензий, и доменных имен и т.п., что с учетом вышесказанного является абсолютно неверным.

--------------------------------

<1> Встречающиеся в переводе выражения наподобие "владелец набора прав собственника" автор настоящей статьи оставляет без комментариев.

Исходя из изложенного и основываясь на выводах, содержащихся в ч. "B" раздела IV, следует подчеркнуть, что право собственности может быть установлено в отношении материального носителя <1>, в котором воплощен объект интеллектуальной собственности. Так, собственноручно написанный автором текст на бумаге (так называемый автограф) является материальным носителем литературного произведения (или его части), чертеж на ватманском листе, сделанный собственноручно изобретателем, - первичным материальным носителем изобретения и т.д. <2>.

--------------------------------

<1> В силу п. 1 ст. 1227 ГК РФ интеллектуальные права (права на интеллектуальную собственность) не зависят от права собственности на материальный носитель (вещь), в котором воплощены соответствующие объекты интеллектуальной собственности. При этом в п. 2 ст. 1227 ГК РФ в качестве общего правила закреплено, что переход права собственности на вещь не влечет переход или предоставление интеллектуальных прав на объект интеллектуальной собственности, выраженный в этой вещи. Это подтверждает то, что отечественный законодатель отграничивает нематериальные объекты (объекты интеллектуальной собственности) от материальных носителей, в которых эти нематериальные объекты воплощены.

<2> Подробнее о материальном носителе см.: Рожкова М.А. О некоторых вопросах оборота исключительных прав и материальных носителей объектов интеллектуальной собственности // Журнал российского права. 2014. N 9. С. 5 - 11.

В то же время в отношении нематериальных объектов следует говорить об имущественных правах, но не о праве собственности, ибо право собственности, по крайней мере в соответствии с российской цивилистической доктриной, допустимо только в отношении материальных вещей.

4. В ч. "A" раздела IV указывается на то, что практика Европейского суда в области интеллектуальной собственности и Интернета достаточно скудна. В ч. "B" этого раздела Отдел исследований счел правильным перечислить ряд дел, давая, где ему представлялось уместным, краткие аннотации состоявшихся решений Суда.

Комментируя перечисленные дела, следует отметить, что в решении по первому из упомянутых в анализируемом разделе дел - делу "Смит Кляйн и компания "Френч лабораториз Лтд." против Нидерландов" <1> был сформулирован вывод о том, что понятие "имущество", закрепленное в ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции, распространяется на патенты. Это наделяет патентообладателя правом защищать свое "имущество" (патентные права), основываясь на положениях ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции. Опираясь на изложенное дело, Европейская комиссия по правам человека в решении по делу "Ленцинг АГ против Соединенного Королевства" <2> распространила выводы о наличии у заинтересованного лица права на имущество и в ситуации отсутствия патента как такового - при подаче заявки на патент. Впрочем, эта позиция впоследствии не нашла поддержки в практике ЕСПЧ, что вытекает из содержания Постановления Большой палаты Европейского суда по известному делу "Компания "Анхойзер-Буш Инк." против Португалии" <3>.

--------------------------------

<1> Решение Европейской комиссии от 4 октября 1990 г. по делу "Смит Кляйн и компания "Френч лабораториз Лтд." против Нидерландов" [Smith Kline and French Laboratories Ltd. v. the Netherlands] (жалоба N 12633/87).

<2> Решение Европейской комиссии от 9 сентября 1998 г. по делу "Ленцинг АГ против Соединенного Королевства" [Lenzing AG v. the United Kingdom] (жалоба N 38817/97).

<3> Постановление Большой палаты ЕСПЧ от 11 января 2007 г. по делу "Компания "Анхойзер-Буш Инк." против Португалии" [Anheuser-Busch Inc. v. Portugal] (жалоба N 73049/01).

Указанное дело "Компания "Анхойзер-Буш Инк." против Португалии" упоминается в ч. "B" раздела IV дважды: как иллюстрирующее имущественные права на товарный знак и имущественные права, возникающие в связи с заявкой на товарный знак. Это можно объяснить следующим.

В рамках данного дела компания-заявитель, являющаяся производителем пива, обжаловала в Европейский суд нарушение ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции, имевшее место в связи с регистрацией ею товарного знака. Обосновывая свою позицию, компания-заявитель указывала на факт признания недействительной регистрации товарного знака "Будвайзер" в отношении производимого ею пива, что стало следствием предшествовавшей этому международной регистрации чешской компанией обозначения "Будвайзер" в качестве наименования места происхождения товара <1>.

--------------------------------

<1> Подробно это дело разбиралось в работе: Афанасьев Д.В. Решение вопросов интеллектуальной собственности в практике Европейского суда по правам человека // Российский ежегодник Европейской конвенции по правам человека = Russian Yearbook of the European Convention on Human Rights. N 1 (2015): Европейская конвенция: новые "старые" права. М.: Статут, 2015. С. 359 - 366.

При первом рассмотрении дела Палата Европейского суда, подчеркнув, что интеллектуальная собственность, безусловно, подпадает под понятие "имущество" по смыслу ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции, указала, что подача заявки на регистрацию товарного знака еще не означает возникновения у заявителя самого этого "имущества". Палата признала, что право на товарный знак ("имущество" по смыслу ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции) появляется у лица, подавшего заявку, только после окончательной регистрации этого товарного знака в соответствии с требованиями национального законодательства. Вследствие этого был сделан вывод о том, что заявитель не обладал правом на "имущество" в значении ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции.

Между тем при рассмотрении данного дела Большой палатой Европейского суда первоначально сформулированная позиция претерпела принципиальные изменения. Согласившись с тем, что регистрация товарного знака становится окончательной в ситуации, когда она не нарушает прав третьих лиц, вследствие чего этот объект интеллектуальной собственности и получает правовую охрану, Большая палата признала, что уже сама подача заявки порождает у заявителя значительное число финансовых прав и интересов (активов). К таким активам могут быть отнесены, например, подписание лицензионного соглашения, предусматривающего выплату вознаграждения, возмездная уступка заявки на регистрацию товарного знака и т.п. С учетом этого Большая палата, не признавая за компанией-заявителем права интеллектуальной собственности (прав на товарный знак), согласилась с тем, что компания в такой ситуации обладает рядом (иных) имущественных прав, которые подпадают под понятие "имущество" по смыслу ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции.

Примечательно, что при рассмотрении дела "Компания "Анхойзер-Буш Инк" против Португалии" Большая палата Европейского суда, выразив сожаление по поводу незначительного числа дел, касающихся интеллектуальной собственности, в самом Постановлении дала обзор этих дел. В частности, было отмечено упомянутое дело "Смит Кляйн и компания "Френч лабораториз Лтд." против Нидерландов". Кроме того, в Постановлении давалась ссылка на дело "Бритиш-Америкэн тобаккоу компани против Нидерландов" <1>, в котором содержался вывод о том, что ст. 1 Протокола N 1 не распространяется на заявку на патент, отклоненную компетентным органом власти, вследствие чего заявитель не может рассматриваться как обладающий правом на "имущество". Также упоминалось, в частности, дело "Иро Балани против Испании" <2>, в котором рассматривался вопрос о нарушении п. 1 ст. 6 Конвенции ("Право на справедливое судебное разбирательство") вследствие того, что Верховный суд Испании не исследовал в качестве основания для обжалования судебного решения несоблюдение правил приоритета.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 20 ноября 1995 г. по делу "Бритиш-Америкэн тобаккоу компани против Нидерландов" [British American Tobacco Ltd. v. the Netherlands] (жалоба N 19589/92).

<2> Постановление ЕСПЧ от 9 декабря 1994 г. по делу "Иро Балани против Испании" [Hiro Balani v. Spain] (жалоба N 18064/91).

Следующее дело, которому было уделено внимание в ч. "B" Раздела IV, - это дело "Компания "Мегадат.ком СРЛ" против Молдовы" <1>, в котором речь шла не об интеллектуальной собственности, а о другом "имуществе" по смыслу ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции - лицензии на оказание услуг интернет-провайдера. Обосновывая свою жалобу в Европейский суд, компания-заявитель указывала, что у нее была необоснованно отозвана лицензия на оказание услуг интернет-провайдера, что в конечном счете привело к ликвидации ее бизнеса (притом что на момент лишения лицензии компания-заявитель являлась крупнейшим в Молдавии провайдером интернет-услуг). По результатам рассмотрения дела Европейский суд пришел к выводу о том, что при отзыве лицензии на оказание услуг интернет-провайдера власти государства-ответчика не применяли добросовестную и последовательную политику, что привело к нарушению права заявителя на "имущество", гарантированное ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 8 апреля 2008 г. по делу "Компания "Мегадат.ком СРЛ" против Молдовы" [Megadat.com SRL v. Moldova] (жалоба N 21151/04).

Заключительным в ряде дел, в которых решались вопросы возникновения (или наличия) имущественных прав, стало дело "Паеффген против Германии" <1>. Рассмотрев это дело, Европейский суд прямо указал на то, что права на использование доменных имен имеют экономическую ценность, и сделал вывод о том, что названные права подпадают под действие ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции. Иными словами, Европейский суд, не относя права на доменное имя к правам интеллектуальной собственности, признал их подпадающими под категорию "имущество" в смысле ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции <2>. Такой вывод представляется полностью соответствующим позиции ВОИС, не относящей доменные имена к объектам интеллектуальной собственности <3>.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 18 сентября 2007 г. по делу "Паеффген против Германии" [Paeffgen GMBH v. Germany] (жалобы N 25379/04, 21688/05, 21722/05 и 21770/5).

<2> О правах на доменное имя подробнее см.: Рожкова М.А. Обладатель прав на доменное имя: характеристика правовых возможностей // Хозяйство и право. 2015. N 12. С. 3 - 16.

<3> Интеллектуальная собственность в Интернете: обзор проблем. Женева, 2002. С. 24.

Резюмируя, следует отметить, что в ч. "B" раздела IV разбираются дела, в которых так или иначе затрагивается вопрос права на имущество. Однако является очевидным, что на рассмотрение Европейского суда (по крайней мере на момент составления анализируемого исследовательского отчета) не передавались дела, в которых бы ставились вопросы одновременно и интеллектуальной собственности, и Интернета.

5. Далее в ч. "B" раздела IV (в подразделе, именуемом в англоязычной версии "Moral rights", а в русскоязычной - "Неимущественные права") авторы разбираемого отчета анонсируют рассмотрение такой составляющей интеллектуальной собственности, как моральные права. Между тем все далее излагаемые дела, которые, как вытекает из указания авторов отчета, призваны проиллюстрировать правовые позиции, сформированные Европейским судом в отношении моральных прав, посвящены вовсе не этому предмету.

Так, не шла речь о моральных правах в упоминавшемся в п. 1 настоящей статьи деле "СК Эдитура Оризонтури СРЛ против Румынии".

Равным образом не были предметом исследования моральные права и в деле "А.Д. против Нидерландов" <1>. Заявителем по этому делу обжаловался перехват корреспонденции, адресованной третьей стороне, как нарушающий право на уважение частной жизни (ст. 8 Конвенции). Кроме того, в жалобе ставился вопрос о нарушении прав интеллектуальной собственности (но не моральных прав) автора писем, т.е. ставился вопрос о нарушении имущественного права (ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции). По итогам разбирательства жалоба была отклонена как явно необоснованная.

--------------------------------

<1> Решение Европейской комиссии от 11 января 1994 г. по делу "А.Д. против Нидерландов" [A.D. v. the Netherlands] (жалоба N 21962/93).

В деле "Эдисьон Плон против Франции" <1> компания-заявитель обратилась в Суд с жалобой на запрет национальных судов на распространение книги, в которой содержалась информация, относящаяся к покойному главе государства и не подлежащая разглашению ввиду врачебной тайны; это, по мнению заявителя, нарушало право на свободу выражения мнения (ст. 10 Конвенции). В качестве одного из аргументов в жалобе указывалось, что полный запрет на распространение книги был обусловлен тем, что удаление ссылок, нарушающих врачебную тайну, лишило бы книгу фундаментальности и исказило бы ее, и это при том, что частичная цензура, согласно Французскому кодексу интеллектуальной собственности, нарушает право автора на неприкосновенность произведения. По результатам рассмотрения дела Европейский суд признал факт нарушения государством-ответчиком права на свободу выражения мнения. Однако, поскольку указание на нарушение моральных прав использовалось компанией-заявителем только в качестве одного из аргументов и не было само по себе предметом обжалования, нет оснований говорить о сформированной по этому поводу позиции Европейского суда.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 18 мая 2004 г. по делу "Эдисьон Плон против Франции" [Editions Plon v. France] (жалоба N 58148/00).

В деле "Акдаш против Турции" <1> обжаловалось уголовное преследование издателя, опубликовавшего перевод на турецкий язык романа Гийома Аполлинера "Одиннадцать тысяч розог", содержащего описания сцен половых сношений с элементами садомазохизма, некрофилии и педофилии. Как и в предыдущем случае, речь шла о нарушении права на свободу выражения мнения (ст. 10 Конвенции). Указав, что данное произведение принадлежит к европейскому литературному наследию, Европейский суд признал факт нарушения прав заявителя на свободу слова. Вопрос моральных прав, составляющих права интеллектуальной собственности, в данном случае не был, да и не мог быть предметом рассмотрения, поскольку моральные права, входящие в состав интеллектуальной собственности, принадлежат автору произведения, а не лицу, использующему это произведение (в данном случае издателю).

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 16 февраля 2010 г. по делу "Акдаш против Турции" [ v. Turkey] (жалоба N 41056/04).

Следующим делом, которое было изложено в ч. "В" раздела IV, стало дело "Пек против Соединенного Королевства" <1>. В этом деле заявитель обжаловал предоставление средствам массовой информации пленок, отснятых с помощью уличных камер видеонаблюдения, следствием чего стало опубликование и распространение его изображения с ножом в руке, что нарушило его право на неприкосновенность частной жизни (ст. 8 Конвенции). Кроме того, заявитель в жалобе указывал на отсутствие эффективных средств правовой защиты в отношении подобных публикаций (ст. 13 Конвенции). Вопросы моральных прав в контексте прав интеллектуальной собственности в данном деле также не поднимались.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 28 января 2003 г. по делу "Пек против Соединенного Королевства" [Peck v. the United Kingdom] (жалоба N 44647/98).

В завершение ч. "B" раздела IV указывалось на рассмотрение Европейским судом дела "К.Ю. против Финляндии" <1>, в котором Суд признал нарушением прав на неприкосновенность частной жизни (ст. 8 Конвенции) непредоставление интернет-провайдером конфиденциальной информации о пользователе услуг коммуникации в сети Интернет, когда речь шла о преследовании несовершеннолетнего со стороны педофилов в сети. Как и в предыдущих случаях, вопрос о моральных правах, составляющих интеллектуальную собственность, здесь не ставился.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 2 декабря 2008 г. по делу "К.Ю. против Финляндии" [K.U. v. Finland] (жалоба N 2872/02).

Таким образом, в подразделе "Moral rights" ч. "B" раздела IV были перечислены дела, предметом которых не выступали моральные (личные неимущественные) права.

6. В ч. "C" раздела IV речь шла о двух делах, которые на момент подготовки анализируемого исследовательского отчета находились на рассмотрении Суда.

Жалоба по одному из них - делу "Акдениз против Турции" <1> была признана неприемлемой в связи с тем, что блокирование нескольких сайтов, послужившее причиной обращения пользователя с жалобой в Европейский суд, было обусловлено размещением на этом сайте произведений с нарушением законодательства об авторских правах (т.е. незаконного контента).

--------------------------------

<1> Решение ЕСПЧ от 11 марта 2014 г. по делу "Акдениз против Турции" [Akdeniz v. Turkey] (жалоба N 20877/10).

В то же время дело "Ахмет Йилдырым против Турции" <1> было рассмотрено Европейским судом по существу. При рассмотрении этого дела Суд установил, что блокирование сайта заявителя, на котором им публиковались собственные научные труды и материалы, в рамках процедуры блокирования всех сайтов, созданных с помощью сервиса Google Sites, является ограничением права заявителя на свободу выражения мнения (ст. 10 Конвенции). При этом Суд указал, что, вынося решение о блокировании Google Sites в качестве предварительной меры, национальный суд исходил из того, что это единственно возможный способ блокирования сайта нарушителя (третьего лица). Между тем названная мера в данном случае не могла рассматриваться в качестве единственно возможной - блокирование доступа ко всем сайтам на Google Sites из-за единственного сайта нарушителя представляет собой ограничение свобод, гарантированных ст. 10 Конвенции.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 18 декабря 2012 г. по делу "Ахмет Йилдырым против Турции" [Ahmet Yildirim v. Turkey] (жалоба N 3111/10).

Подводя итоги, хотелось бы отметить, что при несомненной позитивной роли, которую играют исследовательские отчеты, подготавливаемые Отделом исследований, неточная, а то и неверная интерпретация правовых позиций, сформулированных в прецедентной практике Европейского суда (помноженная на нечеткость перевода), явно не способствует уяснению тех глубоких выводов, которые содержатся в решениях Суда. Это способно оказать серьезное негативное воздействие не только на уяснение положений самой Конвенции, но и на использование правовых позиций ЕСПЧ для целей развития национального законодательства (это особенно важно в отношении законодательства об интеллектуальной собственности, становление которого и так сопряжено с рядом сложностей). В связи со сказанным хотелось бы выразить надежду на более взвешенный подход при изложении тех значимых правовых позиций, которые формируются в практике Европейского суда по правам человека.

Приложение

Интернет: прецедентная практика Европейского суда

по правам человека

(Извлечение)

IV. Интернет и интеллектуальная собственность <1>

--------------------------------

<1> Новейшая информация до 17 января 2011 г.

A. Представление

Целью права интеллектуальной собственности является защита результатов интеллектуального труда независимо от их формы. Конвенция от 14 июля 1967 г., создавшая Всемирную организацию интеллектуальной собственности, перечисляет права, охватываемые понятием интеллектуальной собственности: литературные и художественные произведения, исполнение, изобретения, научные открытия, промышленные образцы, торговые марки, знаки обслуживания, фирменные наименования и т.д. Защищаются не только идеи, но и фактическая форма, в которой они передаются.

Авторы таких работ имеют:

во-первых, личное неимущественное право, означающее, что только автор вправе обнародовать произведение; третья сторона должна получить разрешение на его использование или воспроизведение и т.д.;

во-вторых, имущественное право, дающее ему или ей возможность получать выгоду от работы (путем исполнения, воспроизведения и т.д.).

В сфере информационных технологий программное обеспечение является примером интеллектуальной собственности, как и любое произведение (статьи, изображения, звуки и т.д.), созданное компьютером. Произведение, распространяемое в Интернете, также может в сущности подлежать защите (например, книга).

Прецедентная практика Европейского суда по правам человека в области интеллектуальной собственности и Интернета сравнительно скудна. Тем не менее можно сделать некоторые замечания.

B. Интеллектуальная собственность подпадает

под сферу действия статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции