Лицо тоталитаризма

парламента. Понятно, что на распоряжающееся собствен­ ностью правительство пытаются влиять с многих сторон, но — оно не хозяин. Оно управляет и раслоряжается (пока находится у власти, хорошо или плохо) имуществом, ему не принадлежащим.

В коммунистических странах картина иная. Прави­ тельство управляет и распоряжается национальным до­ стоянием. Новый класс, то есть его исполнительный ор­ ган — партийная олигархия, и ведет себя как собственник, и в действительности таковым является. Ни одно архиреакционное и «архибуржуазное» правительство не может даже мечтать о такой монополии в экономике.

Формальное подобие отношений собственности на За­ паде и Востоке, выраженное в усиленном воздействии государства на экономику, предстает, таким образом, ре­ альными и глубокими различиями, даже противополо­ жностью.

Вероятно, формы собственности и были после первой мировой войны одной из коренных причин конфликтов между Западом и СССР. Тогда монополии играли гораздо более весомую роль и никак не хотели примириться с тем, что часть мира — в конкретном случае Советский Союз — вырвалась из их когтей. Коммунистическая же бюрокра­ тия между тем еще только готовилась стать классом собственников.

Для Советского Союза отношения собственности попрежнему сохраняют важность фактора, учитывающегося при взаимодействии с другими странами. Где мог, СССР

силой насадил свой тип как отношений собственности, так и политических отношений. При этом развитие ограничен­ ных деловых связей с остальным миром не переходило и не могло перейти рамок товарообмена периода нацио­ нальных государств. Это полностью относится и к Юго­ славии в период' ее разрыва с Москвой. Она также не смогла развить ни одну из более полноценных, чем това­ рообмен, форм экономического сотрудничества, хотя внутреннего к тому стремления всегда хватало, а с тече­ нием времени оно становится все более настойчивым. Югославская экономика, таким образом, также приобрела характер замкнутой.

Есть и еще ряд элементов, осложняющих данную кар­ тину и отношения.

Усиление западной тенденции к всемирному единству производства^ (не имея в виду помощь слаборазвитым

странам) практически привело бы к преобладанию одной нации (США) или, в лучшем случае, группы наций.

Сама стихия существующих отношений эксплуатирует и заставляет подчинять развитым странам экономику, а с ней целиком национальную жизнь слаборазвитых госу­ дарств. Подобное развитие событий, однако, вовсе не означает, что последние, если хотят выжить, обороняться должны обязательно политическими мерами, обособле­ нием. Это один путь. Другой — помощь развитых стран. Третьего пути не дано. Правда, не дано пока и второго, то есть помощи: она незначительна.

Реальная разница в доходах американского и, к приме­ ру, индонезийского рабочего сегодня должна быть боль­ шей, чем если сравнивать первого с крупным держателем акций, ведь каждый житель США в среднем в 1940 году получил по крайней мере 1440 долларов, тогда как индо­ незиец — в 58 раз меньше, то есть лишь 27 долларов (по данным ООН).

Неравноправность отношений развитого Запада со слаборазвитыми странами все больше смещается в область экономики. Традиционное политическое го­ сподство губернаторов и местных феодалов уходит в про­ шлое. Ныне, как правило, в подчинении пребывает эконо­ мика неразвитого, но политически самостоятельного государства.

Ни один народ сегодня не может добровольно согла­ ситься на такое подчинение; точно так же ни один не откажется от преимуществ, которые дает ему его более производительный труд.

Требовать от американских или западноевропейских рабочих, не говоря уже о собственниках, чтобы они добро­ вольно отказались от благ, которые дают им высокая техническая оснащенность и производительность труда, столь же бессмысленно, как уверять азиатских бедняков, что они должны быть счастливы, получая за свой труд жалкие гроши.

Взаимопомощь государств, постепенное выравнива­ ние уровня экономического и иного развития народов должны быть плодом насущной необходимости, тогда только они станут и любимым чадом отношений доброй воли.

Насущной необходимостью экономическая помощь уже сделалась. Но лишь частично, в случаях, когда на слаборазвитые страны с их низкой покупательной способ­

ностью и неэффективным производством смотрят как на тормоз, как на обузу для развитых стран. Современное противостояние двух систем является главным препятст­ вием реальному превращению экономической поддержки в необходимость. И не потому лишь, что огромные средства уходят на вооружение и подобные статьи расхо­ дов. Современные отношения выросли в фактор, пре­ пятствующий дальнейшему подъему производства, его стремлению к воссоединению, а тем самым — и к оказа­ нию тем, кто в этом нуждается, экономического содейст­ вия, без которого в конце концов так же неизбежно замед­ лится прогресс самих западных стран.

Материальные и иные различия между высокоразвиты­ ми и слаборазвитыми государствами отразились на их внутренней жизни. Было бы, безусловно, ошибкой рассма­ тривать западную демократию одним лишь отражением солидаризации богатых при грабеже бедных, ибо Запад и до колониальных сверхприбылей достиг уже демократии, хотя и в меньшем, нежели сегодня, объеме. Вместе с тем не может быть никакого сомнения, что теперяшняя западная демократия связана с демократией времен Маркса и Лени­ на только как очередной этап непрерывного процесса. Сходство прежней демократии с нынешней не большее, чем сходство либерального или монополистического ка­ питализма с современным этатизмом.

В своей работе «Вместо страха» британский социалист Бевин отмечал: «Надобно разделять то, чего либерализм стремился достичь, от того, чего он достиг. Его намере­ нием было привести к власти те формы собственности, которые возникли как следствие промышленной револю­ ции. А достиг он того, что народ, невзирая на собствен­ ность, обрел политическую силу...С точки зрения истории парламентская демократия с ее всеобщим правом голоса заключается в растолковывании народу привилегий для богатых силами самого народа. Ареной решения спора служит парламент».

Это замечание Бевина касается Великобритании. Но его можно распространить и на'другие западные страны. Только на них.

Все согласны, что материальные и другие различия между развитыми западными и слаборазвитыми странами не стираются, а растут дальше.

Поэтому на Западе сделались доминирующими эконо­ мические рычаги, ведущие к всемирному воссоединению.

На Востоке, в коммунистическом лагере, таким рыча­ гом по-прежнему главным образом считают политику.

Выяснилось, что СССР способен «воссоединить» толь­ ко то, что присвоит себе. В этот аспект и новый режим также не смог внести никаких существенных изменений. С его точки зрения к угнетенным относятся народы, кото­ рым свою гегемонию навязало иностранное правительст­ во, — любое, кроме советского. Помощь, даже кредитами, советское правительство подчиняет собственным полити­ ческим целям.

Это означает, что советская экономика не достигла еще уровня, который вынудил бы ее стремиться к всемирному воссоединению производства. Ее внутренние противоре­ чия и трудности рождены в основном внутренними же причинами. Самой системе пока по силам существовать в изоляции от внешнего мира. Это стоит бешеных средств, но продолжает быть возможным при широком примене­ нии насилия. Советская экономика все еще не в состоянии «образумить» всемогущих олигархов. Но долго так про­ должаться не может, этому должен прийти конец. И он станет началом конца неограниченного господства поли­ тической бюрократии, нового класса.

Современный коммунизм мог бы поддержать тенден­ цию к всемирному воссоединению, в первую очередь по­ литическими средствами, то есть внутренней демократи­ зацией и большей внешней открытостью. Но он еще очень далек от этого. Способен ли он вообще на что-то подобное?

Какими же видятся современному коммунизму он сам и мир, его окружающий?

Некогда, в монополистический период, марксизм, модифицированный и «развитый» Лениным, достаточно верно обрисовал перед коммунистами и партией больше­ виков картину внутренней и внешней ситуации, в кото­ рой находилась царская Россия и подобные ей страны. Поэтому движение, возглавленное Лениным, могло бо­ роться и победить. При Сталине та же идеология, вновь модифицированная, могла считаться реалистичной, так как приближалась к верному определению места и роли нового государства в мировом порядке. Советское госу­ дарство и новый класс прекрасно разобрались в делах внутренних и внешних, подчиняя себе все, что могли под­ чинить, и в первую очередь международное коммунисти­ ческое движение.

Ныне советским вождям труднее ориентироваться. Они больше не способны адекватно воспринимать реалии сов­ ременного мира. Их видение — это либо мир прошлого, либо нечто, рожденное их собственным воображением, во всяком случае не то, что есть на самом деле.

Коммунистические вожди, цепляющиеся за обветша­ лые догмы, считали, что весь окружающий их мир со временем погрязнет в загнивании, противоречиях и раз­ дорах. Этого не случилось. Запад достиг значительного экономического и духовного прогресса. Он всегда объ­ единялся при малейшем признаке опасности со стороны другой — коммунистической — системы. Колонии стали свободными, но не коммунистическими, освобождение колоний не привело к краху метрополий.

Краха западного капитализма вследствие кризисов и войн также не произошло. Вышинский в 1949 году в ООН от имени советского руководства предрек наступление нового великого кризиса в США и во всем капиталистиче­ ском мире. Вышло наоборот. И не потому, что капитализм хорош или плох, а потому, что такого капитализма, каким представляют его себе советские вожди, больше нет. Со­ ветское руководство до тех пор «не замечало», что Индия, арабские и им подобные страны обрели независимость, пока те не стали (по своим соображениям) поддерживать внешнеполитический курс СССР. Они не понимали и не понимают социал-демократию, измеряя ее аршином, ко­ торым кроили судьбу социал-демократов в «своей зоне». Из факта, что развитие этой зоны пошло не тем путем, который предполагали социал-демократы, они делают вывод, что и на Западе социал-демократия — материя нежизненная, дело «предательское».

То же самое с их оценкой базового противоречия, то есть противоречия между системами, и основополагаю­ щей тенденции к воссоединению производства. И здесь они «плавают», не могут не «плавать».

Соглашаясь рассматривать означенное противоречие как дуэль двух противостоящих общественных систем, они представляют себе все в таком примерно виде: в одной системе (естественно, там, где пребывают они сами) нет классов или идет процесс ликвидации таковых, а собст­ венность принадлежит государству; в другой (чужой, естественно) — бушуют кризисы, классовая борьба, все материальные богатства в руках частников, а правительст­ ва послушно выполняют волю горстки ненасытных моно­

полистов. Показывая себе и другим мир в подобной рас­ краске, они считают, что и современных конфликтов мо­ жно было бы избежать, не установи Запад у себя «таких» отношений.

Вот тут-то собака и зарыта.

Даже если бы отношения на Западе соответствовали тайным мечтам коммунистов, то есть были коммунисти­ ческими, противостояние имело бы прежнюю, а возмо­ жно, даже еще большую остроту. Ибо дело не только в формах собственности, но и в наличии различных проти­ воборствующих тенденций, за которыми стоит современ­ ная техника и жизненные интересы целых наций, причем отдельные группы, классы или партии стремятся один и тот же вопрос решить, исходя каждая из собственных потребностей. Но решить.

Когда советские вожди квалифицируют современные западные правительства как слепое орудие монополий, они грешат против истины так же, как ошиблись бы люди, приняв их систему за бесклассовое общество, где тор­ жествует общественная собственность. Конечно, в полити­ ке Запада за монополиями сохраняется своя — и нема­ лая — роль, но отнюдь не та уже, что перед первой или второй мировой войной. За этой политикой стоит и нечто новое, более существенное, а именно — непреодолимое стремление к воссоединению мира, которое через эта­ тизм, национализацию и государственное регулирование экономики выражается теперь в большей мере, нежели через влияние и действия монополий.

Чем последовательнее класс, партия или вождь душат критику, чем абсолютнее их власть, тем вероятнее и неиз­ бежнее и их обреченность на нереальную, самовлюблен­ ную, претенциозную оценку действительности.

Такое происходит сегодня с коммунистическими вож­ дями. Они больше не хозяева собственных поступков, ныне приказывает живая действительность. Тут для них есть и преимущества: им пришлось сделаться большими, чем когда-либо прежде, практиками. Но и не без минусов, поскольку из поля их зрения выпадает перспектива или то, что можно приблизительно считать перспективой. Не ориентируясь в действительной жизни мира, они от нее в основном либо защищаются, либо сами переходят в сле­ пую атаку. Нежелание расстаться с отжившими догмами толкает их на безрассудные действия, после которых при­ ходит пора «образумиться», чего, кстати, они, хотя и с

немалыми потерями, но всегда благополучно достигают. Вот вам влияние «отточенной» практической жилки. Остается надеяться, что именно этот фактор в конце кон­ цов возобладает. Воспринимая мир реально, коммунисты могут потерпеть поражение. Но и тогда они бы выигра­ ли — как люди, как часть человеческого рода.

В любом случае мир будет меняться, пойдет по из­ бранному пути, на который он уже вступил. Это путь к дальнейшему единению, прогрессу, к свободе. Сила действительности, сила жизни всегда была могуществен­ нее любого насилия, реальнее любой теории.

3.

Несовершенное общ ество

ВВЕДЕНИЕ

эО возникновении книги

та вводная часть была бы не нужна, если бы не необходимость предварительного раскрытия тех полити­ ческих препон, которые мне пришлось преодолеть, пре­ жде чем моя мысль наконец воплотилась в предлагаемые читателю строки.

19 ноября 1956 года, когда только что завершилась работа над рукописью «Нового класса», югославские вла­ сти арестовали меня за выступление и статью в защиту венгерского восстания. Все мои помыслы, воспоминания, надежды еще дышали той жизнью вне тюрьмы, я еще жил ее впечатлениями. И вот пришлось себя обуздать, заста­ вить привыкать к одиночеству, самоотречению, медленной смерти.

Однако и в этом непомерном усилии мысль моя двига­ лась в привычном направлении, крепла и шлифовалась, ■преодолевая сталь и бетон белградского Централа.

«Новый класс» был закончен, и у меня опять появилось (так случалось и прежде) сильное желание писать, в со­ знании возникли новые темы и образы. Творческий импе­ ратив был тем сильнее, чем яснее я отдавал себе отчет в том, что в «Новом классе» я дал лишь критическое описа­ ние общества, созданию которого сам немало способст­ вовал и где теперь принужден жить, но перспективы раз­ вития этого общества и пути выхода из тупика, в котором оно находится, представлены там слишком скупо и неопределенно.

Говоря откровенно, тогда у меня не было ответа на этот