13411

- 11 -

исполнение». Его арестовали и расстреляли по сфальсифицированному в те годы «делу лицеистов». А конкретно — за «военный шпионаж», который выражался в том, что Михаил Шильдер вместе с другим бывшим лицеистом с лета 1924-го года составляли Всемирный статистико-экономический справочник для Госиздата, а также собирали сведения о людях, некогда окончивших лицей.

Истинно написал о доме на Кузнецком, 24, ныне уже не существующем, Лев Разгон: «Здесь было пролито столько слез, что если бы они все сохранялись, потоками сбегали вниз к Неглинке, то дом этот стоял бы на берегу соленого озера».

…А в Ленинграде, в этом стародавнем рассаднике крамолы, то бишь науки, культуры и образования, параллельно велось столь же планомерное уничтожение ее носителей. Я говорю о памятной многим высылке из города родственников и потомков, как сказано в секретной «Докладной записке» Г. Ягоде, «видных представителей бывшей царской аристократии и генералитета». Количество таковых, имевших наглость жить в колыбели пролетарской революции, скрупулезно, до единички, было подсчитано. Цифры эти тут же передали Г. Г. Ягоде.

И — охота началась.

Но напомню сначала о том страстном по тону воззвании от 30 мая 1920 года, в котором «старшие боевые товарищи», т. е. руководители молодой Советской республики, находившейся тогда на грани гибели, призывали (точнее — «настоятельно просили») интеллигенцию «забыть все обиды, кто бы и где их вам ни нанес», и пойти к новой власти на службу, с тем, чтобы, сказано в воззвании, «служить там не за страх,

а за совесть». (Курсив мой.)

Именно на него, поверив властям всей своей чистой и доверчивой душой, отозвались отечественные интеллигенты, действительно презрев обиды и отдав стране свои силы, знания и всю душу.

Оно и понятно. Именно так столетиями воспитана была старая наша корневая интеллигенция, соль соли земли: все — для униженных и оскорбленных, ничего — для себя. Эти почти святые люди и на революцию, заведомо кровавую, шли, как на тяжелую, но неизбежную операцию, исключительно по одной причине: горячей, действенной любви к страждущему человечеству. Они его, это человечество, десятилетиями жалели, они помогали ближним как могли и мечтали не столько даже о революции, сколько о царстве справедливости и свободы. Пусть разрушится старый, бездушный мир; а правда и счастье к нему сами собой приложатся…

А приложилась к нему — тоже само собой — то, что с неизбежностью вытекало из кровавого революционного безумия, из логики развязанного террора: безумие новое, нескончаемое, неотвратимое, как рок. Не без усилий этих добрых, умных и благородных людей властвовать над страной стали люди с менталитетом уголовников, в чьем сознании прежде всего напрочь отсутствовало понятие греха — основной категории христианского сознания.

Для них не существовало ни совести, ни стыда, ни сострадания, ни милосердия, ничего человеческого; а значит, им было все позволено.

Для начала благодарная Россия в лице тогдашней ее «народной власти», а также «человекоорудие дьявола», как назвал Сталина Даниил Андреев, как смогли отблагодарили своих спасителей, учителей и наставников.

Ведь «Обречены по рождению…» — это, в сущности, подлинный плач по убитой, исчезнувшей России — России Чехова, Толстого, Григоровича, Бунина, даже Потапенко, Баранцевича, Ясинского. Это их героев, вместе с их потомками, никогда ни с кем не боровшихся, трогательно-интеллигентных, мягких, слабых (слабых — исключительно в смысле борьбы за собственные права, имущество, какие-нибудь, не дай Господи, посты и привилегии), высылали в лучшем случае в дремучую провинцию

- 12 -

под надзор полуграмотных пьяниц, снимали с работы, исключали из институтов и университетов. А в худшем… Не будем про худшее.

Скажем пока о том, как власть эта умела благодарить.

«…У меня в комнате проживала Ольга Дмитриевна Дефабр, рожденная внучкой поэта Ф. И. Тютчева, племянница Пушкина, родственница Аксакова и Баратынского, — писала Екатерине Павловне сердобольная женщина, приютившая родовитую даму перед ее высылкой из Ленинграда. — 20 января (1935 года. — Е. Щ.) я взяла эту жалкую старушку, пригрела ее, обобрала вшей и промыла нарывы от грязи…» Далее в письме рассказывается, что 67-летняя Ольга Дмитриевна, воскресшая после этого духом, доверчиво отдала государству свой тайный сейф с расписками по вкладам и много зарубежных акций. При этом следователь сообщил ей, что у него имеется на нее донос, так что пусть благодарит власть, что ее тут же не арестовывают. По переданным Ольгой Дефабр бумагам государство получило громадное количество валюты.

Заполучив заветный сейф, ГПУ обыскало ее комнату, арестовало престарелую женщину и выслало в Астрахань, где вовсю свирепствовала малярия и дули пронизывающие ветры.

Коллективный же, обобщенный портрет этой категории населения, как он составляется из этих писем, таков. Отец давно скончался (бросил семью, уехал за границу, не подает о себе вестей). Мать — преклонного возраста, совершенно аполитичная, чаще всего не работает, находясь у сына (дочери) на иждивении. Сам же «обвиняемый» учился в советской школе, искренне разделяет советскую политику (вообще ничего о ней не думает) и занимается исключительно наукой, искусством, техникой, педагогикой и т. п.

И он (она) никак не в состоянии понять, почему должны отвечать за людей, которых никогда не видели и не знали. Неужели народная власть, власть трудящихся, справедливая, долгожданная, чаемая, толкает их, ни в чем не повинных, в категорию «социально опасных», при этом «без преступления, без статьи, без повода?»

«Советская власть, которой я верно и честно служил 18 лет и надеюсь служить столь же верно и преданно и дальше, — писал Александр Николаевич Бартенев, высланный из Ленинграда в Орел, а в 1937-м году расстрелянный, — не может обидеть человека только за то, что он — бывший офицер и безземельный дворянин, тем более что я этого никогда не скрывал…»

«…Чем я виновен, разве лишь в том, что я сын отца-чиновника МВД, — написано Александром Евлампиевым, высланным вместе с женой и 10-летним сыном, — который, к сожалению, не спросил меня, где ему работать, так как меня еще не было на свете». И далее — «испытываемые мною моральные муки — ничто в сравнении с физическими, я ее не вынесу, если не получу правды, то прекращу свою ненужную жизнь, если государство рабочее не верит, значит, ты лишний…»

«Мы в этом (графском титуле. — Е. Щ.) не можем быть виноватыми, тем более, что мы по своей молодости не можем знать старой жизни…» Брат и сестра Татищевы, 20 и 17 лет.

Высланная в Куйбышев престарелая Александра Федоровна Анненкова, из рода которой происходил декабрист Иван Анненков, родственница П. В. Анненкова, переписывавшегося с Н. Огаревым, А. Герценом, издателя первого собрания сочинений Пушкина, с большим достоинством пытается объяснить непонятливому начальству, что, по ее мнению, она не должна отвечать за генеральский чин своего отца, поскольку «каждый человек отвечает за себя».

Да если бы оно так, если бы воцарившися в России режим и впрямь смотрел на человека как на личность, а не как на винтик, продукт, каплю в море и пр. и пр. — в чем был бы смысл откровенно карательной послереволюционной политики? Неужели

- 13 -

кто-то из этих людей всерьез думал, что может что-то объяснить властям, в чем-то их убедить? Кому нужен был жалкий лепет этих бывших?

Аони, бывшие, но про то еще не знающие, по-прежнему расточали тепло, доброту и душевность.

Вот пожилая Александра Васильевна Липченко просит дать ей возможность ухаживать за больным одиноким стариком, своим бывшим мужем, — ведь сейчас он «ест один только хлеб, и то в ограниченном количестве», поскольку стоит он целых 15 рублей, ему не по средствам. Некто Виктор Эдуардович Ганнекен в 1935-м году хлопочет за свою гражданскую жену, вместе со старой матерью высланную в казахский город Атбасар, а заодно и за ее бывшего мужа — с тем чтобы все они имели возможность работать и лечиться в Ленинграде.

Наивные, до святости простодушные люди, — они и с жизнью, скорее всего, расставались, веря, что все происходящее есть недоразумение, любимая родина им за злосчастное их происхождение «не мстит» и что они просто плохо объяснили своим следователям, что к чему…

«В своем происхождении я невиновна», — снова и снова пытается пробиться сквозь жуткую эту стену Анна Николаевна Андросова, сельская учительница, высланная из Ленинграда вместе с тремя детьми, вдова земского врача, умершего от брюшного тифа «при исполнении служебных обязанностей».

Акто — виновен?

«Если нельзя нам работать, — пишет К. М. Басаргина в 1931-м году, — то пусть расстреляют, но так изводить, издеваться нельзя в советской стране (выделено мною.

— Е. Щ.). Помогите скорее, во имя правды, справедливости в советской земле».

Еще бы: родина наша — оплот справедливости, надежда всего прогрессивного человечества… Неужели даже они, эти умные, честные люди, в это верили? Или — искали в бесконечном своем отчаянии хоть что-то, за что можно уцепиться, хоть камушек какой-то, хоть соломинку…

«Нельзя допустить мысли, — писал Александр Александрович Никифоров, высланный в том же проклятом 35-м году в Уфу, — чтобы Правительство СССР имело в виду проводить в жизнь осуществление бесклассового общества путем физического уничтожения так называемых «бывших» людей».

Так значит он, Александр Александрович, догадался? Или — боялся признаться даже себе самому… Или — думал, что от черта можно откреститься, что вот сейчас, сию минуту, он напишет, зафиксирует на бумаге жуткие эти слова — и наваждение исчезнет, как сон?

Ничего этого мы не знаем. И не узнаем никогда.

Мы знаем только, что с особым тщением, особым адским удовольствием расправлялась власть с теми, кто и до революции помогал народу, как мог. Кто просвещал его, как Михаил Михайлович Новиков, выпускник Гейдельбергского университета, профессор естественных и философских наук, отправленный в лагерь в 1918-м году за участие в просветительской комиссии Государственной думы. Кто, «желая быть полезным народу», шел в земские учительницы — как Полина Леопольдовна Прево, которую неоднократно арестовывали начиная с 1925-го года. Кто помогал безземельным крестьянам получать казенную землю, вопреки столыпинскому закону об отрубах, а заодно и искоренял провокации — как Владимир Федорович Джунковский, расстрелянный 26 февраля 1938-го года на Бутовском полигоне. Кто, заботясь о крестьянах, писал нелицеприятную правду об их положении в Курской губернии, как Ипполит Антонович Вернер, статистик, книгу которого за революционное содержание сожгло еще старое Земское Собрание. Кто работал — как Александра Федоровна Анненкова — в Убежище для девочек-проституток («в царское

- 14 -

время детская проституция была очень широко распространена», объясняет в письме автор). Кто активно — слишком активно — помогал советской власти в деле помощи голодающим, как Екатерина Дмитриевна Кускова-Прокопович, неоднократно арестовывавшаяся в начале 20-х годов, но успевшая уехать за границу.

Недаром, анализируя эту мертвенность, распространяемую большевизмом, эту всепоглощающую атмосферу убийства всего живого и человеческого, что только есть в подлунном мире, Г. П. Федотов понял: большевизм — это не просто преступное богоборческое учение, натравливающее людей друг на друга и всегда приучающее искать виноватого вне себя; это что-то «небытийственное», это сам «дух небытия».

«В этой демонической игре, — добавлял к этой мысли Федотова Ф. Степун, — в этом страшном революционно-метафизическом актерстве разлагается лицо человека…»

…Анна Васильевна Тимирева, гражданская жена адмирала Колчака, многолетняя скиталица по тюрьмам, лагерям и ссылкам (к тому же потерявшая сына, расстрелянного в 1937-м году на Бутовском полигоне), посвятила Екатерине Павловне воспоминания, исполненные в духе глубочайшей благодарности и любви.

«Всегда, встречаясь с ней, я не переставала изумляться: как, пережив такую долгую, сложную жизнь, сталкиваясь со столькими людьми, всякими, — как она сумела до глубокой старости сохранить абсолютную чистоту души и воображения, такую веру в человека и сердце, полное любви. И полное отсутствие сентиментальности и ханжества…

Я не знала человека, который бы так ценил малейшее к себе внимание и совершенно забывал, сколько он делал для других».

«Кто не пережил страшного это времени, — продолжила мемуаристка, — тот не поймет, чем был для многих и многих ее (Екатерины Павловны Пешковой. — Е. Щ.) труд. Что значило для людей, от которых шарахались друзья и знакомые, если в семье у них был арестованный, прийти к ней, услышать ее голос.

… Она вообще не помнила, чтó она делала для людей, — написано там же, — ей это было так естественно, как дышать».

На ее похоронах, рассказала Анна Васильевна, голос из огромной толпы пришедших ее проводить произнес:

«Спасибо, Екатерина Павловна, от многих тысяч заключенных, которым Вы утирали слезы».

Как преступно забывать о злодействе отстраненной, но все еще не убитой коммунистической власти, — так непозволительно забывать и о тех, кто противопоставлял бесконечной ее жестокости тепло, милосердие и жалость.