270220

Речь пойдѐт об Антигоне – героине статьи из «Или – или»

«Отражение антично трагического в современно трагическом».

Выбор сделан не случайно: С. Кьеркегор считает, что именно женская природа позволяет лучше выявить различие в между современным и античным пониманием категории «трагическое».

Для выявления этого различия С. Кьеркегором меняется в сюжете лишь одно: о тайне Эдипа знает только Антигона. Теперь различие бросается в глаза. В греческой трагедии Антигона не занята несчастной судьбой своего отца: «Она живѐт беззаботно, как любая другая греческая девушка, лишь хор оплакивает еѐ, что она должна умереть такой юной, что она должна умереть, не изведав всех радостей жизни».

Жизнь современной Антигоны развѐртывается не так, как у греческой Антигоны, движение направлено вовнутрь, а не вовне: «Она не принадлежит миру, в котором она живѐт, еѐ настоящая жизнь разворачивается в тайне. Антигона горда своей тайной, горда тем, что она избрана спасти славу и достоинство потомков Эдипа; и

когда благодарный народ восхваляет Эдипа, то она чувствует своѐ значение, и глубже и глубже еѐ тайна погружается в еѐ душу, так глубоко, что ни один живущий не сможет еѐ достичь»

Греческая Антигона являет своѐ страдание, никакая тайна не сопровождает еѐ существование в отличие от современной Антигоны.: «истинно греческое соответствует глубоко человеческой потребности: другие должны испытать, что он пережил. Это желание не знает рефлектирующей боли». В этом смысле античная героиня соответствует этической форме человеческого бытия, в категориях кьеркегоровской философии, так как она объясняет мотивы своего поступка. Современная же Антигона принадлежит к эстетической

форме, ей свойственна демоническая замкнутость: она одинока в своѐм страдании.

Страдание греческой Антигоны – страдание идущее извне, это воля богов, а потому оно объективизировано, не несѐт в себе рефлексии. Еѐ страдание – физическое страдание. Страдание современной Антигоны – страдание «изнутри», это субъективное страдание, уже рефлексивное по своей сути. Рефлексия приносит с собой страх, то, чего лишена греческая Антигона, кроме того,

страдания современной Антигоны – это психологические страдания.

Тайна становится частью еѐ самой, что не может быть в греческой трагедии, невозможность открыть еѐ кому-либо, даже любимому ещѐ более усиливает еѐ страдания. И только смерть может прервать эти страдания: «Еѐ боль усилена еѐ любовью,

симпатическим состраданием любимого. Только в смерти она может найти покой, еѐ жизнь так освящена страданием.… Только в мгновение смерти она может признаться, как глубоко она любит, она может принадлежать ему в то мгновение, когда уже не принадлежит ему».

На примере Антигоны можно также показать, как один и тот же образ в зависимости от того, к какой форме человеческого бытия принадлежит автор, может получать различные интерпретации: В

данном примере мы имеем эстетический и этический варианты Антигоны. Но возможен и религиозная трактовка, уже в греческой трагедии акцент делается на том, что Антигона следует воле богов, в

то время как Креонт нарушает божественные законы, за что и наказывается безумием.

Любой вызов, брошенный такой личности, она принимает и решает в соответствии со своим характером, он определяет стратегию ответа на вызов. Если вызов оказывается сильнее такой

Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»

личности, то он ломает еѐ. Трагической является для такой личности и реализация той идеи, которая она себя посвятила: дальнейшая жизнь теряет смысл, душу заполняет чувство опустошения, она живѐт воспоминанием – случай, который С. Кьеркегор рассматривает в «Несчастнейшем».

С. Кьеркегор даѐт положительный ответ, по его мнению,

переход возможен именно благодаря открытости человека миру и способности к изменению, что является свойством множественной субъективности.

Не случайно, критикуя мнение классических психоаналитиков, считающих, что формирование человека заканчивает к пяти – шести годам, Э. Фромм в «Анатомии человеческой деструктивности» справедливо указывает, что человек является развивающейся системой в течение всей жизни.

В шесть лет, по Э. Фромму, у ребѐнка появляются более устойчивые приметы личности, но «это не значит, что она утрачивает способность к изменениям, тем более что в жизни ребѐнка появляются новые обстоятельства, которые вызывают новые способы реагирования»4. Таким образом, формирование человека не заканчивается, причѐм оно может быть продолжено в самых различных направлениях.

Сам Э. Фромм связывает возможность развития с влиянием извне, но не менее значимым мы считает и желание, идущее

«изнутри», от самого человека.

Важной для нас является и следующая мысль Э. Фромма: «Человек приносит в мир некий набор параметров (выделено нами), достаточных для его развития, но внутри данной системы

4 Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., «Издательство АСТ», 2004, стр. 511.

Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»

координат характер может развиваться в самых разных направлениях»5. Дело в том, что фразой «набор параметров» Э.

Фромм приблизился к метафоре, которая описывает сущность человека: «человек – это сеть», метафора, которая соответствует множественной субъективности.

В этой связи интерес представляют работы Р. Брайдотти, в

которых она рассматривает понятие «номадической субъективности»: «Patterns of Dissonance: a Study of Women in contemporary philosophy», «Nomadic Subjects: Embodiment and sexual Difference in contemporary feminist Theory» и т.д.

Как и Ю. Кристева и Ж. Делѐз, Р. Брайдотти считает, что основной характеристикой субъективности является феномен желания. Это по своей сути мультиплицированное, множественное,

неструктурированное желание, не сводимое к заданной структурной схеме. Соответственно, номадическая субъективность не имеет жѐсткой структуры, она не принимает ограничительных границ одной фиксированной идентичности. Для неѐ характерна позиция транзиции (нахождение вне места). При этом Р. Брайдотти подчѐркивает, что жить в транзиции не означает невозможность или неспособность создания устойчивой идентичности, номадическая субъективность подразумевает отказ принимать любой тип идентичности как постоянный.

На наш взгляд, Р. Брайдотти, говоря о номадической субъективности, указывает на свойство множественной субъективности: способность к изменению собственной структуры по мере необходимости. Отвечая на вызов, подобная личность в состоянии менять стратегию своего поведения. Она будет искать адекватный ответ до тех пор, пока не найдет его. При

5 Там же, стр. 511.

необходимости она сформирует в себе те качества, которые в ней отсутствовали изначально или задействует качества, ранее не имевшие в ней никакого применения.

Человек, которому свойственна множественная субъективность, как правило, менее предсказуем, чем человек,

представляющий собой одномерную или устойчивую структуру:

невозможно просчитать, какая стратегия ответа будет выбрана первым, что гораздо легче сделать в отношении второго типа человека.

Почему же эффект множественной субъективности чаще всего ускользает от нашего взгляда? Так уж устроена жизнь человека, что хотя он по сути своей является открытой развивающейся системой,

то есть имеет возможность как для изменения, так и возможность выбора одного из нескольких альтернативных сценариев собственного существования, но в действительности в течение своей жизни может реализовать только один из них, все остальные же сценарии отбрасываются в момент выбора.

А далее реализованный сценарий при взгляде со стороны часто и кажется единственно возможным, так как он предстает перед взором стороннего наблюдателя выстроенным в чѐткую линию и целостным, особенно в том случае, если человек смог в какой-то степени реализовать свой творческий потенциал в течение жизни и получить признание в той области, в которой он работал, со стороны современников или потомков.

Кажется, что для данного человека другой вариант жизни и невозможен: это приводит к тому, например, что в Пушкине видят только поэта, Суворове – только полководца и т.д., тем самым,

игнорируя тот факт, что талантливый человек, как правило,

Ответ на этот вопрос даѐт С. Кьеркегор, обратившийся к данной проблеме, и ответ утвердительный. Обратимся к предисловию в «Или – или», где С. Кьеркегор высказывает

«предположение», что обе части написаны одним человеком, а не эстетом А и этиком В: «От продолжительной работы с бумагами на меня, как просветление, снизошла мыль, что может открыть их с новой стороны: а не продукт ли они одного и того же человека? Я

знаю, что всѐ, напротив, вызывает возражение, чтобы человек мог сочинить обе части: это было бы неисторично, неправдоподобно….

Всѐ же я не мог отказаться от своей идеи. У меня перед глазами стоит человек, который просмотрел и обдумал оба движения в своей жизни (выделено нами)».

К последней фразе стоило бы добавить: «…и воплотил их в произведении»; в этом случае альтернативные сценарии человеческого бытия становятся предметом дискуссии, а литература

– одним из способов реализации альтернативных вариантов,

которые по каким-либо причинам не были реализованы в действительности.

Если какой-либо факт или действие было пережито,

осмыслено, стало достоянием жизненного опыта, то неважно, был ли этот факт или это событие в действительности или это возможный ход событий, в этом случае действительное и возможное имеют равное значение. Именно поэтому в «Дневнике обольстителя», одной из глав «Или – или», не указано, было ли всѐ,

что описывается, в действительности или это лишь бред, фантазия автора.

Множественная субъективность связана с возможностью изменения сознания в процессе творчества, игры или каким-либо иным способом, в результате которого сознание вырывается за грань

Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»

естественного, обыденного и оказывается в иной, отличной от обыденной, реальности. Вновь возникает дуализм сознания, о

котором мы говорили ранее.

В этом смысле пушкинский «Поэт» представляет собой блестящий пример, как поэт меняется в момент творчества, когда его устами говорит божество:

Пока не требует поэта

Ксвященной жертве Аполлон,

Взаботах суетного света

Он малодушно посвящѐн;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

и меж детей ничтожных мира,

быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснѐтся,

Душа поэта встрепенѐтся,

Как пробудившийся орѐл.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы7

7 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10 т. т3. Стихотворения 1827-1836. - Ленинград: Наука, 1977. - с.23.