Вопросы и предложения для самопроверки

1. Фантасмагорическое начало в «Песочном человеке» Э. Гоф-мана.

2. Мотив куклы-автомата в творчестве Э. Гофмана. Раскройте образ куклы-автомата на примере анализа одной из новелл Э. Гофмана.

●●●

Силы добра и зла в сказке э. Гофмана «Крошка Цахес»

История Цахеса – иллюстрация борьбы добра и зла, которая идет на земном и космическом уровнях. В «Крошке Цахесе» (1819) с самого начала, на земном уровне, звучит тема золота, ко-торое поманит человека, а потом жестоко, коварно обманет, и че-ловек лишится всего, что он имел прежде. Когда муж крестьянки Лизы нашел в земле золотые монеты, они с женой возомнили, что все их беды закончатся. «А что вышло? Деньги украли воры, дом и овин сгорели дотла, хлеба в поле градом побило, и – дабы мера нашего горя была исполнена – Бог наказал нас этим крохотным оборотнем, что родила я на стыд и посмешище всей деревне» [12. С. 427], – жалуется Лиза.

В следующий раз золото вновь сыграло злую, жестокую шутку, когда фея, пожалев безобразного Цахеса, подарила ему три волшебных золотых волоска, благодаря которым уродец обрел магическую способность влиять на людей, и те начинают «превозносить его как умнейшего, ученейшего и наикрасивейшего» [12. С. 464] среди присутствующих. Цахеса защищают чары феи, ее доброта, и «пасынок природы», полное духовное ничтожество, становится министром, ломает судьбы честным и благородным людям. «Добро», посланное из волшебного мира на землю, оборачивается злом.

В главе девятой мать уже мертвого Цахеса получает от князя несколько золотых монет за ее необыкновенно вкусный лук. Князь обещает, что впредь только Лиза будет поставлять лук для княжеских завтраков. Золото не сделало Лизу богачкой, хотя и избавило ее от нужды. Мать ненавидела Цахеса за уродство, с радостью отказалась от него, а потом мечтала сделать из мертвого сына чучело «на вечное вспоминовение» [12. С. 518]. Полученные Лизой «добро» и «счастье» страшные: она никогда не забудет, что золото связано со смертью сына, и будет получать удовольствие от доставшихся таким путем денег.

Цахес – страшный, безобразно отталкивающий урод. У него «голова глубоко ушла в плечи, на месте спины торчал нарост, похожий на тыкву, а сразу от груди шли ножки, тонкие, как прутья орешника, так что весь он напоминал раздвоенную редьку. Незоркий глаз не различал бы лица, но, вглядевшись попристальнее, можно было приметить нос, длинный и острый, выдававшийся из-под черных спутанных волос, да маленькие черные искрящиеся глазенки, – что вместе с морщинистыми, старческими чертами лица, казалось, обличало маленького альрауна» [12. С. 428]. Это первый и последний исчерпывающий портрет Цахеса; при дальнейшем описании внешности Цахеса появляются отдельные детали его облика – нелепые, омерзительные и страшные («паучьи ножки» и «паучьи ручки», «синие губы» и др.), по которым можно представить – как в кошмарном сне – всю безобразную фигурку этого «ведьменыша», «окаянного и злого уродца», «злонравного и зловещего карлика», «крошечного чудовища», который напоминал «диковинный обрубок корявого дерева», майского жучка, редьку, «насаженное на вилку яблоко, на котором вырезана диковинная рожица». Цахеса называют «злой тварью», «диковинным карапузом», «проклятым оборотнем», «неуклюжим уродом», «чертовым отродьем».

Цахес совершает «мерзкие бесчинства». Глаголы, которые характеризуют манеру поведения Цахеса, принадлежат к сфере разговорного языка и грубых просторечий: «проклятый выродок» вместо ответа сипит, квакает и несет околесицу, «мурлыкает и мяучит, словно кошка», «непристойно корячится», «с урчанием копошится», барахтается, упирается, норовит укусить то за палец, то за нос, прегадко ворчит, перекувыркивается и со стоном барахтается в песке, артачится, отбрыкивается, взъерепенивается, неуклюже ковыляет, чавкает от жадности, отвратительно скалит зубы, ухмыляется, царапается, беснуется, дрыгает и дубасит ножонками, «выделывает диковинные прыжки». Цахес чихал, фыркал, жмурился, вытягивая ножки, пронзительно пищал, хрипел, мерзким голосом гнусавил и бормотал что-то сквозь зубы, испускал пронзительный кошачий визг, свистел. По ходу повествования Цахесу даются разные эпитеты: он обезьяна, овощ, редиска, расщепленная снизу, мальчик-с-пальчик и др. Все это «попытки закрепить трудноуловимое, тень, фикцию, призрак» [4. С. 461]. В облике и поведении Цахеса нет ничего человеческого, это злобное дикое животное. Когда Бальтазар по совету Проспера Альпануса вырвал и сжег дар феи, все увидели истинное лицо карлика, «маленького разряженного павиана», «несуразного выродка», осмеяли и оттолкнули его.

Цахесу помогла фея Розабельверде, вынужденная стать канонисой фон Розеншен после того, как князь Пафнутий стал насильственно внедрять «просвещение», приказал волшебных гусей и лебедей фей пустить на жаркое, крылатых коней приручить и сделать полезными бескрылыми тварями, наложить арест на имущество волшебных фей, а их самих, как бродяг, увести под конвоем и спровадить на родину, в маленькую страну Джиннистан. Фею Розабельверде было «решено оставить в стране, чему она, хотя и против воли, повиновалась» [12. С. 439], но внутренне не смирилась с тем, как жестоко обошлись со всеми феями. Ее лицо стало производить «какое-то странное, почти зловещее впечатление, что следовало приписать необычной, странной складке между бровей, относительно чего толком неизвестно, дозволительно ли канонисам носить на челе нечто подобное; но при том часто в ее взоре, преимущественно в ту пору, когда цветут розы и стоит ясная погода, светилась такая приветливость и благоволение, что каждый чувствовал себя во власти сладостного и непреодолимого очарования» [12. C. 432], порой можно было даже «устрашиться ее дивной красоты» [12. C. 432].

Будучи в опале, фея Розабельверде продолжает творить чудеса, «корректирует» отсутствие гармонии в природе: она втыкает в землю иссохший, колючий прутик – на нем в изобилии начинают произрастать великолепные тысячелепестковые розы. Во время уединенных прогулок «в лесу фройляйн громко беседует с какими-то чудесными голосами, верно, исходившими из деревьев, кустов, родников и ручьев» [12. С. 433]; в лесной чаще «вокруг нее порхали и ласкались к ней редкостные, невиданные в этой стране птицы с пестрыми, сверкающими перьями и, казалось, весело щебеча и распевая, поведывали ей различные забавные истории, от чего она радостно смеялась» [12. С. 433].

О фее шла молва, которая «представляла истинное существо фройляйн в свете весьма двусмысленном» [12. C. 434]. По словам тетушки Анны, от чихания фройляйн по всей деревне скисало моло-ко; когда фройляйн, улыбаясь, погрозила пальцем пареньку, кото-рый исподтишка лакомился жареным картофелем, рот воришки «остался разинутым, словно в нем застряла горячая жареная кар-тофелина, и с той поры он принужден был носить широкополую шляпу, а то дождь лил бы бедняге прямо в глотку» [12. С. 434]. Крестьяне верили, что фройляйн умеет заговаривать огонь и воду, вызывать бурю и град, насылать колотун, в полночь носится по воздуху на помеле, а впереди нее летит огромный жук с синим пламенем между рогов. Атрибуты феи Розабельверде – огромный жук и синее пламя – изымают ее из контекста обычной деревенской колдуньи и вселяют в крестьян дополнительный неизъяснимый трепет.

В душе фон Розеншен заложено и добро, и зло; зло вторично и выступает как ответная реакция на человеческую ограниченность, жестокость и несправедливость. «Три волоска, полученные от феи Розабельверде, – это ее месть и насмешка, это же ее доброта» [4. С. 461], желание устранить допущенное природой несовершенство. Фея пожалела бедную крестьянку и взяла под покровительство ее сына-калеку, и все безобразное, исходящее от него, стало приписываться кому-нибудь другому, и наоборот: людям кажется, что все приятное и замечательное, что совершает другой человек, идет от Цахеса. Если кто-то в присутствии Цахеса прочитает стихи, все убеждены, что это заслуга Циннобера (так зовут Цахеса в доме Моша Терпина). Если же Циннобер мерзко замяукает или споткнется, виновным в этом оказывается кто-то из гостей. Дар феи наделяет Цахеса мнимыми качествами, и тот производит впечатление талантливого поэта, скрипача, затмевает изысканного принца, становится министром, которого князь отмечает специально для него изготовленным орденом. «Добро» феи оборачивается и против нее самой: Цахес дерзит не только князю, но и фее, высокомерно ведет себя с ней, раздраженно обрывает ее просьбу быть благоразумным: «разума у меня довольно, тебе не надобно твердить мне это так часто» [12. С. 485], – высокомерно заявляет он.

Во время пребывания Цахеса при дворе возвышается физическое и моральное ничтожество, происходит «надругательство над разумом и естеством» [4. С. 462], торжествует несправедливость, которая возникает по воле случая и обретает силу закона. Достойные испытывают обиду, незаслуженный позор, терпят крах в карьере или любви. У Бальтазара Цахес переманивает невесту, Пульхер из-за Цахеса теряет диплом и должность, от Цахеса страдает все государство: столица княжества стала напоминать большой сумасшедший дом. Чары Цахеса похожи на массовый гипноз. Все, кроме Бальтазара, признают первенство Циннобера. Содеянное феей добро превращается в неиссякаемый источ- ник зла.

Испугавшись бушующей толпы, Цахес ищет укрытия в ночном горшке, где он умирает, как констатирует врач, «от боязни умереть». Фея осознала свою роковую ошибку и признает, что Цахес стал жертвой незаслуженного головокружительного успеха: «Если бы ты не поднялся из ничтожества и остался малень- ким неотесанным пентюхом, ты б избежал постыдной смерти» [12. С. 518–519], – говорит она. Исход судьбы Цахеса комически безобразен. При этом справедливость не восстанавливается. Неограниченная власть порождает массовый психоз. Слуги и князь, глядя на его мерзкий труп, скорбят, что отечество лишилось луч-шей своей опоры.

Уже в первой главе мать Цахеса понимает, что в ее жизнь вмешался «враждебный рок». Лиза называет своего сына «карой небесной». Тема рока, враждебных страшных сил, идущих из космоса и преследующих человека, неоднократно звучит в сказке. В главе четвертой Бальтазар говорит: «Верно только, что какая-то темная тайна, какие-то злые чары нарушили мою жизнь, но я слом-лю эти чары, даже если мне придется погибнуть!» [12. С. 463]. Но герой не может противостоять року. От злых чар рока Бальтазара спасает маг и чародей Проспер Альпанус, благодаря которому восстанавливается справедливость. В главе пятой Бальтазар обе-щает: «Скоро я порву эти колдовские путы, скоро я истреблю злодея» [12. С. 474] – и тут же сообщает, что встреченный им незнакомец сокрушит злую силу Циннобера. В главе седьмой Бальтазар, убежав в самую чащу леса, громко сетует: «Злосчастный рок! Я побежден темными силами, губительно вторгшимися в мою жизнь! Безумец, я возлагал надежды на Проспера Альпануса. <…> Предательский Проспер! Что сделал я тебе, что ты столь жестоко меня дурачишь?» [12. С. 498].

Проспер Альпанус составляет гороскоп Цахеса. Высшая сила предначертала и возвеличивание ничтожества, и его постыдное разоблачение. И только ознакомившись с гороскопом, фея вынуждена была уступить высшей силе и перестать защищать Цахеса. Маги и феи, посланные в земной мир высшей космической силой, всесильны лишь в земном измерении. Жизнью людей, магов и фей руководит всеодухотворяющий космос. Чтобы победить Цахеса, надо выйти в великую всеобъемлющую природу, которая поправляет ошибки, дефетишизирует «нарочитый» мир. Фея и чародей Проспер Альпанус – два доверенных лица, посланных природой в человеческое общество. Фея действует и ворожит по соображениям частного порядка. «Проспер Альпанус как бы берет на себя защиту всеобщих интересов – он хочет освободить от Цахеса и его воздействия Бальтазара, Кандиду, все государство Керпес, снять с него колдовство» [4. С. 463]. Альпанус вызывает на сцену первозданный хаос, призванный все пересоздать. «Проспер Альпанус играет подстановками, заменами элементов, передвижками, как бы непрестанным репетированием обновления <…>. Через Проспера Альпануса заговорила природа, а вместе с нею – творящая жизнь» [4. С. 464].

Необычен и сказочен мир Проспера Альпануса. Его карета «была подобна открытой раковине из сверкающего хрусталя, два больших колеса, казалось, были сделаны из того же вещества. Когда они вращались, возникали дивные звуки стеклянной гармоники, которую друзья заслышали издалека. Два белоснежных единорога в золотой упряжи везли карету; на месте кучера восседал серебристый китайский фазан, зажав в клюве золотые вожжи. На запятках поместился преогромный золотой жук, который помахивал мерцающими крыльями и, казалось, навевал прохладу на удивительного человека, сидевшего в раковине. Поравнявшись с друзьями, он приветливо им кивнул. В тот же миг из сверкающего набалдашника большой трости, что он держал в руке, вырвался луч и упал на Бальтазара, который в тот же миг почувствовал глубоко в груди жгучий укол, содрогнулся, и глухое «ах» слетело с его уст» [12. С. 470]. В саду Проспера Альпануса привратниками служат две огромные лягушки с блестящими человеческими глазами; эти лягушки превращаются в старух и старикашек. Привратник в доме Альпануса – «высокая, похожая на страуса золотисто-желтая птица» [12. С. 470]. Волшебная трость помогает Просперу увидеть истинную суть тайного и тщательно скрываемого: «Проспер Альпанус, объятый странным предчувствием, взял трость и устремил на незнакомку искрящиеся лучи своего набалдашника. И вот как будто молнии с легким потрескиванием засверкали вокруг дамы, и она явилась в белом прозрачном одеянии, блестящие стрекозьи крылья были у нее за плечами, белые и красные розы заплетены в волосах. «Эге-ге!» – прошептал Проспер, спрятав трость под шлафрок, и тотчас дама предстала в прежнем своем виде» [12. С. 490].

Вещи в присутствии Проспера Альпануса и феи ведут себя как живые. Как ни старался Проспер налить кофе, заколдованные феей «чашки оставались пустыми, хотя кофе лился из кофейника» [12. С. 491]. Когда же Проспер просит фею налить кофе, из кофейника не выливается ни капли, но все чашки наполняются, и кофе течет через край прямо на стол, на платье канонисы, после чего кофейник бесследно исчезает. У студента Фабиана в наказание за его насмешки над Проспером укорачиваются сами по себе рукава сюртука. Из табакерки выползает превосходно сшитый черный фрак тончайшего сукна, который снимает магические чары с других заколдованных фраков безобразно съеживаться или непомерно удлиняться на фигуре Фабиана. Вещи в мире Э. Гофмана одушевлены, трансформируются, взаимопереходят друг в друга. Битва Проспера и феи (глава шестая) – это поединок природных сил. Повсюду Проспера окружает некая пражизнь, которая проснулась в разных существах, вещах и готова все опять начать сначала. Проспер по своим ученым фолиантам наводит справку, кто же такой Цахес-Циннобер. В книгах искусно сделанные гравюры с изображением уродцев оживают, «наидиковиннейшие преуродливые человечки с глупейшими харями, какие только можно себе вообразить», вылезают из книжного листа и жалобно пищат и визжат, преуморительно скачут, чирикают, пока доктор не схватит их за голову и не втиснет назад в книгу. «Проспер Альпанус как бы коснулся в книгах того, что было до книг, какой-то одушевленной или полуодушевленной материей, только потом застывшей в качестве раскрашенных и нераскрашенных гравюр» [4. С. 464]. Фантастическое перенесено в человеческий мир, выглядит как проявление сил, не подвластных социуму, становится неким общим знаменателем, уравнивающим реальное с идеальным и помогающим восстановить справед-ливость.

Проспер Альпанус явился на Землю из животворящего космоса, где живет маг Лотос и где принцесса Бальзамина «пробудилась от сна и в сладостных звуках Чарта-Бхады» [12. С. 502] простирает к нему «томящиеся руки». На Полярной звезде живет министр Юхи и радостно кивает Альпанусу. В конце сказки Проспера Альпануса призвал Лотос; Проспер «сел в карету и стал подниматься все выше и выше над полыхающими радугами, пока наконец не сверкнул в небесной выси маленькой звездочкой, скрывшейся в облаках» [12. С. 526]. Творящие жизнь силы покидают землю.

В мире Э. Гофмана реальные приметы времени существуют рядом с фантастическим вымыслом, романтическим гротеском и социальным началом. В «Крошке Цахесе» в первый и последний раз изображается народное восстание, когда народ, желая сменить неугодного министра, врывается в его покои. В отличие от конкретной и короткой цели мятежа, в деяниях Проспера «содержатся намеки на более решительное преобразование человека и вещей, к нему относящихся» [4. С. 465]. Альпанус сначала только испытывает свою власть, а потом водворяет порядок вещей навсегда. Социальное начало – восстание народа – несопоставимо и по своим масштабам, и по результатам с преобразующей стихией всемирной жизни.

Источник власти Циннобера объясняется не только различными проявлениями волшебных сил, но и властью денег (Цахесу принадлежит все золото, которое чеканят на монетном дворе), а также людским безумием. Сатирическому осмеянию в «Крошке Цахесе» подвергнута вся система государства, где людей ценят не по их истинным качествам, награды раздают не по заслугам.

Действие происходит в условной, отделенной от внешнего мира стране, которая одновременно является проекцией Германии, о чем свидетельствуют сам факт «микрокняжества», немецкие имена большинства героев, съестные припасы (пумперникель, рейнвейн, лейпцигские жаворонки и данцигская водка). Фея Розабельверде становится канонисой с калькированной на немецкий язык фамилией – Розеншен. Э. Гофман сознательно подчеркивает современность происходящего, дает полемически заостренные приметы своего времени. Он издевается не над Цахесом, а над средой, которая способствовала процветанию ничтожества. Современная Гофману Германия, ее общественно-политическая жизнь приобретает гротескные черты, деформируется и все же остается Германией второго десятилетия ХIХ века. Многие проблемы Германии в сказке Гофмана приобретают остросатирическое звучание.

Царству ученых-бездельников, химерических самодержцев, пустоголовых вельмож Э. Гофман противопоставляет романтического мечтателя и фантазера Бальтазара, единственного, кто видит уродство княжеского министра. Но романтический герой оказывается уязвимым в силу ряда причин.

Кандиду, возлюбленную Бальтазара, Э. Гофман характеризует весьма иронически: «Это была высокая, стройная, легкая в движениях девушка, воплощенная грация и приветливость, в особенности когда ее окружало оживленное общество; при стольких прелестях ей охотно прощали то обстоятельство, что ее ручки и ножки могли бы, пожалуй, быть и поменьше и поизящней. Притом Кандида прочла гетевского «Вильгельма Мейстера», стихотворения Шиллера и «Волшебное кольцо» Фуке и успела позабыть почти все, о чем там говорилось; весьма сносно играла на фортепьянах и даже иногда подпевала; танцевала новейшие гавоты и французские кадрили и почерком, весьма разборчивым и тонким, записывала белье, назначенное в стирку. <…> можно было не одобрить ее грубоватый голос, то, что она слишком туго затягивалась, слишком долго радовалась новой шляпке и съедала за чаем слишком много пирожного. <…> Она покатывалась со сме-ху от всего, что ее смешило; она никогда не вздыхала, разве только непогода помешает задуманной прогулке или, невзирая на все предосторожности, на новую шаль сядет пятно» [12. С. 454–455].

Друг Бальтазара, Фабиан, понимает, что Кандида не пара поэтически настроенному и восторженному Бальтазару, и пророчески предупреждает его [12. C. 453–454].

Кандида смогла стать женой Бальтазара только потому, что фея «Розабельверде подарила прелестной невесте сверкающее ожерелье, магическое действие которого проявлялось в том, что она уже никогда не могла быть раздосадована какой-то безделицей, дурно завязанным бантом, плохо удавшейся прической, пятном на белье или чем-то подобным» [12. С. 525]. Магические силы не только не изменили обыкновенную мещаночку Кандиду, но и посмеялись над романтическим героем, который оказался достоин жены с прозаической душой.

Бальтазару (в отличие от Ансельма) закрыт вход в Атлантиду. В подарок на свадьбу он получает квинтэссенцию материальных благ – сельский дом с садом, где произрастает все, что необходимо для домашнего обихода: чудеснейшие плоды, отменная капуста, всякие добротные вкусные овощи. Проспер обещает Бальтазару, что у его жены всегда будет первый салат, первая спаржа, горшки никогда не будут перекипать, ни одно блюдо не подгорит, ковры и чехлы будут защищены от пятен, посуда не будет биться, во время стирки «на большом лугу позади дома будет стоять ясная погода, хотя бы повсюду шел дождь, гремел гром и сверкали молнии» [12. С. 502]. Такой подарок, призванный помочь сохранить поэтический настрой души, должен быть оскорбителен для романтического героя: царство духа, вобравшее в себя материю, оказывается на порядок ниже и напоминает идеал немецких филистеров.

Повествователь отделяет себя от главного героя. В речи Бальтазара романтический стиль утрирован и даже пародирован, в то время как речь автора более спокойна и проста.

Таким образом, в «Крошке Цахесе» Бальтазар не может победить зло, защитить себя и возлюбленную, обрести «родство душ» с Кандидой, что является, в определенной степени, поражением и дискредитацией романтического героя.

Часть персонажей «Крошки Цахеса» построена по принципам оперы-буфф и комедии масок (сцена разоблачения Циннобера в доме Моша Терпина). «Крошка Цахес» может быть прочитан как танец гротескных, пестрых марионеток. На ряде персонажей, в первую очередь на самом Цахесе, лежит печать поэтики театра марионеток (снимается серьезность игрушечных фигур, жестов и поступков, возникают преувеличенные до комической патетики сцены, появляется нарочитая элементарность в изображении внутренней жизни персонажей). Крошка Цахес – марионетка, находящаяся под властью «странного таинственного дара» феи, причем этот дар не всегда действует в пользу уродца: в главе седьмой в княжеском зоологическом кабинете иностранцы принимают Циннобера за обезьянку и предлагают ему сладости. Сцена оплакивания Циннобера князем и его семью камергерами построена по законам театра марионеток, печаль персонажей чисто внешняя, речи патетичны и полубезумны. Пародийные рассуждения лейб-медика о причинах смерти Циннобера основаны на метафоризации медицинских терминов, выдумывании «медицинских неологизмов», употреблении комически многозначных слов. Характерные для кукольного театра приемы Э. Гофман наполняет глубоким социально-критическим содержанием.