§ 4. Политизация общностей в современном социуме: контуры модели

Историко-философская ретроспектива обратила наше внимание на тенденцию к углубленной, опосредованной, комплексной детерминации признаков социальных общностей. Проведенный выше анализ убеждает в том, что природа самих социальных общностей является гетерогенной и разноуровневой. В то же время разные пласты социальных общностей взаимопроникают и активно взаимодействуют друг с другом, что создает возможность возникновения новых, разнородных по своей природе, специфических по формам деятельности и сознания общностей. Уже одно это — о новых политических тенденциях мы здесь не говорим — предполагает изменение взаимоотношений социальных общностей и политики.

Существо современной модели политизации социальных общностей может быть осмыслено лишь с учетом комплекса многообразных изменений, охвативших как самого человека, социальную структуру и систему социальных функций, так и политический механизм управления обществом. В этой связи обратимся к позиции одного из видных социальных теоретиков Запада Н. Лумана, фиксирующей некоторые существенные стороны современных социально-политических процессов. По сравнению с обществами с ярко выраженной иерархической организацией, в которых, по мнению Н. Лумана, «всякая артикуляция смысла и хороших форм общественной жизни есть феномен, свойственный высшим слоям»¹²¹, что делает в принципе невозможной какую бы то ни было конкуренцию репрезентаций, в современном социуме дело обстоит принципиально иным образом. «В нынешнем обществе, — пишет Н. Луман, — с переходом к общественной дифференциации, изначально ориентированной на функции, от возможности бесконкурентной репрезентации общества в обществе приходится отказаться. Ни одна из функциональных систем не может востребовать для себя эту позицию <позицию господствующего центра>; каждая изготовляет свое собственное описание общества с точки зрения того, что именно ее функция имеет в нем примат»¹²². Поскольку теряется монополия на артикуляцию интересов от имени всего общества, то есть одна социальная общность не может говорить от имени социального целого, то меняется и сам процесс политизации. «Реконструкция понятия репрезентации, — отмечает Н. Луман, — как понятия специфическиполитического является следствием этого, и она означает, что организация репрезентации еще возможна лишь в ограниченной специфической функцией перспективе политической системы»¹²³. Однако в рамках этой системы появляются новые (альтернативные) социальные движения, которые «содержат возможность радикальной критики общества, далеко превосходящей то, что мог видеть и на что мог осмелиться Маркс»: этот радикализм состоит «в критике функциональной дифференциации»¹²⁴. Парадоксальность позиции новых социальных движений заключается как раз в том, что «их «антипубличность» живет активным обменом с «буржуазной» публикой, через противоположность к которой она рассчитывает обрести четкие очертания»¹²⁵.

Таким образом, именно в плоскости социально-политического взаимодействия обнаруживаются как потенциал общества модерна, так и его внутренняя ограниченность. От структурирующей политизации «асимметричных», в терминологии Н. Лумана, социальных систем функционально дифференцированное общество движется через социально-политическую конкуренцию артикулирующей политизации к новому состоянию социальной целостности. Показательно, что в диалектике своего самоотрицания социальная система не может при всем радикализме политических субъектов разорвать естественную ткань социальной преемственности. Модель отношений социальных движений и власти формируется и в обществе, поскольку сохраняется функциональная дифференциация, и вне его, поскольку средой политизации является «вихрь функциональных замен, всегда уже продуманных, испытанных и либо подтвержденных, либо отклоненных»¹²⁶.

Как из жесткой системы функционально разделенного общества вырастает ее собственное отрицание? Ответ на этот вопрос возможен лишь при одном допущении: внутренние механизмы свободной от политического вмешательства самоорганизации субъектов гражданского общества обеспечивают не только выполнение этими субъектами (группами интересов, социальными общностями) своих непосредственных функций, но и оптимальную адаптацию социальной целостности к новым условиям. Одним из способов этой адаптации является способность гражданского общества к переструктурированию, к смене оснований, по которым осуществляется функциональная дифференциация. В процессе этого происходит описанное нами наложение проблем и противоречий, так что вокруг новых, как правило, экзистенциальных, в широком смысле, проблем (окружающая среда, здоровье, безопасность...) формируется общность людей, продолжающих одновременно оставаться членами традиционных экономических, профессиональных, культурных общностей.

Функциональная природа новых общностей проявляется в активной, социально значимой самодеятельности их членов. Таким образом, если в случае артикулирующей политизации в самой общности доминировала установка на ожидание удовлетворения политическими институтами артикулируемых интересов, то ныне члены социальных движений сами вносят вклад в достижение артикулируемых целей, требуя лишь гарантий невмешательства со стороны государства, а также создания определенных политических условий для своей деятельности. «Цель новых социальных движений, — пишет П. Козловски, — в первую очередь, не завоевание политико-экономической власти, а охрана определенных форм и образа жизни, сохранение культурной идентичности и обеспечение пространств свободы (выделено нами. — А. С.) для альтернативных образов жизни»¹²⁷. Вместе с тем, поскольку наряду с новыми социальными движениями сохраняется прежнее функциональное деление общества и присущая ему конкурентная политическая репрезентация, задача политических институтов состоит в координации социально-политической активности различных общностей и их объединений. В отличие от политической практики государственного невмешательства в частную жизнь в духе доктрины классического либерализма, новая политика не сводится к формально юридическому размежеванию локальных пространств свободы. Она предполагает также комплекс мер, стимулирующих спонтанную общественную активность и дополняющую ее централизованными государственными усилиями. Тем самым осуществляется координация действий государства, негосударственных политических образований и неполитических, но в то же время общественно значимых акций. Конечной целью этой политической координации выступает не столько стабилизация изменяющихся функций социальных подсистем, сколько нормализация воспроизводства жизни общества во всем ее многообразии.

Сходная ситуация отмечается исследователями и в сфере трудовых отношений. Раскрывая суть новой политики решения проблем занятости, П. Розанваллон подчеркивает, что «люди борются вовсе не за то, чтобы государство всеобщего благосостояния, действуя в патерналистском духе, обеспечивало их жильем, одеждой, питанием, а прежде всего за то, чтобы иметь право жить собственным трудом, получая благодаря этому не только доход, но и признание своей социальной значимости»¹²⁸. Государство, следовательно, не может отказаться от обеспечения реализации права на труд, равно как и от «попыток замены пассивного вспомосуществования таким видом социального обеспечения, при котором пособие за бездеятельность хотя бы частично могло трансформироваться в вознаграждение за деятельность»¹²⁹. Политика и здесь должна ныне создавать пространство деятельности, причем с ориентацией не на узко понятые групповые и сугубо материальные цели, а широкую социокультурную значимость процесса труда. Это, впрочем, не означает, что возрождаются отношения средневекового политического патроната, поскольку власть не покушается на экономическую свободу, не претендует на регламентацию текущей хозяйственной жизни, сохраняет автономию частного в его отношениях с публичным. Возврат к модели структурирующей политизации становится невозможным, поскольку можно лишь изменить конфигурацию пространства свободы гражданского общества, а не ликвидировать само это пространство, восстановив доминирование социальной иерархии.

Современная модель политизации социальных общностей — как в рамках прежней, так и в условиях новой их функциональной дифференциации — представляет собой отношения координирующей политизации. Главная ее особенность состоит в одновременном сохранении как пространства свободного развития самих общностей, так и основ социального порядка, стабильного функционирования органов политической власти и управления различными общественными процессами.

Взаимная автономия субъектов коммуникации придает ей характер диалога: политизация общностей, стремящаяся сохранить в политическом многозвучии голос каждой группы, означает одновременно «социализацию» политики, попытку ее укоренения в разных платах и видах социальной почвы. Это встречное движение признается — причем не только формально юридически — субъектами необходимым моментом их взаимодействия, обретает в их сознании объективные основания. Статусы властвующих и подвластных при этом не устраняются, но абсолютность в их истолковании и реализации исчезает. Становление такого рода взаимодействия социальных общностей и политики во всем богатстве его качественной специфики, что, как мы уже показали, фиксируется исследователями в проблематике новых социальных движений, а также в стремлении переформулировать социальный вопрос индустриального общества, имеет под собой более глубокие основания.

Прежде всего, к ним следует отнести формирование новой модели взаимодействия человека и политики — модели ассоциированной индивидуальности, предполагающей, во-первых, свободное вступление индивида в политические ассоциации различного типа, и такой же свободный выход из них, а во-вторых, поддержание оптимального соответствия между обеспечением свободы и автономии личности и сохранением социальной солидарности в обществе. Человек включается в политику не в силу одних лишь онтологических характеристик (он принадлежит к тому или иному этносу, классу, корпорации), а лишь по мере возникновения проблем, требующих, с его точки зрения, собственного политического участия. И хотя содержание самих проблем изменяется, сам принцип политизации продолжает действовать: различные общности представлены в новых социальных движениях именно в той мере, в какой индивиды, их составляющие, заинтересованы в решении комплекса социальных проблем, конституирующих движение. Указывая на специфику такой политизации, Л. Г. Ионин пишет: «... политическая жизнь — любые блоки и коалиции — приобретает «пунктирную» форму, основываясь на темах и ситуациях, а не на квазионтологической привязке к объективным классовым положениям»¹³⁰.

Точность характеристики особенностей современной политической жизни в первой части данного суждения соседствует в то же время со схематичным пониманием ее социальной обусловленности во второй его части. Проблемный характер политизации означает не что иное как ситуацию «сверхдетерминации», когда одно противоречие доминирует в комплексе иных социальных противоречий. Вот почему справедливое замечание Н. Лумана о новых социальных движениях: «Тематически они шире <антикапиталистической направленности>, а потому и мотивация их гетерогенна (из-за чего и оказываются все время бесплодными многочисленные усилия понять эти движения как единство)»¹³¹, — как представляется, может быть отнесено ко всей современной политической жизни. Проблемная ориентация политической жизни не исключает привязки к объективным параметрам социальной структуры. Мотивация объективных классовых положений сразу же обнаружится, хотя далеко не всегда станет доминирующей, как только мы рассмотрим любой политический блок или коалицию в динамике действия. Именно здесь различное понимание проблем, послуживших мотивом политической мобилизации, обнаруживается как разногласия по вопросу о промежуточных целях и средствах их достижения. Их выбор прямо или косвенно затрагивает экономические интересы и положение различных социальных общностей и потому не может не проявиться в той или иной форме. Временный характер политических блоков и коалиций и, в частности, организационная аморфность альтернативных движений не в последнюю очередь обусловлены скрытым влиянием объективных социальных положений.

На специфику политизации индивида и социальных общностей накладывает отпечаток и феномен маргинализации как многогранное социокультурное явление. Социальная аномия как одно из следствий маргинализации и ее крайняя форма — социальная анархия — придают проблемному характеру политизации предельную заостренность, выражающуюся подчас в политическом экстремизме. Политизация как отдельного индивида, так и маргинализованной массы выступает составной частью комплексной стратегии оздоровления социума, которая призвана интегрировать маргиналов в устойчивые социальные общности, ввести индивидов в русло общепризнанных способов социального взаимодействия. Но сегодня это невозможно сделать, не стимулируя разнообразные формы активной деятельности самих людей. «Краеугольным камнем любой борьбы против маргинализации, — отмечает П. Розанваллон, — должна стать модель социальной интеграции через работу, — учитывая, что стремление к солидарности порождается не просто принадлежностью к социальной общности. Более глубинным является принцип взаимной полезности»¹³². Однако одной лишь индивидуальной активности недостаточно, поскольку интеграция в социальную общность предполагает принятие индивидом тех институтов (обособленных комплексов социальных действий), которые формируются самой общностью, «обеспечивают, по мнению П. Бергера, процедуры упорядочения поведения людей и побуждают их идти проторенными путями, которые общество считает желательными»¹³³. Индивидуальная активность дополняется активностью коллективного субъекта, поддерживающего с учетом тех или иных конкретных особенностей алгоритмы поведения и корректирующего личные адаптивные усилия.

Выполняя подобную работу по «конструированию» институтов, социальные общности нуждаются в поддержке политики, которая облегчает их отбор, совершенствование, закрепление. С другой стороны, в демократическом обществе сеть социальных институтов является условием создания политических организаций и формирования целей политики, то есть той почвой, укоренение в которой придает политической власти подлинную легитимность. Таким образом, не навязывание общностям социальных институтов, способных, по мнению политиков, осчастливить большинство, не высокомерное безразличие к естественно развертывающимся процессам социализации маргинальных слоев, а именно координация социально-политической активности общностей, стимулирование желательных и сдерживание социально опасных институциональных установлений представляет собой наиболее оптимальную политическую стратегию в современном чрезвычайно подвижном и противоречивом обществе. Институциональная направленность координирующей политизации может быть представлена как основная стратегия в разрешении выявляющихся в обществе проблем.

Важной особенностью координирующей политизации выступает то, что она принимает форму не только вертикальной (властвующие — подвластные), но и горизонтальной коммуникации. Тенденция к ее усилению проявляется не только вклассовом сотрудничестве, но и в диалоге различных церквей и конфессий, регионов и органов местного самоуправления различных территорий, профессиональных организаций, культурных обществ. Такой диалог как отражение накопленного субъектами социально-политического опыта становится возможным не в силу ликвидации социального неравенства или социальной иерархии, а в силу взаимного признания субъектами друг друга в качестве равных по другим, нежели экономическим или властно-политическим, основаниям. Мировоззренческий, культурный, экономический плюрализм обретает в таком диалоге реальное воплощение, позволяя перейти к обсуждению и решению проблем, объединяющих разные по положению общности рамками единого цивилизационного бытия. Приобретая устойчивый характер, такое взаимодействие создает большие возможности для оптимизации разнообразных интересов, снятия социальной напряженности, становления новых институциональных установлений. Тем самым достигается координация действий социальных общностей в вопросах, имеющих макросоциальное значение.

Усиление горизонтальной политической коммуникации сказывается на целях, формах и содержании вертикального политического взаимодействия, подобно тому, как становление коммунального и муниципального самоуправления меняет взаимоотношения местной и центральной власти. Проблемное поле вертикальной политизации меняет свою конфигурацию, отражая не только социальную природу общностей, цели и установки политических субъектов, но и момент горизонтальной координации политических усилий. Это повышает требования к культуре политического действия. Непосредственный политический контакт различных общностей повышает также роль неформальных, культурой детерминированных механизмов согласования социальных позиций. Мы уже показали, что механизм задания признаков социальных общностей становится все более опосредованным и многогранным. Данная тенденция делает все более ощутимым влияние на общности современного социума разнородных культурных факторов: глубинной детерминации традиций, содержательного воздействия символов и ценностей, преходящего, но не менее значимого давления стиля. Мы показали также, что даже относительно устойчивыеформационные общности могут деформироваться под этим влиянием. Все это позволяет, на наш взгляд, предположить, что с переходом к посткапиталистическому обществу доминирующая роль формационных общностей сменится доминированием общностей социокультурного типа. Вместе с тем модель координирующей политизации, присущая современным обществам переходного типа, может быть с полным правом названа моделью культурно-ориентированной политизации.

Сформулированные нами тезисы о трех типах социальных общностей и последовательной смене трех основных моделей их политизации позволяют прояснить некоторые стороны социально-политического взаимодействия в современном российском обществе. Мы не входим в обсуждение вопроса о том, какова была социальная структура советского общества, какая модель — классовая, стратификационная или их синтез — является оптимальной для ее характеристики. Укажем только на тот факт, что многочисленные деформации этой структуры возникли в процессе политизации различных социальных общностей, а точнее, вследствие безудержной экспансии политики (прежде всего государства и правящей партии) в социальную жизнь общества. Во первых, «политический конструктивизм» серьезно трансформировал классовое деление общества. Поскольку, как отмечает В. А. Лепехин, «ключевым фактором социального самочувствия человека являлось не юридически и институционально закрепленное владение собственностью... а фактическая, административно-политически закрепленная возможность распоряжения ею»¹³⁴, постольку формационные общности обнаруживались в неявном виде. Номенклатура еще не конституировалась как класс собственников, рабочие уже перестали продавать свою рабочую силу, колхозное крестьянство фактически утратило статус мелких собственников, но не приобрело качеств наемных рабочих. Во-вторых, проводимое властью «социалистическое» обновление природы трудящихся классов и интеллигенции в сочетании с политически организованными, но, по сути неконтролируемыми процессами миграции, привели к широкомасштабной маргинализации населения: старые общности были разрушены, новые не созданы. В-третьих, практика более или менее тотального политического контроля привела к тому, что советское общество, в отличие от «естественно» структурирующегося рыночного, было иерархически стратифицировано, прежде всего, по отношению к власти.

По мере исчерпания потенциала реальных экономических преобразований — то есть по мере формирования административно-государственной системы руководства экономикой — власть все больше превращает апелляцию к классовым общностям в пропагандистский ритуал. На смену этому приходит активная манипуляция общностями цивилизационного типа: выращивается система отраслевых и профессиональных корпораций, льготы и привилегии получают некоторые территориальные и поселенческие общности. Совпадение этой смены акцентов с развертыванием НТР создавало видимость инноваций в социальной политике. В критические моменты советской и постсоветской истории — 1941—1943; 1990—1991; 1993; 1995; 1998 гг. — власть, а позднее и ее политические противники открыто взывали к сознанию населением своей социокультурной (этнической, религиозной) общности и пытались целенаправленно использовать эти факторы. В целом в социально-политическом взаимодействии в советский и постсоветский период доминировала модель структурирующей политизации.

Государственный патернализм в разных идеологических упаковках был господствующим типом отношений политики и общества. Вместе с тем в посттоталитарный период 60—80 годов сложилась специфически советская форма артикулирующей политизации: сформировалась традиция отраслевого, территориального и даже профессионального лоббизма, существующая и ныне. Своеобразным, хотя и гротесково-карикатурным по форме, воплощением идеи координирующей политизации стала практика, прежде сугубо внутриаппаратных, а теперь публично политических, интриг, «игр», манипуляций. Именно эта тенденция построения отношений возобладала в среде политических партий, движений, блоков, быстро возникших в условиях политического плюрализма. Сочетание нескольких моделей отражает социоструктурную и культурную гетерогенность советского и российского общества: наряду с традиционной и индустриальной мы можем встретить в нем фрагменты постиндустриальной социальной среды; маргинализация «индустриального» типа дополняется маргинализацией общества, переходящего к современной информационной стадии развития.

Сохранение этой гетерогенности, на наш взгляд, представляет собой важнейшую особенность социально-политических процессов в современной России. Начавшиеся во второй половине 80-х годов преобразования лишь перевели многие социальные процессы из латентного состояния в открытое, резче обозначили гетерогенность общества. Трудно согласиться с Л. Г. Иониным, полагающим, что в результате этих преобразований Россия «естественным образом перешла в характерное для современных западных стран «постклассовое» состояние»¹³⁵. Такая точка зрения преувеличивает роль и степень зрелости социальных структур посткапиталистического типа, не замечая преобладания в обществе социальных общностей иной природы. В то же самое время вряд ли можно безоговорочно принять позицию В. Г. Федотовой, согласно которой в российском обществе вообще не формируются и не артикулируются интересы, а слабость или деградация важнейших социальных институтов ведет лишь к усилению анархии¹³⁶. Вместо типичных для демократического общества групп интересов у нас формируются и артикулируются при активном участии соответствующих институтов корпоративные и клановые интересы, причем не только легальные, но и теневые, криминальные. В обоих отмеченных нами случаях гетерогенность российского социума выпадает из поля зрения, в то время как только с учетом этого фактора можно ответить на фундаментальный вопрос социально-политической жизни России: как способствовать формированию в стране гражданского общества. С позиции обсуждаемых нами проблем политизации социальных общностей поиск ответа на данный вопрос означает нахождение оптимального способа становления механизма саморегулирования и самоорганизации социальных общностей, что возможно лишь при осознании их различной природы.

Важность решения этой задачи обусловлена тем, что длительное отсутствие эффективно функционирующих социальных институтов превращает индивидуальную адаптацию в стихию, в торжество анархии, из которого есть два одинаково опасных для современного общества выхода. Первый из них заключается в реставрации авторитаризма, что в условиях российскойполитической культуры неминуемо примет крайне жесткие формы, исключающие любое развитие. Второй, вероятность которого не следует недооценивать, означает тотальную криминализацию общества. Известный американский социолог, всесторонне изучивший мафиозный юг Италии, Р. Патнэм резонно предупреждает: «Там, где отсутствуют нормы и сети гражданской активности, будущее коллективного действия выглядит мрачно... Без норм взаимопомощи, без сетей ассоциативности и гражданской ответственности — аморальная семейственность, клиентелизм, беззаконие, неэффективная власть и экономический застой окажутся более вероятным исходом, чем действительная демократизация и развитие экономики. Будущим Москвы может оказаться Палермо»¹³⁷. Таким образом, современная социальная трансформация базируется на разрешении противоречия: анархия — гражданская самоорганизация, политический аспект которого выражается в противостоянии криминальной автократии и демократии. При всей важности коллизии модерна и постмодерна, классовых (объективно обусловленных) и постклассовых (субъективно стилистических) структур их политический аспект не столь существенен для современного российского социума. Стилистическая ориентация общностей может быть любой, важно только, чтобы при этом сохранялось, а не низводилось до криминального придатка само общество.

Социокультурная гетерогенность российского общества при явно выраженных симптомах маргинализации и анархии делает возможным решение назревшей задачи перехода к самоорганизующейся социальной структуре лишь при помощи сложного инструментария. Составной его частью, по нашему мнению, должна стать синтетическая модель социально-политического взаимодействия, которая при доминировании координирующей политизации должна включать в себя элементы артикулирующей и структурирующей политизации. Приоритетом координирующей политизации может стать поддержание непрерывного политического диалога власти с существующими социальными общностями и их представителями в форме постоянно действующих консультативных органов с политическими партиями и движениями, институтами местного самоуправления, крупными городами, отдельными регионами, организациями бизнеса и профсоюзами. Его результаты должны обеспечить институциональную ориентацию нормотворческой деятельности органов власти и других политических субъектов. Эта деятельность направляется, таким образом, не на пассивное разовое удовлетворение интересов тех или иных групп и общностей, не на симптоматическое реагирование на отдельные проблемы, среди которых могут быть случайные и второстепенные, а на обеспечение стабильного функционирования важных для всего общества социальных институтов, что само по себе обеспечит естественные структурирование и консолидацию общностей и поддержание основ социального порядка. Институционально ориентированный характер должна иметь и система экономических стимулов и ограничений, используемая государством. Такая ориентация создает пространство свободной активности, в котором не только реализуется значительная часть индивидуальных и коллективных интересов, складываются отношения обмена деятельностью, но и предотвращаются многие конфликты. Одновременно открывается перспектива комплексного сдерживания и вытеснения функционирования установлений, опасных для общества.

В рамках модели артикулирующей политизации становлению саморегулирующихся общностей способствует культивирование антрепренерской системы представительства, легализация скрытых каналов представительства интересов (лоббизм), недопущение ситуаций, когда та или иная группа занимает монопольное положение в обществе в том или ином отношении. Сохранение модели артикулирующей политизации связано не только с невозможностью мгновенно разрушить сложившуюся ранее систему государственного регулирования различных сфер общественной жизнедеятельности. Незавершенность индустриальной модернизации России с неизбежностью будет продуцировать эту модель отношений общности и политики. Структурирующая политизация и связанные с ней отношения патроната — клиентеллы не могут быть искоренены волевым решением, поскольку имеют под собой объективные основания. Эти отношения будут продуцироваться неизбежным сохранением в обществе относительно закрытых централизованных корпораций (армия, спецслужбы и т. п.); политизацией общностей, чье объективное, например, демографическое (молодежь, пожилые пенсионеры), положение часто делает неизбежным отношения персональной зависимости. Наконец, нельзя не согласиться с М. Н. Афанасьевым, что «в древнейшем институте клиентеллы определенным образом оформляются глубокие человеческие потребности и мотивы, реализуются общение и самоорганизация»¹³⁸. Затрагивающие глубины человеческого бытия клиентарные отношения, будучи окультурены, то есть при помощи неформальных норм и процедур избавлены от крайностей сервильности и произвола, способны вписаться в российское саморегулирующееся гражданское сообщество.

Рассмотренная нами проблема взаимодействия социальных общностей и политики представлена здесь преимущественно с одной стороны: с позиции социальных, неполитических связей и отношений. При этом само социальное представало фрагментарно, как дифференцированное на части целое. Политика, напротив, чаще всего представлялась нами как нечто тотальное, нерасчлененное. Мы полагаем, что такой аспект анализа, не претендуя на абсолютность выводов, крайне необходим, поскольку выявляет глубинные корни, питающие древо политической организации и во многом определяющие смысл политического бытия.