Тема 3.3. «Политическая коммуникация в средствах массовой информации».

Современные коммуникационные технологии позволяют вывести процесс обмена информацией за границы национальных культур. До их появления и широкого внедрения политический дискурс практически замыкался в национальных границах, что было обусловлено вербальным характером коммуникации, естественно ограниченной областью распространения языка дискурса – письменного и (реже) устного слова. В новых условиях пространственные пределы легко преодолеваются, но культурные различия и границы не исчезают – они лишь «обходятся», причём не даром. Глобализация информационного пространства, по крайней мере на начальном этапе, осуществляется ценой радикального упрощения содержания информации и средств её трансляции с преимущественным использованием «естественных» информационных кодов, одинаковых для всех культур. Наиболее заметным проявлением этой тенденции является визуализация информации.

Визуализация дискурса заставляет нас внести некоторое уточнение в определение дискурса, данное в начале этого раздела. Дискурс, напомним, определялся там как вербальная коммуникация, словесное общение или взаимодействие, опосредованное языком. Теперь мы видим, что язык не обязательно должен носить вербальный характер. Это наблюдение, кстати, не противоречит определению языка (точнее, одному из определений языка) как знаковой (семиотической) системы: знаки, как известно, бывают не только словесные.

Определение языка.

Язык – это система знаков, обладающих непосредственно либо во взаимной связи друг с другом значениями, отличными от самих этих знаков. Язык есть система легко воспринимаемых знаков, способных иметь сложнее значения. Это характеристическое свойство языка, благодаря которому язык способен быть: 1) средством выражения, 2) средством общения, 3) частью социальной организации и культуры; 4) неявным «образом мира».

В. Н. Костюк. Язык // Новая философская энциклопедия.

Однако до появления современных коммуникационных технологий возможности выразить политическое содержание в несловесной форме и, в особенности, транслировать эту информацию за пределы пространства непосредственного общения, были весьма ограниченны. Что касается содержания и его невербального выражения, то перемены, обусловленные внедрением новых технологий, сами по себе не столь уж велики – радикальные изменения коснулись лишь передачи информации.

При этом итоги визуализации достаточно противоречивы: с одной стороны, визуализация многократно усиливает эмоциональное воздействие транслируемой информации, с другой стороны, за пределы информационного пространства (во всяком случае, этой, впрочем быстро растущей, части информационного пространства) вытесняется практически всё, что не поддаётся визуализации: основную смысловую нагрузку несут теперь видимые образы, сопровождающие их тексты низводятся до уровня необязательного комментария к картинкам. (Отметим, как характерную особенность, появление на новостных телеканалах так называемых «репортажей без слов»). В глобализирующемся медиапространстве складывается свой язык, выразительный, но, увы, бедный. И усиление выразительности информационного воздействия вряд ли можно признать достойной компенсацией его содержательного обеднения.

Глобальная информатизация несет с собой ряд проблем, которые можно обозначить как парадоксы глобальной информатизации. Современные коммуникационные технологии разнообразны, и результаты их внедрения нелегко привести к общему знаменателю. Но, по меньшей мере, в одной из коммуникационных областей, а именно в той самой, которая подверглась самой радикальной визуализации – телевидении, наметилась отчётливая тенденция к монополизации. Телевидение дорого, во всяком случае – пока; это обстоятельство, во-первых, существенно ограничивает свободную конкуренцию, подталкивая, во-вторых, уже имеющихся конкурентов к проведению политики, смыслом и результатом которой является заметное снижение доли информационных передач в телевещании. Монополизация медиапространства вступает в противоречие с информационным плюрализмом, существовавшим де факто в условиях относительной изолированности самобытных политических культур и, по меньшей мере, одной из этих культур возведённым в ранг императивного принципа. Впрочем, тенденциям, действующим в сфере телевещания, противостоят тенденции, характеризующие другие сегменты медиапространства, в первую очередь – интернет.

Другое противоречие глобальной информатизации связано с тем, что «тотальная информированность» не исключает наличия (и даже умножения) информационных лакун. Выше уже отмечалось, что следствием визуализации медиапространства является постепенное вытеснение невизуализируемой информации. Столь масштабное снижение содержательной нагрузки позволяет говорить о превращении телевидения из средства массовой информации в средство массовой дезинформации там в тех случаях, когда тележурналисты не прибегают к прямой, сознательной лжи. Ибо информированность предполагает, что реципиенту сообщается не просто правда, а, насколько это возможно, вся правда.

Отметив ещё один – неожиданный – аспект пресловутой «тотальной информированности». В подразделении информации на общедоступную, эксклюзивную и недоступную нет, конечно, ничего нового, но новейшие технологии открывают здесь новые, невиданные прежде возможности – не предоставления, а сокрытия информации. «Растворение» релевантной информации в беспредельном информационном потоке может оказаться эффективнее самых замысловатых сейфов и шифров. Зачем держать секретный документ под семью замками, тратя огромные средства на ограничение доступа к нему и предотвращение его разглашения допущенными, если можно просто обнародовать его в полусотне вариантов, различающихся большим или меньшим числом более или менее существенных разночтений? Пусть тот, от кого хотят эту информацию скрыть, поломает голову, пытаясь определить, какой из полусотни равновероятных вариантов «настоящий»! Понятие «тайны» делается анахронизмом при том, что тайное так и не становится явным. Подобное «увеличение» количества информации, циркулирующей в медиапространстве, естественно, не равносильно большей (лучшей) информированности, да и сама информация приобретает не свойственные ей, противоречащие её собственной сущности функции, становясь неотделимой от дезинформации.

Многие исследователи отмечают сегодня на связь, существующую между виртуализацией политики и глобальными политическими рисками. Внедрение современных коммуникационных технологий и, в особенности, визуализация политической информации порождают у граждан чувство присутствия и участия в текущих событиях. Нет нужды доказывать, что чувство это вполне иллюзорно, поскольку речь о содержательном участии. Но в плане переживания оно реально, что открывают широкие возможности для манипуляции.

В этом смысле ещё большую опасность представляют политические симулякры.

Определение симулякра.

Симулякр (от лат. Simulacrum, Idola, Phantasma) – понятие философского дискурса, введённое в античной мысли для характеристики наряду с образами-копиями вещей таких образом, которые далеки от подобия вещам и выражают душевное состояние, фантасзы, химеры, фантомы, призраки, галлюцинации, репрезентации снов, страхов, бреда. Античная философия исходила из поиска соответствия образа сущности (эйдосу) вещи или её образцу (парадигме). Поэтому акцент делался на эйдетическом подобии, а фантасмы как далёкие от подобия вели к заблуждениям и были присущи софистическим рассуждениям. <…>

Современный постмодернизм (Ж. Делёз, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяр, П. Клоссовски) обратился к понятию симулякра, чтобы подчеркнуть, что творчество человека – это творчество образом, далёких от подобия вещам и выражающих состоянии души человека (надежды, страхи, способы видения и т.п.) и ничего более.

А. П. Огурцов. Симулякр // Новая философская энциклопедия.

Появление и умножение симулякров ведёт к эрозии традиционных механизмов политической коммуникации и замене их различными формами эрзацобщения, а в конечном счёте – к тому, что можно назвать «восстанием информированных масс» – поглощению акторов политического пространства массовой публикой, вовлечённой в односторонний коммуникационный обмен. Средства массовых коммуникаций позволяют политическим лидерам апеллировать к массам «напрямую» – через головы ещё недавно столь многочисленного «актива», выполнявшего важнейшие функции политической мобилизации и обратной связи.

Добавим к сказанному, что в глобальном медиапространстве виртуализация политики накладывается на естественные трудности межкультурного общения, что чревато превращением дезинформации в глобальный феномен. Тогда уже «восстание информированных масс» рискует смениться «восстанием дезинформированных масс».