Значение и. А. Крылова в развитии русского литературного языка

1. Он открывает широкую дорогу в литературу для простонародного языка, для говоров городского просторечия, лишенных яркой профессиональной окраски, для разговорного чиновничьего диалекта как официального, так и фамильярно-бытового вообще, для разных стилей народной поэзии и диалектов живой народной речи. В этом направлении литературная деятельность Крылова (правда, ограниченная сферой басни), нарушая господствующие тенденции и нормы книжно-аристократической культуры литературного слова, отвечала потребностям и задачам глубокой национализации и демократизации литературного языка. Стиль Крылова воспринимается как свободный поток национального просторечия, пробившийся широкой струей из недр народного самосознания, из глубин «духа русского народа».

Например:

Коль в доме станут воровать,

А нет прилики вору,

То берегись клепать

Или наказывать всех сплошь и без разбору.

(Хозяин и мыши)

Мужик ретивый был работник,

И дюж и свеж на взгляд.

(Огородник и философ)

Разбойник мужика, как липку, ободрал.

(Крестьянин и разбойник)

Нет угомона на старуху.

(Госпожа и две служанки)

Построить вздумал Лев большой курятный двор

И так его ухитить и уладить,

Чтобы воров совсем отвадить.

(Лиса-строитель)

2. Крылов свободно и широко вводит в строй литературного («авторского») повествования синтаксические формы устной речи с ее эллипсисами, подразумеваниями и с ее идиоматическими своеобразиями.

Например:

Уединение любя,

Чиж робкий на заре чирикал про себя,

Не для того, чтобы похвал ему хотелось,

И не за что; так как-то пелось!

(Чиж и еж)

Когда перенимать с умом, тогда не чудо

И пользу от того сыскать;

А без ума перенимать,

И боже сохрани, как худо.

(Обезьяны)

Послушать — кажется одна у них душа,

А только кинь им кость, так что твои собаки.

(Собачья дружби)

Велеть молчать: так власти нет.

Просил: так просьба не берет.

(Откупщик и сапожник)

Ан смотришь: тут же сам запутался в силок,

И дело: Вперед чужой беде не смейся, голубок!

(Чиж и голубь)

3. Крылов с необыкновенным искусством смешивает архаические и литературно-книжные формы выражения с разговорными и просторечными. В его стиле литературная лексика и фразеология — даже в ее стиховых, условно-поэтических вариациях — глубоко проникает в систему устно-бытового просторечия. Стиль варьируется в зависимости от темы, сюжета, от экспрессивного тона повествования и принимает яркий отпечаток национально-русского своеобразия.

Например:

Спустившись, наконец, из облачных вершин.

Царь-птица отдыхать садится на овин.

Хоть это для орла насесток незавидный.

Но у царей свои причуды есть.

(Орел и куры)

Вздурился лев.

Престрашный поднял рев,

Скрежещет в ярости зубами,

И землю он дерет когтями.

От рыка грозного окружный лес дрожит.

(Лев и комар)

Едва лишь на себе собака испытала

Совет разумный сей —

Шалить собака перестала.

(Собака)

Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь:

Но если помолчать во время не умеешь

И ближнего ушей ты не жалеешь,

То ведай, что твои и проза и стихи

Тошнее будут всем Демьяновой ухи.

(Демьянова уха)

Так, Крылов еще до Пушкина намечает приемы нового синтеза живой народно-разговорной и литературно-книжной стихий.

По словам Белинского, «басни Крылова, кроме поэзии, имеют еще другое достоинство, которое вместе с первым заставляет забыть, что они — басни, и делает его великим русским поэтом: мы говорим о народности его басен. Он вполне исчерпал в них и вполне выразил ими целую сторону русского национального духа; в его баснях, как в чистом, полированном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущеюся неповоротливостью, но и с острыми зубами, которые больно кусаются; с его сметливостью, остротою и добродушно-саркастическою насмешливостью; с его природного верностию взгляда на предметы и способностию коротко, ясно и вместе кудряво выражаться».