5) Еще смелее а.С. Пушкин вводит в литературный язык элементы разговорного народного языка и даже внелитературного просторечия.

Против подобного расширения литературного языка выступали как сторонники старого, так и сторонники нового слога. Поэтому великому поэту и писателю пришлось сформулировать специальный принцип отбора языковых средств: принцип н а р о д н о с т и или простонародности литературного языка. А.С. Пушкин отмечает, что “откровенные и оригинальные выражения простолюдинов повторяются и в высшем обществе, не оскорбляя слуха.” “ В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и странному просторечию...”

Пушкин, ссылаясь на мужичков, простолюдинов, московских просвирен, как на обладателей живого народного языка, богатого “свежестью, простотой и чистосердечностью выражений”, отстаивает литературные права многих слоев народной речи. Он выступает за сохранение народно-поэтической экспрессии устного народного творчества и видит в нем не только великолепное средство стилизации многих жанров, но и средство воссоздания “мировоззрения”, духа национальной поэзии.

Против солнышка луна не пригреет,

Против милой жена не утешит.

(“Яныш Королевич”)

Отвечает Георгий угрюмо:

“Из ума, старик, видно, выжил,

Коли лаешь безумные речи”.

Старый Петро пуще осердился,

Пуще он бранится, бушует.

(“Песня о Георгии Черном”)

Слышит, воет ночная птица,

Она чует беду неминучу,

Скоро ей искать новой кровли

Для своих птенцов горемычных.

Не сова воет в Ключе-граде,

Не луна Ключ-город озаряет,

В церкви божией гремят барабаны,

Вся свечами озарена церковь.

(“Видение короля”)Цит.: 2, с. 289.

Просторечие, живая народная и даже простонародная речь, по мнению А.С. Пушкина, может выполнять самые разнообразные функции. Она может выступать средством создания непринужденной, даже фамильярной атмосферы общения:

Румяный критик мой, насмешник толстопузый,

Готовый век трунить над нашей томной музой,

Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,

Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой...

Что, брат? уж не трунишь, тоска берет - ага!

(“Румяный критик мой”)

Просторечные слова, непосредственно обозначая предметы, помогают создать реалистическое описание событий и явлений:

...скоро как-то развлеклась

Перед окном возникшей дракой

Козла с дворовою собакой

И ею тихо занялась.

Кругом мальчишки хохотали.

Меж тем печально, под окном,

Индейки с криком выступали

Вослед за мокрым петухом;

Три утки полоскались в луже;

Шла баба через грязный двор

Белье повесить на забор.

(“Граф Нулин”)

В авторский стихотворный стиль проникают даже бранные слова, позволяющие передать чувство презрения, пренебрежения, разочарования:

А, вы ребята подлецы, -

Вперед! Всю нашу сволочь буду

Я мучить казнию стыда!

(“О муза пламенной сатиры!”)Цит.: 2, с. 286.

Из мелкой сволочи вербую рать.

(“Домик в Коломне”)

Меж ими нет - замечу кстати -

Ни тонкой вежливости знати,

Ни ветрености милых шлюх.

(“Евгений Онегин”, ненапечатанное)

Еще разнообразнее, шире и ярче функции синтаксических элементов народного языка в творчестве А.С. Пушкина. Особые способы использования синтаксических оборотов и средств разговорной речи академик В.В. Виноградов определил как особый принцип пушкинской концепции развития литературного языка - принцип с и н т а к с и ч е с к о г о с г у -щ е н и я м ы с л и.

Как и в разговорной речи, в центре пушкинской фразы, и поэтической, и прозаической, находится глагол. Глагол становится смыслообразующим центром фразы, динамике которого подчиняется отбор и всех остальных элементов предложения, и отбор самой синтаксической конструкции, и ритмическая организация фразы и текста в целом. Так, в стиховом языке А.С. Пушкина используется непринужденный синтаксис живой разговорной речи, с его обилием простых предложений, нанизанных одно на другое. Таким образом поэт создает атмосферу бытового устного рассказа и само явление - бытовую поэтическую “прозу”:

Прошла неделя, месяц - он

К себе домой не возвращался.

Его пустынный уголок

Отдал внаймы, как вышел срок,

Хозяин бедному поэту.

Евгений за своим добром

Не приходил. Он скоро свету

Стал чужд. Весь день бродил пешком,

А спал на пристани; питался

В окошко поданным куском.

Одежда ветхая на нем

Рвалась и тлела. Злые дети

Бросали камни вслед ему.

Нередко кучерские плети

Его стегали, потому

Что он не разбирал дорог

Уж никогда: казалось - он

Не примечал ...

(“Медный всадник”)

Приспосабливаясь к быстроте живого сказа, поэтический синтаксис нередко сводился к движению коротких нераспространенных предложений, состоящих только из главных членов:

Дети спят, хозяйка дремлет,

На полатях муж лежит,

Буря воет; вдруг он внемлет:

Кто-то там в окно стучит.

(“Утопленник”)

Синтаксис стихотворного языка воспроизводит всю непринужденность устной речи, ее быстрые переходы, отражающие смену настроения, эллиптичность речи отражает быструю смену состояний, действий:

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть ли в санки

Кобылку бурую запречь?

(“Зимнее утро”)

И страшно ей; и торопливо

Татьяна силится бежать:

Нельзя никак; нетерпеливо

Метаясь, хочет закричать:

Не может...

(“Евгений Онегин”)

Смешение стилей приводит к новым формам лирической композиции. В смысловом строе стихотворения возникают острые эмоциональные противоречия. Вместе с тем простой, естественный синтаксис живой русской разговорной речи в пушкинском стихе приобретает особую рельефность, интимную выразительность и национальную характерность на фоне господствовавшего в ту эпоху канона книжно-поэтического синтаксиса:

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь - весной я болен;

Кровь бродит...

Но надо знать и честь; полгода снег да снег,

Ведь это наконец и жителю берлоги,

Медведю, надоест...

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

(“Осень”)

Таким образом, А.С. Пушкин сблизил поэтический “язык богов” с живой русской речью и сделал поэзию общенациональным достоянием. Непреодолимая граница между стихотворным языком и бытовой прозой была стерта. Проза засверкала яркими красками поэтической речи. “Читатель услышал одно только благоухание; но какие вещества перегорели в груди поэта затем, чтобы издать это благоухание, того никто не может услышать” (Н.В. Гоголь).

Еще ярче реализация основных принципов концепции развития русского литературного языка - принципа соразмерности и сообразности, принципа народности, принципа синтаксического сгущения мысли - отражается в языке пушкинской прозы.

Новый подход к построению литературной фразы отметил уже исследователь П.С. Попов, изучавший приемы конспектирования А.С. Пушкиным “Деяний Петра Великого” Голикова: “ На протяжении всех тетрадей можно проследить, как под пером Пушкина трансформировался голиковский стиль: вместо сложных предложений с большим количеством вспомогательных частей, мы получаем краткие фразы, причем предложение в большинстве случаев состоит из двух элементов”. Ср.:

у Голикова: у Пушкина:

Грозили ему силою, но г. Шипов Шипов упорствовал.

ответствовал, что он умеет обо- Ему угрожали. Он остался

роняться. тверд.

Бесчестие таковое его флагу и Петр не сдержал своего

отказ в требуемом за то удоволь- слова. Выборгский гарнизон

ствии были толико монарху чув- объявлен был военноплен-

ствительны, что принудили его, ным.

так сказать, против воли объявить

сдавшихся в крепости всех

военнопленными.

Ритмическое движение синтаксических групп в языке пушкинской прозы подчинено стройному принципу. Синтаксические единицы, т.е. простейшие семантические и интонационно-грамматические единства ( синтагмы, или “колоны”, как их называют), обычно содержат от 6 до 12 слогов, чаще всего среднее количество - 7, 8, 9 слогов. Предложения часто исчерпываются одной синтагмой, нередко включают в себя от 2 до 4 синтагм и в обычной пушкинской фразе не превышают 7-8 синтагм.

“Я выглянул из кибитки (8); все было мрак и вихорь (7). Ветер выл с такой свирепой выразительностью (14), что казался одушевленным (9); снег засыпал меня и Савельича (11); лошади шли шагом (6), и скоро стали (5)”.

(“Капитанская дочка”)

Основная конструктивная роль глагола особенно ярко выступает в языке пушкинской прозы.

“В то самое время, как два лакея приподняли старуху и просунули в дверцы, Лизавета Ивановна у самого колеса увидела своего инженера; он схватил ее руку; она не могла опомниться от испугу, молодой человек исчез: письмо осталось в ее руке. Она спрятала его за перчатку, и во всю дорогу ничего не слыхала и не видала...”

(“Пиковая дама”)

Цели логической ясности и грамматической компактности отвечали и приемы синтаксического сочинения и подчинения предложений в пушкинском языке. В нем преобладают формы бессоюзного сцепления или же присоединительные конструкции с союзами и, а, но.

“Часы пробили первый и второй час утра, - и он услышал дальный стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса, и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла. Германн глядел в щелку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел.”

(“Пиковая дама”)

Подчинительные конструкции в прозе Пушкина очень ограничены: кроме форм относительного подчинения и придаточных предложений с союзом что, для пушкинского языка типичны временные предложения с союзами как, едва, лишь ( в прозе изредка: как скоро); условные с союзами если, но если; целевые с союзами чтобы, дабы; причинные с союзами для того что, затем что, потому что, ибо. Эта логическая прозрачность синтаксических форм была достигнута не ценою насилия над русскими формами словосочетания, а только своеобразным подбором русских национальных синтаксических оборотов, рельефно воспроизводящих логический ход ясной мысли.

“Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приблизился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки, и, чтобы дать себе время остыть, уступил ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастья. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мной”.

(“Выстрел”)

Итак, в языке А.С. Пушкина впервые пришли в равновесие основные стихии русской речи. Он навсегда стер границы между классическими тремя стилями, снял противоречия между сторонниками старого и нового слога, указав совершенно иные принципы отбора языковых средств. Пушкин создал и санкционировал многообразие национальных стилей и стилистических контекстов, спаянных темой и содержанием. Вследствие этого открылась возможность бесконечного индивидуально-художественного варьирования литературных стилей, обогащения и развития русского литературного языка за счет возможностей и богатств национального языка.