Проблема познания и познаваемости мира в истории философии (западноевропейской)

Теперь мы снова обращаемся к основному содержанию понятия философия, имея в виду то, что говорилось ранее во введении.

Если вас не шокирует такое понятие, как ``основной вопрос философии", то я хочу сказать, что таким основным вопросом является не вопрос ``что первично - материя или сознание?", не вопрос ``кто мы? на что нам можно надеяться? чего нам следует ожидать?'' или какой-нибудь другой, подобный этим, а вопрос ``откуда мы что-либо знаем?". В самом деле, любой вопрос типа ``что первично?'' подразумевает, что мы как-то знаем ответ. Но сразу же возникает вопрос: а откуда мы это знаем? И это справедливо по отношению ко всем вопросам. Поэтому в действительности основными являются именно теоретико-познавательные проблемы. Все остальные являются зависимыми от них.

Отсюда следует исключительное положение и важность теоретико-познавательных проблем в самом конституировании философии. В соответствии с этим теория познания (гносеология, эпистемология) является важнейшей компонентой философии.

Принципиальная важность теоретико-познавательной проблематики была осознана еще в античной философии в учениях Протагора ( 480-410 гг. до н.э.), Демокрита ( 460-370 гг. до н.э.), Сократа (470-399 гг. до н.э.), Платона (428-348 гг. до н.э.), Аристотеля (384-322 гг. до н.э.), Секста-эмпирика (конец II -- нач.III в. н.э.) и многих других мыслителей. Однако, в полной мере разработка гносеологической проблематики была поставлена в центр внимания философии только в философии Нового времени. Не случайно работы великих основателей философии Нового времени -- Френсиса Бэкона и Рене Декарта посвящены, главным образом, проблемам познания и даже их названия содержательно очень близки. Основной труд Ф.Бэкона называется ``Новый Органон" (``Органон'' -- свод работ Аристотеля, посвященных проблемам познания, органон -- орудие, инструмент), а основной труд Р.Декарта носит название ``Рассуждение о методе".

В философии Нового времени были даже такие мыслители и направления (Д.Юм, позитивизм), у которых (или в которых) теоретико-познавательная проблематика ``задавила'' все остальные проблемы. Но и у других мыслителей решение гносеологических вопросов предворяет решение других и в значительной мере определяет характер их решения.

Итак, в качестве ``основного вопроса философии'' я буду рассматривать вопрос о познании Мира и первым из них вопрос о познаваемости мира, поскольку от ответа на него, по сути дела, зависят постановки других вопросов и возможность ответа на них.

Следовательно, главный вопрос -- познаваем ли Мир? В истории философии сложились два типа ответа на этот вопрос - положительный и отрицательный. Т.е. философские учения можно разделить на такие, которые отрицают познаваемость Мира, и такие, которые признают познаваемость.

Учения отрицающие познаваемость мира называются скептицизмом или агностицизмом. Термин ``скептицизм'' является более традиционным. Он появился в античной философии, где представителями скептицизма были Протагор, его последователи Горгий, Энесидем, Пиррон-скептик, Секст-эмпирик (я перечислил только самых известных).

В философии Нового времени представителями этой линии были Д.Юм (1711-1776гг.), И.Кант (1724-1804), все направление, называемое позитивизмом.

Во второй половине XIXв. выдающийся естествоиспытатель, биолог-эволюционист Томас Гексли (дед писателя Олдса Хаксли) ввел в обращение термин ``агностицизм'', который получил большое распространение и почти вытеснил более традиционный термин ``скептицизм''.

Если говорить строго, то термины ``агностицизм'' и ``скептицизм'' неравнозначны. Первый отрицает возможность познания мира, тогда как второй выражает сомнение в возможности познания. Но в большинстве книг и работ по истории философии эти термины не различаются.

Учениям, которые выражают сомнение в познаваемости мира или отрицают возможность (скептицизму, агностицизму), противостоят философские учения, признающие познаваемость мира. У них нет единого собирательного названия, но именно к этому классу относится большинство философских учений, в том числе и материализм и идеализм (за исключением очень редких разновидностей идеализма).

И вот здесь нужно сделать очень и очень существенную оговорку. Дело в том, что изложенное деление на агностицизм (скептицизм) и учения признающие познаваемость мира неточны. В истории философии чрезвычайно редко возникали учения, которые просто отрицают познаваемость мира. Мыслителей, которые высказывались в таком смысле можно, наверно, пересчитать по пальцам одной руки: Горгий с его тремя тезисами, Энесидем с его ``десятью тропами'' и, пожалуй, больше никого.

Подавляющее большинство философов, даже тех, кого мы называем скептиками и агностиками признавали в каком-то смысле возможность познания. Так что различие лежит не столько в решении вопроса ``возможно ли познание?", сколько в решении другого вопроса ``что именно можно познать?'' И вот по решению этого вопроса демаркация достаточно точная.

Уточним еще раз постановку вопроса. Речь идет о том, можем ли мы познать сущность Мира или же должны ограничиться только описанием наблюдаемых явлений (феноменов). Таким образом, точное разделение будет на феноменализм, т.е. на учения отрицающие возможность познания сущности и требующие ограничиться только описанием феноменов (но это тоже некоторое знание) и на учения признающие возможность знания сущности Мира. Такие учения по традиции называются метафизикой.

Здесь нужно сделать некоторое замечание. Дело в том, что термин ``метафизика'' имеет в философском лексиконе несколько очень разных значений. Первое значение, идущее от Аристотеля, именно обозначает знание о сущности мира, противопоставляемое физике, понимаемой как описание явлений. Т.е. метафизика в понимании Аристотеля -- это примерно как метаматематика в современном математическом языке. Именно в этом смысле термин ``метафизика" употреблялся и употребляется в философской литературе. И именно в этом смысле его употребляли, отвергая всякую возможность метафизики Д.Юм, И.Кант, позитивизм. Метафизике в этом смысле и противостоит феноменализм, утверждающий, что единственным возможным знанием является описание явлений. Довольно часто в такое понимание содержания метафизики включают и некое указание на способ достижения знания сущности.

Второе значение термина ``метафизика'' идет от Гегеля и означает противоположность диалектике (метафизический метод -- противоположность диалектическому методу). Но что такое диалектика в сколько-нибудь определенном смысле слова не знает никто. Я думаю, что этого не знал и сам Гегель (хотя утверждать это со стопроцентной определенностью не берусь, поскольку Гегель умер давно и побеседовать с ним на эту тему невозможно). Моя точка зрения состоит в том, что диалектика -- это не очень сложное искусство (техника) составлять из слов, часть из которых имеет смысл, а часть -- вполне бессмысленные, но очень наукообразные, фразы, звучащие так как это следует из правил слово- и фразообразования данного (немецкого, русского) языка. Для иллюстрации этого утверждения достаточно привести несколько цитат из гегелевской философии природы.

``Звук есть смена специфической внеположности материальных частей и ее отрицания, -- он есть только абстрактная или, так сказать, только идеальная идеальность этой специфичности. Но тем самым эта смена сама непосредственно является отрицанием существования; это отрицание есть, таким образом, реальная идеальность удельного веса и сцепления, т.е. теплота ... Нагревание звучащих тел -- звучащих как от удара, так и от трения друг о друга -- есть проявление теплоты, возникающей согласно понятию (С.И.) вместе со звуком".

``Теплота есть возвращение материи в свою бесформенность, в свою текучесть, торжество ее абстрактной ?????? над специфическими свойствами; ее абстрактная, только в-себе существующая как отрицание отрицания, непрерывность здесь положена как активность".

``Мы же понимаем электрическое напряжение как собственную самостность тела, представляющую собой физическую тотальность и сохраняющую себя в соприкосновении с другим. В электричестве мы видим гневную вспышку самого тела; здесь нет ничего постороннего самому телу, и уж во всяком случае нет чуждого материи. Юношеский задор тела становится на дыбы; его физическая природа восстает против отношения к другому и восстает именно как абстрактная идеальность света'' (301). ``Гневная самость тела прорывается в каждом теле, когда оно подвергается раздражению; все тела обнаруживают эту жизненность в своих взаимоотношениях'' (302).

Во всяком случае это не имеет ни малейшего отношения к науке ни в какое время -- ни сейчас, ни в начале XIX века, когда писал Гегель. Иногда говорят: ну, философия природы Гегеля это ... , но ведь он создал великую диалектику, диалектический метод! Я категорически против этого возражаю -- метод это способ получения результатов, качество метода проверяется качеством полученных результатов. И если при помощи ``диалектического метода'' были получены те результаты, которые я только что продемонстрировал, то можно судить о достоинствах самого ``метода".

Следует отметить, что термин ``метафизика'' в гегельянском смысле употреблялся почти исключительно в произведениях по диалектическому (и историческому) материализму в советской литературе. Исключение составляли переводы зарубежной литературы, в которых термин ``метафизика'' почти всегда употреблялся в исходном (аристотелевском) смысле. В моем курсе термин ``метафизика'' используется только в классическом смысле слова.

Итак, основная теоретико-познавательная проблема состоит в том, можем ли мы иметь знание о сущности Мира или должны ограничиться только описанием явлений? т.е. в конфронтации метафизики и феноменализма. Напоминаю, что представителями феноменализма в философии Нового времени были Д.Юм, И.Кант, позитивизм. Можно ли что-нибудь противопоставить феноменалистской гносеологии?

Обсудим этот вопрос, рассматривая в качестве классического представителя феноменалистической философии позицию Д.Юма.

Д.Юм исходит из крайне номиналистических и сенсуалистических гносеологических предпосылок и считает, что единственным источником знания являются ощущения. Но существование каких-либо объектов за пределами ощущений, а тем более их характеристики, не являются ощущением и, следовательно, не могут быть объектом знания. Мы ничего не можем знать о сущности нашего мира и должны ограничиться только описанием опыта -- явлений.

Отсюда знаменитый лозунг Юма: долой все, что не содержит описания опыта! Юм, правда, добавляет -- и математики. Но понимание Юмом математики очень любопытно (для своего времени). Юм считает, что математические теоремы абсолютно верны просто в силу принятых аксиом и правил вывода. Т.е. теоремы представляют собой раскрытие того, что в неявном виде уже заложено в аксиомах (скрытые тавтологии). Такие положения Юм называет аналитическими суждениями. Они абсолютно верны в рамках аксиом и правил вывода, но, строго говоря, ничего не говорят нам о мире, в котором мы существуем. Или, иначе, они верны для всех миров.

Эта позиция вполне очевидна для нас, но она очень резко отличается от того как понимали математику в XVIII и даже в XIX веке. В то время считалось, что математика и ее теоремы абсолютно верны именно в нашем мире, поскольку ``аксиомы - это истины, не требующие особого доказательства'' (по словарю В.Даля -- самоистины). Только в XIX веке после создания неэвклидовой геометрии возникли сомнения в ``самоистинности" аксиом. И сейчас все математики считают аксиомы именно принимаемыми без доказательства, а не ``самоистинами'' (хотя в школе меня учили так и в некоторых школах учат так и сейчас).

Позиция И.Канта несколько отличается от изложенной, но и Кант тоже считает аксиомы математики общими и обязательными для всех в силу априорных характеристик человеческого сознания. Таким образом, позиция Д.Юма по отношению к математике существенно опережала его время.

Но вернемся к феноменалистическому характеру позиции Юма. Единственным возможным знанием (если не считать математики) Юм считает феноменальное описание опыта, явлений. При этом между самими явлениями нет отношений типа причинной связи или необходимости (это было бы уже метафизикой), а есть лишь временная последовательность. Впрочем, и само время (равно как и пространство) Юм считает лишь формами человеческой привычки, а отнюдь не объективными характеристиками мира (опять таки, в противовес метафизике).

Несколько иной характер носит кантовский феноменализм (несколько иные аргументация и понимание мира феноменов), но, главное, Кант тоже считает невозможным знание сущности мира -- вещей в себе и требует ограничить знание только миром вещей для нас, феноменов.

Ранее говорилось о том, что феноменализмом является и позитивизм, причем разные варианты позитивизма или ближе к Юму (чаще) или к Канту (реже).

Что же можно противопоставить агностическому феноменализму? В литературе по диалектическому материализму агностической позиции обычно противопоставляется критерий практики. Вообще говоря, диалектический материализм не очень корректно узурпирует в свою пользу критерий практики. К практике апеллирует материализм, начиная с XVIII века. Правда, диалектический материализм понимает практику в каком-то особом смысле, но опять напоминаю, что материализм всегда был связан с понятием практики. Суть критерия практики состоит в том, что мы строим свою практическую деятельность, исходя из некоторых представлений о сущности мира, и успех практической деятельности говорит о том, что наши представления не были неправильными. Иначе говоря, критерий практики состоит в том, что мы можем предсказать результат нашей практической деятельности.

Но вот здесь возникает существенная тонкость. Дело в том, что юмовский феноменализм вовсе не чужд возможности предсказать результат практической деятельности. Напротив, Юм именно считает, что феноменальное описание опыта вполне достаточно для практической деятельности и предвидения ее результата. Мы можем сделать предсказание на основании многократного предшествующего наблюдения. Скажем, если мы несколько тысяч раз наблюдали, что солнце восходит на востоке, то мы можем ожидать, что и завтра солнце взойдет на востоке. Правда, такое ожидание имеет только вероятностный характер, поскольку в явлениях нет никакой причинной связи и необходимости (такая позиция имеет даже специальное название -- пробабилизм). Но все же с высокой степенью уверенности мы можем предсказать восход солнца на востоке. Хотя, если солнце взойдет вдруг на западе, то не следует удивляться, поскольку никакой необходимости в явлениях нет, а нужно записать в своей тетради описания наблюдений, что сегодня солнце взошло на западе.

Если же говорить именно о практической деятельности, то если мы многократно наблюдали, что, ударив по камню соответствующим образом, мы получим режущий край, или, что, посеяв 10 зерен мы получим 200, то мы можем ожидать этого и впредь. И этого именно и достаточно для нашей практики.

Так что ``критерий практики'' требует существенного углубления. И здесь нам придется использовать то, о чем будет подробно говориться в дальнейшем. Дело в том, что существуют два фундаментальных уровня развития знания -- обыденное знание и знание научное. Между ними есть множество промежуточных этапов, но о них будет говориться позже, а сейчас мы остановимся именно на этом разделении. Так вот, именно обыденное знание основывается на многократном предшествующем наблюдении и позволяет делать весьма важные и полезные для успешной практической деятельности предсказания, хотя и имеющие характер вероятностного ожидания.

Но вот Наука умеет делать нечто совершенно иное -- она умеет предсказывать явления, которые мы никогда не наблюдали. Это специфически теоретические предсказания. В качестве примера такого предсказания чаще всего приводят предсказание Леверье новой планеты (Нептун) по отклонениям от расчетной траектории движения Урана и последующее обнаружение Нептуна Галле и Гершелем.

Но есть и более ранний и более впечатляющий пример такого предсказания (вернее, целой серии таких предсказаний). Дело в том, что о существовании планет мы (!) знали и раньше и о том, что одни планеты возмущают траектории других тоже знали раньше. Так что предсказания Леверье не очень ``новое". Но вот когда в 1819 году Френель докладывал во Французской академии свою волновую теорию света, встал Пуассон и заявил, что, согласно этой теории, в середине тени от круглого экрана или шарика должно быть светлое пятно. На другой день Френель и Араго доложили: есть светлое пятно (оно называется пятном Пуассона в честь того, что он мгновенно, в уме решил эту задачу). Это никак не следовало из предшествующих наблюдений и представляет собой пример исключительно нетривиального теоретического предсказания.

Можно привести и другие предсказания волновой теории. Если мы возьмем небольшую дырочку в непрозначном экране, то на пластинке за экраном будем иметь светлое пятнышко. Увеличим диаметр отверстия примерно в полтора раза -- освещенность в центре пятнышка упадет до нуля. Но ведь мы увеличили отверстие! Как, из каких предшествующих наблюдений можно было ожидать, что увеличение размера отверстия приведет к уменьшению освещенности? Ни из каких! Это именно теоретическое предсказание, основанное на представлениях о законе, которому подчиняются световые явления, т.е. об их сущности (для ``знатоков'' напомню -- сначала была открыта первая зона Френеля, а потом мы открыли вторую). Или еще -- мы берем круглую пластинку и зачерняем через одну узкие кольцевые полоски, расположенные на определенных расстояниях от центра. И вот -- освещенность в центре светлого пятна возрастает в несколько десятков раз. Но ведь мы закрыли половину пластинки! (Мы закрыли все четные или наоборот нечетные зоны Френеля). Ничего этого нельзя было ожидать на основании предшествующих наблюдений. Напоминаю -- что все это самое начало XIX века.

Можно привести огромное множество грандиозных теоретических предсказаний XIX и ХХ веков -- электромагнитные полны Максвелла, позитрон Дирака, кварки Гелл-Мана, W^± и Z -- бозоны Вайнберга-Салама.

Именно теоретические предсказания научного уровня познания могут быть использованы в качестве аргумента против феноменализма. Эти предсказания основываются не на многократных предшествующих наблюдениях, а на представлениях о сущности изучаемых явлений. С позиций феноменализма успех таких предсказаний должен рассматриваться как чудо (но Юм сам отвергает возможность чудес). Следует отметить, что в науке бывают случайные успешные предсказания. Но они единичны. Некоторая теория (правильнее -- гипотеза), которая впоследствии оказывается неверной, может сделать одно-два успешных предсказания. Но теории, которые мы квалифицируем как правильные, дают большое множество таких предсказаний.

Таким образом, наука, главным образом -- физика, есть не просто описание наблюдаемых явлений, а именно познание сущности - метафизика.

Следует отметить, что в конце XIX -- начале ХХ века эмпириокритицизм в полемике против материализма выдвигал следующее обвинение: материализм -- это физика, понимаемая как метафизика. И именно в ответ на это Зоммерфельд заявил: вся физика -- это метафизика (т.е. познание сущности мира). Т.е. мы обращаем против феноменализма достижения науки (физики) XIX и ХХ веков.

В качестве некоторого оправдания юмовского феноменализма можно сказать, что физика XVIII века была очень феноменалистической, т.е. представляла собой именно описание наблюдаемых явлений. Наука ``научилась'' делать теоретические предсказания именно в начале XIX века (может быть в конце XVIII, но я все же склонен считать переломным в этом отношении начало XIX века).

Так можно ли в качестве аргумента для критики Юма использовать результаты последующего развития науки? Я думаю, что можно. Ведь Юм претендует на общую гносеологию, общее представление о познании, охватывающее знание вообще. Вот если бы Юм писал о состоянии науки XVIII века, указывая на то, что она занимается лишь описанием явлений и имеет феноменалистический характер, то тут возразить было бы нечего. Действительно, наука первых тех четвертей XVIII века (Юм умер в 1746г.) была очень и очень феноменалистической и занималась, главным образом, описанием явлений. Правда, уже была создана классическая механика, но механические явления казались весьма обычными. В чем-то само собой разумеющимися. И предсказания механики не очень осознавались как теоретические предсказания. Начало XIX века -- это существенный перелом и не только в истории науки, но и в истории самой философии.

Итак, я думаю, что мы можем дать положительный ответ на вопрос о возможности познания сущности мира. Я еще раз хочу обратить внимание на то, что этот ответ дается на основании результатов науки. И это еще раз подтверждает аргумент о необходимости принципиальной связи философии с наукой, на чем я настаивал раньше. И второе -- это материалистический характер ответа. И поэтому дальнейшее рассмотрение проблем курса будет вестись главным образом с позиций естественнонаучного (или критического) материализма.