Глава 1

Ученики Колумба.

«Прославляйте море, но держитесь поближе к берегу».

Американская поговорка.

В своих трудах Стилл часто упоминает Колумба, исследователя – одиночку, затерянного в океане, ориентирующегося по приметам: «С этой мыслью снаряжал я свой челнок и отправлялся в мое научное плавание. Как Колумб я ориентировался по деревяшке, плавающей по поверхности волн. Я запоминал направление ветра и в соответствии с этим направлял свой корабль. Я всегда следил за направлением ветра, за тем, откуда он дует. И я никогда не терял из виду его истоки». (Still, 1998, 76).

В целом, эту аллегорию Стилла можно было бы применить к жизни вообще. Не является ли каждый жизненный цикл великим переходом, предназначенным для открытия некой важной сущности? Не обладает ли каждый жизненный опыт такими же характеристиками, но в меньшем масштабе? Путь остеопата соответствует, как мне кажется, этому образу.

Остеопатический подход к тканям, такой, каким я его сегодня воспринимаю, является результатом долгого личностного развития, изобилующего вопросами, на которые необходимо было найти ответы. Когда мне везло, и мне удавалось найти удовлетворительный ответ иногда даже на простой вопрос, этот ответ вызывал к жизни уйму других вопросов, на которые нужно было искать ответы, а те, в свою очередь, ставили другие вопросы, такие же простые. Сколько раз я останавливался перед банальным, на первый взгляд, словом, ища глубокий смысл в том, что оно обозначает, перед определением, которое обозначает не только наши ощущения, но и реальную сущность явления! В ходе такого размышления концепция глобальности встала передо мной как очевидность, позволяющая проникнуть в суть следующего утверждения Стилла: «В человеке я открываю вселенную в миниатюре. Я нахожу материю, движение и дух». (Still, 1998, 306). Но чтобы иметь возможность проникнуть в суть понятия глобальности, нужно понимать стоящую за ним целостность явлений. Итак, пытаясь понять человека, я очень быстро оказался перед необходимостью понять вселенную и жизнь, которая заставляет работать нейроны многочисленных ученых, философов или просто честных людей на протяжении многих тысячелетий. Сегодня мне представляется очевидным, что если остеопатия – это выражение одного взгляда на человека, то невозможно понять его на самом деле, не поняв, что такое жизнь. В этом смысле, остеопатия – это, конечно же, философия: «Никто не знает имени философа, который первым задал вопрос, что такое жизнь? Но любой умный человек интересуется этой проблемой, желая, по крайней мере, узнать ощутимую причину того, почему жизнь называют жизнью; знать причину, знать является ли жизнь личностной или она организована таким образом, что может считаться индивидуализированным принципом Природы». (Still, 1902, 249).

Отчет о проделанной работе.

Прежде чем детально представить свой остеопатический подход к тканям, такой, каким я его представляю сегодня, мне кажется основополагающим вспомнить об основных этапах пути. Здесь не идет речь о самовлюбленном прославлении, но об отчете, о проделанной работе. Этот путь был только моим. Поэтому, я порвал со «святым из святых», местоимением «мы», этим множественным числом научных текстов, свидетельствующим о литературной скромности, и позволил себе выражать мысли от первого лица и сознательно использовать местоимение «я».

Я осознаю так же, что мое сегодняшнее понимание является результатом длительного развития, хронология которого не может считаться маловажной. Хотя, такое деление и является искусственным, я изложу свои взгляды в двух, кажущихся раздельными, частях. Первая часть: работа над диалогом с тканями и пальпацией. Вторая часть: философское и историческое исследование. Оба направления исследований неразделимые, постоянно перекрещиваются, иногда неожиданным образом, и только по дидактическим причинам я вынужден их разделить. Хотя я прошел мой путь в одиночестве, он изобиловал встречами, взаимным обменом опытом, чтением книг. Это позволило мне физически или как-либо по другому контактировать со многими людьми, в том числе остеопатами, каждый из которых по своему помог мне «выковать» мой взгляд на жизнь. Сегодня этот взгляд на жизнь является основой моей личности и моих поступков, меня как остеопата-врача и остеопата-преподавателя. Мне пришлось заниматься переводами, что было для меня благотворным. Теперь я уверен, что перевод – это работа по воссозданию. Но переводчику следует как можно ближе следовать за мыслью автора. Поверхностность и приблизительность не совместимы с этой деятельностью: этика требует уважения к мысли автора и обязывает точно понимать всё то, что он желает выразить. Это потребовало от меня собранности и дисциплинированности при переводе. Зачастую возникало чувство, что я мысленно контактирую с великими прошлого и настоящего: Стиллом, Сатерлендом, Литлджоном, Беккером, Фрайман и многими другими.

Диалог с тканями и пальпация.

С самого начала моего обучения остеопатии, в частности краниальной, пальпация была для меня огромной проблемой. Очень долго она оставалась для меня камнем преткновения, потому что в то время, несмотря на огромное желание моих преподавателей обучить нас, студентов, пальпации, а также, несмотря на наше собственное желание пальпации научиться, никто не смог мне помочь эффективным образом.

Трудности.

Наш курс я бы схематически разделил на три группы студентов: те, кто обладал спонтанной чувствительностью, те, кто не обладал чувствительностью, а между ними те, кто чувствовал спорадическим образом. К несчастью, те, кто чувствовали, не знали, что они делали, чтобы почувствовать, а, значит, не могли помочь тем, кто ничего не чувствовал. К тому же, я уверен, что наши сомнения, наши вопросы, наша постоянная неуверенность в себе раздражала их до такой степени, что, в конце концов, они выработали по отношению к нам снисходительную позицию, считая, что в жизни есть счастливчики и неудачники, и что мы, к сожалению, входим в число неудачников.

Иногда мне удавалось что-то почувствовать. Но это редко соответствовало тому, о чем меня просили и что предполагалось почувствовать. И, разумеется, я чувствовал свою неполноценность, соглашаясь с превосходством других, которые по определению умели чувствовать лучше, чем я.

И сегодня ещё эта проблема не решена полностью, по крайней мере, во Франции. До недавнего прошлого не было разработано никакой методики преподавания пальпации. Если у студентов возникали вопросы, то они получали ответы типа следующих: «Подожди, работай, всё получится…» или же «Нужен опыт, время, в свое время все придет». К сожалению, время не лучший помощник, и очень интересная часть остеопатии оказывается полностью недоступной тем студентам, которые, в конце концов, приходят к мысли, что у них никогда не получится, и что на них клеймо неудачника.

Именно в таком настроении начал я свою профессиональную деятельность остеопата в начале 70-х годов. Я предоставлю читателям домыслить, в каком состоянии неудовлетворённости и закомплексованности я пребывал, занимаясь краниальной остеопатией. К счастью, мне повезло и я присутствовал на нескольких семинарах Виолы Фрайман, и всё что я там видел, слышал и опробовал сняло все мои сомнения в пригодности концепции.

Добавим к этому, что в то время мы не имели доступа к основополагающим письменным источникам по остеопатии. Труды Стилла, Сатерленда, Литлджона, Беккера и Фрайман, даже этих самых известных остеопатов, не были переведены. Практически их было нельзя найти во Франции, и мы не могли к ним обратиться.

Что же делать в этих условиях? Я был в положении Колумба, затерянного посреди океана, не зная ни в каком направлении двигаться, ни с чего начать. Итак, мой путь начался с поиска главных элементов, составляющих пальпацию. Я подвергал их испытанию опытом. Потом я создал педагогическую методику, позволяющую и другим понять и выработать у себя достоверную пальпацию.

Но параллельно с практической деятельностью я пришел к необходимости поставить под сомнение многие элементы, ставшие догмой. Это ещё раз повергло меня в пучины сомнения: имею ли я право подвергать сомнению положения и идеи, разделяемые столькими остеопатами? И, в конце концов, желание докопаться до сути заставило меня назвать вещи теми именами, которые соответствовали моим истинным ощущениям. «Осмелься отличаться от других. Большинство ортодоксальность предпочитает истине».(Fryette, 1983, 12).

Присутствие.

Первым важным для меня шагом было открытие понятия присутствия и его необходимости..

Присутствовать. Многим это покажется банальным. Однако с точки зрения каждодневной практической работы, это не столь банально. «Все что кажется очевидным, прячет нечто, что таковым не является». (Valery in Favre, 1944, 210). Что же это означает, присутствовать? Только прямой опыт может нам дать ответ на этот вопрос. Нужно, чтобы кто-нибудь указал мне, что делать, чтобы достичь такого состояния, чтобы я смог использовать в своей практической работе то, что мне предложено, чтобы я почувствовал, что происходит важного для меня, чтобы я сравнил это с предыдущим состоянием. Этому нужно учиться, а изучение требует педагогической методики, тщательной тренировки, которая почти полностью отсутствует во французском преподавании остеопатии. Как только произошла экспериментальная отработка этого состояния, состояния присутствия, нужно перейти к воссозданию условий, позволяющих его обретать вновь и вновь, улучшать его изо дня в день, несмотря на помехи, которыми изобилует жизнь.

Когда я открыл понятие присутствия, когда я научился входить в это состояние, когда это состояние стало константой, когда я научился уверенно добиваться этого состояния, я начал воспринимать вещи, которые никогда ранее не ощущал, как в области остеопатии, так и в жизни в целом. К сожалению, многие из этих вещей не фигурировали в каталоге «легальных ощущений», что доставило мне много неприятностей, остеопатических и других. Я потерял дорогу в океане.

С остеопатической точки зрения, я сделал открытие: когда я доверял своим ощущениям, у пациента происходили положительные изменения. Особенно показательным было использование этого состояния в технике компрессии четвертого желудочка. Долгое время эта техника оставалась для меня источником сомнений. Говоря о ней с моими коллегами, я удивлялся тому факту, что многие из них уделяли ей так мало места. Вопрошая их о причинах нелюбви к этой технике, я чаще всего получал следующий ответ: «Она не дает мне интересных результатов» или «Эта техника не работает» или «У меня создается впечатление, что я теряю время». Другие остеопаты наоборот говорили о ней с энтузиазмом, были её убежденными сторонниками и регулярно практиковали. Что касается меня, в это время она давала мне не постоянные результаты, иногда чудесные, с изменениями на уровне тела пациента, иногда ощущаемые самим пациентом, а иногда, а по правде сказать довольно часто, сбивающие с толку: не происходило ничего, и я действительно чувствовал, что теряю свое время.

Отсюда и вопросы: почему некоторым остеопатам техника дает результат, а некоторым нет. А ведь сам Сатерленд считал её основной и говорил своим студентам: «Когда вы не знаете, что делать, делайте компрессию четверного желудочка» (Wales, изд.1990, 37). Так почему же, когда я практикую эту технику, она или чудесно работает или не работает вовсе?

Первый ответ был мне дан после того, как я ввел в свою практику состояние присутствия. При преподавании и при тренировке этой техники делается упор на физической составляющей её применения. Но никогда или очень редко говорится о ментальном состоянии оператора. Если при выполнении компрессии на затылочной кости и последующем ожидании наша мысль блуждает, где ей вздумается, то техника не будет успешной. Присутствие оператора – это основное. В этом, весьма возможно, и состоит разница между оператором, успешно применяющим эту технику, и между тем, который не получает совсем или получает небольшое изменение. Наши основоположники наверняка использовали эти элементы. Они были настолько естественны для них, что им даже не приходило в голову рассказать о них. Нам всегда кажется, что очевидное для нас, очевидно и для других. Увы, это великое заблуждение.

Когда я начал работать, используя присутствие, техника начала функционировать более регулярно. Но поняв, что именно моё состояние определяло результат техники, я снова ощутил растерянность: вот что смущает большинство остеопатов при слишком научном описании техники. Из текстов, к которым я смог получить доступ и в которых авторы рассказывали о пальпации, я понял, что большинство авторов описывают то, что чувствуют, никогда не рассказывая о том, как они делают, чтобы почувствовать то, что они чувствуют. Без сомнения, личность, настолько погруженная в свою тему, как Сатерленд, не задавалась такими вопросами. Те люди, которые последовали за Сатерлендом, тоже сочли их достаточно решенными для себя, поэтому не задавали.

Это описание того, что чувствовали наши основоположники, ввело нас в заблуждение: мы поняли его, как описание того, что нужно чувствовать. Это заставило нас расценить это явление, как нечто систематическое и постоянное, в то время как в жизни чаще всего доминирует разнообразие. Мы намереваемся проецировать заранее созданную модель на живую систему, которая, возможно хотела нам доверить нечто другое.

Внимание.

Я все активнее внедрял свой метод присутствия в практическую работу с пациентами. И сделал следующее открытие: в зависимости от того, куда я направлял своё внимание, менялись, иногда значительно, ощущения от тканей. Я хорошо помню тот день, когда я установил связь между ощущениями и направлением внимания. В тот день я боролся с левым затылочно-сосцевидным сочленением, которое никак не хотело освободиться. Утром того дня я прочел статью остеопата доктора Рандольфа Стоуна, родившегося в Австрии и эмигрировавшего в Соединенные Штаты. В этой статье речь шла о связях между различными частями тела, а именно, между височной костью и подвздошной, между затылочно-сосцевидным сочленением и крестцово-подвздошным суставом (Sills, 1989, 207-210). Во время работы с пациентом, я думал о возможной связи между поражением затылочно-сосцевидного шва, которое я пытался устранить, и гипотетической проблемой левого крестцово-подвздошного сустава. Я направил свое внимание на левый крестцово-подвздошный сустав пациента. И сразу же ткани затылочно-сосцевидного шва пришли в движение и, будто по мановению волшебной палочки, произошло освобождение шва.

Это может показаться удивительным, однако, когда мы общаемся в повседневной жизни, мы используем эту технику: мы сосредотачиваем наше внимание на человеке или на предмете пространства, с которыми мы хотим установить контакт. Итак, речь идет об обычной способности, используемой нами в повседневной жизни. Единственно новой вещью здесь будет осознанность, которая позволяет нам более точно контролировать процесс. На сегодняшний день концентрация внимания стала для меня обычным, но сознательным действием.

По мере того, как шло время, улучшалась моя техничность, совершенствовался рабочий инструмент, что позволило моей перцепции стать более точной, и обеспечить истинную интерактивную коммуникацию с живыми тканями. Ещё следует добавить, что понимание такого понятия, как интерактивная коммуникация, т.е. взаимное общение с тканями, улучшилось в большей мере благодаря контролю со стороны внимания, что, в свою очередь, улучшило способность присутствовать. Намного легче обеспечить присутствие на уровне тканей пациента, когда диалог с тканями является интерактивным (т.е. двухсторонним). Разве можно надолго сосредоточить своё внимание на материальном объекте, который на отвечает вам? Итак, мы видим ,что живая структура – это больше, чем материальная структура, что и следовало понять.

Намерение.

Ещё одно происшествие усилило моё предположение об интерактивном диалоге с живыми тканями. Однажды я был поражен, когда почувствовал, что череп пациента спонтанно шёл в торсию, когда я мысленно задавал ему вопрос: «Поглядим, нет ли торсии в этом черепе?» Первой реакцией стало сомнение.

Поэтому я проделал такой же эксперимент с другими пациентами, и их ткани ответили. Я сделал открытие, что обладал способностью сознательно индуцировать моё намерение в ткани пациента и получать ответ. Но ответ не был одинаковым и равным со стороны всех параметров. Большей частью один параметр был свободнее, чем другой. Мне следовало анализировать качества ответов и сравнивать их.

Используя намерение, я мог с легкостью собирать различные параметры поражения сфено-базилярного симфиза. Достаточно было последовательно называть параметры каждого поражения и анализировать параметр, дающий наиболее быстрый ответ. Потом я просил ткани пойти в сторону параметра, дающего наиболее быстрый ответ, те есть в направлении свободы, и удерживал их там, чтобы последовательно проанализировать другие параметры. Какая смелость по отношению к моим преподавателям, просившим меня никогда ничего не индуцировать!

Различие состояло в том, что теперь я действовал сознательно, а затем анализировал ответ тканей, отвечавших на мой запрос. Я так же заметил, что ткани – т.е. сама жизнь – всегда пытаются дать ответ, но делают они это так, как могут. Сегодня я выработал способ, состоящий в систематической, но сознательной индукции. Я почти уверен, что для получения какой-нибудь информации, идущей от живых тканей, нужно индуцировать эту информацию, т.е. спросить ткани. Одновременно, я понял, что, без сомнения, я попал под влияние мистики, ловя индукцию от других людей и пытаясь к ней адаптироваться, адаптировать к ней ткани пациентов, со всеми их проблемами, которые следовали из этого.

Это позволяет нам понять, почему мы все, в конце концов, приходим к тому, что научаемся чувствовать одно и тоже на уровне краниальной системы: мы чувствуем то, чего ожидаем!

К несчастью, эти открытия нанесли сокрушительные удары по прежним воззрениям.

И опять, как Колумб, я затерялся посреди океана.

Океан перцепций, опять он. После того, как были поколеблены мои прежние ориентиры, хотя и очень шаткие, я очутился перед необходимостью найти новые, что потребовало от меня некоторого времени.

Напряжение.

Отныне я чувствовал! Я знал, как делать и не лишал себя права использовать эти чудеса для своих пациентов. Однако, у меня создалось впечатление, что я не мог пойти так далеко, как это нужно было для работы по освобождению тканей.

На одном из семинаров Виола Фрайман поставила меня на истинный путь, показав первые техники на фасциях. В то время для нас все это было в новинку. Мы не понимали, почему ткани черепа или другие ткани начинают спонтанно двигаться в направлениях совершенно противоположных тем, которые считаются физиологическими. «Этот подход можно было бы сравнить с раскручиванием закрученного телефонного провода. Раскручивать его виток за витком слишком утомительно и не всегда эффективно. Возьмите провод за один конец и подвесьте на нем телефонную трубку. Это вызовет некоторую тракцию. Пусть провод крутится в одном направлении, потом в другом, пока не остановится. И вот ваш провод полностью выпрямлен».(Frymann, 1998, 282). Итак, между нами и тканями возникает некоторый обмен, что позволяет им высвободить энергию через движение. Вот это вполне по-остеопатически!

Наша роль заключалась в создании условий, чтобы этот процесс произошел. Но, чтобы процесс обмена смог реально начаться, мне казалось, что кроме таких элементов, как присутствие, внимание и интенция (намерение), должны быть использованы и другие элементы.

Первым найденным мной элементом было напряжение. Мне всегда говорили, что нужно расслабиться, чтобы почувствовать что-нибудь. Я же вдруг осознал, что чувствую лучше, если создаю напряжение в пальцах. Определенно, я совершенствовался, только тогда, когда вступал в противоречие со своими учителями! Я понял, что постепенно увеличивая напряжение в пальцах путём создания обычного изометрического натяжение в любом месте структуры, где бы я ни стоял, я в конце концов способствую спонтанному рождению движения, которое расслабляет структуру, т.е. заставляет её освободиться от энергии. Мне же при этом достаточно было следовать за этим движением до его остановки, то есть до полного расслабления.

Я мог применить это ко всем структурам тела, даже к первичному дыхательному механизму. Это хорошо работало. Однако, зачастую мне казалось, что ткани «водят» меня и что освобождение, хотя и происходит, но остается очень поверхностным. В то же время наблюдение за работой Виолы Фрайман показывало, что её техники не были столь длительными по времени.

Плотность.

Решение однажды пришло. Я работал с головой пациента. И несмотря на моё присутствие, мое внимание и мою интенцию, несмотря на напряжение, которое я пытался создать в пальцах, движение не начиналось и освобождения не происходило. Интуитивно я почувствовал, что для достижения какого-либо результата, нужно войти в эту структуру, сделать то, что я себе всегда запрещал, следуя наставлениям моих учителей, которые, основываясь на словах Сатерленда про птичку на ветке, без конца нам повторяли: «Главное, не нажимайте!». Я сам на своем черепе испытал муку слишком тяжелых рук. Однако, в этот раз, как только я начал более отчетливо входить в структуру черепа пациента, появилось движение, медленное, тяжелое, почти величественное, но освобождающее. Разрешив ввести себя в структуру, я ощутил, что она просит меня нажать ещё сильнее, настолько сильнее, что я несколько раз спрашивал своего пациента: «Все в порядке?» и он мне отвечал: «Мне очень хорошо, я чувствую облегчение». Понемногу я понял, что факт вхождения в структуру позволяет найти с её материальным состоянием, что чем больше хочешь лечить естественным образом более плотные структуры, тем больше нужно соглашаться идти вперед в эту плотность, т.е. входить внутрь, и что основные трудности пациентов находятся, зачастую, в самых плотных структурах.

Наконец, я открыл удивительную вещь. Как только начинаешь работать в соответствии с состоянием плотности структуры, будь то костная или другая структура, получаешь ощущение работы с жидкостью! Виола Фрайман объясняла нам это в курсе пальпации: «Как можно оценить спелость фрукта? Если давление ваших пальцев превосходит сопротивление, оказываемое тканями фрукта, мякоть плода будет раздавлена, продавлена, настолько, насколько велика сила вашего давления. Напротив, если сила сопротивления вашему давлению на незрелый фрукт превосходит давление осторожной руки, вы не сумеете определить зрелость этого фрукта. Вы сможете определить его зрелость, только уравняв давление вашей руки к силам сопротивления, исходящим от фрукта. Тогда вы не повредите его». (Frymann, 1998, 65) В момент равновесия между вашим давлением и сопротивлением фрукта мы получаем ощущение жидкостного, а точнее пластического типа.

Именно с этого момента я на самом деле понял суть понятия фулькрум, о котором так много говорил Сатерленд и краниальная остеопатия. Когда плотные структуры тела мы считаем прочными, в физическом смысле этого термина, единственное понятие, которое мы можем применить, это ось. Чтобы понять идею фулькрума, который искривит всю структуру и нарушит физиологические опоры, нужно индуцировать жидкостность. Такой концепт предполагает жидкостность, «способность к деформации», даже на уровне самых плотных структур. Сегодня я сравниваю живое человеческое тело с медузой. Она сама жидкостность, текучесть, несмотря на то, что одни её структуры более плотные, чем другие. Более плотные структуры служат ей фулькрумом. В нашем теле происходит то же самое, но на более высоком уровне плотности. И только наше непонимание этого мешает нам работать в унисон с его плотностями и чувствовать его пластичность, даже на уровне кости.

Параметры пальпации.

Сегодня, когда я встаю на живую структуру, какой бы она ни была, я начинаю устанавливать согласие с её материальной составляющей, путем мягкой и последовательной компрессии рук, но прежде всего, в соответствии с ответом, который структура спонтанно дает на эту компрессию. У меня создается впечатление, что я устанавливаю согласие с самой материальной природой. Затем, я постепенно добавляю напряжение в свои пальцы и способствую появлению освобождения заблокированной энергии, высвобождающейся через движение. Я присутствую в пациенте, мое внимание сосредоточено на структуре, которую я желаю освободить, а интенция состоит в том, чтобы она действительно освободилась от любого блока.

В этом диалоге с тканями мы использовали как субъективные параметры (присутствие, внимание, интенция), так и объективные параметры (напряжение, плотность, скорость в момент начала движения). Все 6 параметров образуют параметры пальпации. Они позволяют мне войти в интерактивный диалог с живыми структурами, помочь им освободиться от своих энергетических перегрузок.

Если мы ещё раз вернемся к аллегории Стилла с пересечением океана, мы сможем сказать, что эти параметры являются приборами, позволяющими нам совершать это плавание, ориентироваться, насколько это возможно, в океане перцепции.

Философский и исторический путь.

Я люблю книги, все, и новые и древние. В свободное время мне случается забредать к старьёвщикам, антикварам и букинистам. Такой бесцельный поиск, случалось, приводил меня к интересным открытиям. Однажды, в мои руки попала книга с интригующим названием «Человек перед лицом науки». Это название сразу же трансформировалось в моём сознании в «Остеопат перед лицом науки». Я открыл наугад и прочёл: «Без человека мир больше не имеет ни формы, ни цвета, как и в отсутствии настроенного на нужную волну приёмника самая великая симфония Бетховена растворится в пространстве, никем не услышанная, не отозвавшаяся эхом, если не считать того зала, в котором её исполняют. Фотоны, испускаемые солнцем, которые своим отражением от предметов, живых существ, деревьев, цветов, скал создают на глазном дне всё то, что мы называем пейзажем, являются всего лишь последовательностью волн, квантов энергии». (Lecomte de Nouy, 1939, 51). Эта цитата заинтересовала меня с двух точек зрения. Во-первых, она внезапно столкнула меня с другим способом видеть мир, предложив мне задать себе волнующий вопрос: существует ли вселенная вне меня как наблюдателя? Я никогда не задавал себе такого вопроса! К тому же, как любитель музыки, я считал кощунством сводить музыку Бетховена к последовательности волн и энергетических квантов.

Я не знал Лёкомта дю Нуи, но год издания (1939) и издательство (Фламмарион, Flammarion) говорили мне, что он не мог быть незначительной фигурой. В это время издавали только авторитетных в своей области авторов. Я купил книгу и с жадностью прочёл её. Я обнаружил в ней размышления учёного о науке и человеке. Они были полны отстранённости, меры и здравого смысла. Чтение этой книги стало отправной точкой для глубоких изменений в моём способе восприятия мира. Эти размышления были созвучны тем вопросам о соотношении человека и знания, которые я задавал себе. Автор настаивал на том факте, что человек не может доверять своим чувствам. «Мы не можем доверять нашим чувствам, так как они дают нам искажённую картину мира. Они дробят эту целостную картину на маленькие фрагменты, и именно их мы принимаем за реальность. К тому же мы называем её объективной реальностью, для исследования используем широкий спектр методов, называемый нами наукой. Если вы на самом деле понимаете, что такое наука, тогда наука (по крайней мере до сегодняшнего дня) не была методом познания истины. Наука была методом исследования нашего общего представления о том, что мы принимаем за истину». (Chopra, 1991,2).

И, наконец, всё это привело меня к мысли об относительности понятия «реальная действительность».

«Наше обыденное и условное понимание реальности это иллюзия, за подтверждением которой мы проводим значительную часть нашей жизни, рискуя подмять факты под наше собственное определение и, даже не пытаясь действовать противоположным образом. Самая пагубная из всех иллюзий заключается в мысли о том, что существует только одна единственная реальность. На самом деле существуют лишь различные версии этой реальности, некоторые версии могут противоречить друг-другу, и все они являются следствием коммуникации, взаимодействия, а не отражением объективной и вечной истины.» (Watzlawick, 1978,7).

И опять моя уверенность оказалась поколебленной. И снова, как Колумб, я затерялся в океане сомнений. Однако, мысль о том, что наши чувства дают нам искажённую картину реальности, присоединилась к обеспокоенности за свою пальпацию и усиливала парадокс, переживаемый остеопатом в его каждодневном труде. Каждый остеопат желает доверять используемому им инструменту, хотя и знает, что этот инструмент даёт ему только частичную картину реальности. Эта мысль побуждала меня копать (Dig on) ещё глубже, чтобы попытаться уменьшить последствия этого парадокса или интегрировать их в целостную систему. Именно общая семантика Альфреда Корцибского дала мне самые существенные, с моей точки зрения, ответы и объяснения. Я находил в них логическое продолжение доводов Лёкомта дю Нуи, хотя Корцибский пошёл намного дальше, дав мне целостность, к которой я так стремился. Одно из самых важных его размышлений соответствует идее о том, что мы описываем реальность такой, как мы её воспринимаем. В вышесказанном две основополагающие вещи заслуживают тщательного анализа: восприятие и описание.

Примечание.

1) Пьер Лёкомте дю Нуи (Pierre Lecomte du Nouy 1883-1947), французский биолог, изучавший вместе с Алексисом Карелом (Alexis Carrel) скорость рубцевания ран. Он предложил концепцию биологического времени, присущего всей живой материи.

2) Dig on – копать. По Стиллу, аббревиатура D.O.(Diplomate in Osteopathy) соответствует также слову dig on, в переводе с английского «копать». Это означает, что остеопат должен заставлять себя вести постоянный научный поиск с целью более глубокого понимания и самосовершенствования. Сатерлэнд широко использовал эту метафору, он часто упоминает о ней в своих трудах.

3) Граф Альфред Корцибский (Alfred Korzibski 1879-1950) родился в Варшаве (Польша) в семье инженеров, математиков и учёных. Он стал инженером. Но очень рано заинтересовался лингвистикой и психологией. Некоторое время он работает в военной разведке, потом военным советником в Канаде и США. С 1921 года он проживает в США, где он предаётся размышлениям о человеке. В 1921 он публикует Manhood of Humanity, в 1924-1926 Time binding: The General Theory, а в 1933 Science of Sanity. An Introduction to Non-Arestotelian Systems and General Semantic это труды, суммирующие все его идеи. В 1938 году он основывает Институт Общей Семантики, который располагается сегодня в городе Лэйквилле, штата Коннектикут. Многие современные психологические теории основываются на постулатах общей семантики.

Вселенная, которую мы ощущаем.

Ощущение мира – это сенсорный опыт, т.е. опыт отношений с окружающим миром. Связь с окружающим нас миром происходит посредством энергетических взаимодействий (излучения, силы и т.п.), которые затрагивают нашу нервную систему. Отсюда возникает вопрос: возможно ли утверждать, что вселенная существует независимо от нас? Может ли она существовать, если нет никого, кто бы её почувствовал, ощутил? Вот, что говорит по этому поводу Корцибский: «…реальность, такая, какой мы её знаем, не существует сама по себе; она является продуктом нашей нервной структуры» (Saucet, 1996, 36). У всех людей одинаковая система перцепции (сенсорная система). Поэтому вполне логично, что, коли уж, для ощущения мира мы используем сенсорную систему, ощущения от реальности у всех одинаковые. Эту совокупность общих для всех ощущений мы и зовем реальностью.

В то же время, вышеизложенное приводит нас к мысли, что невозможно отделить наблюдателя от объекта наблюдения: «Физик из Принсетона, Джон А.Вилер, сичтает, что термин «наблюдатель» следовало бы заменить термином «участник». По его мнению, эта замена подчеркнула бы ту новую роль, которую играет сознание в физике. Он не отрицает существование объективной реальности, наоборот, он утверждает, что объективная и субъективная реальности состоят, в некотором роде, друг из друга. Они формируют «самовозбуждающиеся» системы и могут существовать только во «взаимосвязи». Они пишет: «Возможно ли, что вселенная существует, благодаря перцепции кого-то одного, или благодаря участию тех, кто «участвует»? Акт жизни – это акт участия. Участник – это новый концепт, который дан нам квантовой механикой. Он изгоняет из классической теории «наблюдателя», этого человека, который прятался в укрытии и смотрел на происходящее через стекло, не принимая ни в чем участия. Такого не может быть! Об этом говорит квантовая механика»». (Тalbot, 1984, 46). Все это очень важно для остеопата, человека, живущего ощущениями.

То, что мы называем реальностью, возникает потому, что мы используем общую сенсорную систему. А так же благодаря повторяющимся опытам в совокупности с образованием, которое предлагает нам (или обязывает нас?) интерпретировать наш сенсорный опыт в соответствии с «консенсусом», который царит в нашей среде обитания. Повторение и общность интерпретаций создают нашу реальность. Речь идет об обусловленности.

Этот процесс позволяет нам понять, что существует два типа реальностей: «Очень часто происходит путаница между двумя разными аспектами того, что мы зовём реальностью. Первый имеет чисто физические признаки, признаки объективно чувственной стороны вещей. Он связан с правильной сенсорной перцепцией, в значении «единой для всех», с объективной проверкой, с воспроизводимостью и научностью. Второй аспект связан с присвоением значения и смысла вещам. Он основан на коммуникации». (Watzlawick, 1978, 65). Первая реальность связана с сенсорной системой, которую мы все используем, с телом. Вторая – с интерпретацией того, что мы почувствовали.

Вселенная, которую мы описываем.

Описать вселенную – значит описать то, что мы почувствовали. Корцибский предлагает сравнить феномен описания с картой и территорией. Мы не способны охватить всю территорию во всей её сложности, поэтому мы используем представления или модели этой территории, которые мы называем картами. К сожалению, мы очень часто забываем, «что карта – это не местность, которую та изображает» (Korzibski, 1951, 17). Карта дает нам всего лишь представление о местности, используя символы, условные обозначения, и изображает, в лучшем случае, только какую-либо часть этой территории. К тому же, это изображение схематично, без указания всех деталей.

Для нас, остеопатов, аналогия с картой и местностью особенно поразительна, поскольку мы постоянно пользуемся схематическими изображениями человеческого организма в форме анатомических атласов. В конце концов, из-за использования карт для изображения местности, мы перестаем воспринимать местность, воспринимаем только карту, игнорируя или забывая о существовании самой местности. То же самое применимо к тканям тела. В большинстве своем, мы обладаем только схематическим изображением, взятым из книг, очень отличающимся от явления, которое может наблюдать практикующий анатом при секции. Да и у анатома не хватает одного самого важного элемента: жизни.

«Каково пальпаторное различие между рукой живого индивидуума и между рукой мертвого, между живым деревом и телеграфным столбом, между глядящим глазом и пустой безжизненной орбитой?» (Frymann, 1998, 330).

Итак, «Мы ничего не знаем. И мы всё еще ничего не знаем об отношениях между вселенной, наполненной гипотезами и тайнами, которую мы выстроили, благодаря нашей логике и нашему гению, из элементов, поставляемых зеркалом, деформирующим наши чувства, и реальной вселенной, бесцветной и молчащей. От столкновения между ней и нашим сознанием родилась красота мира, и можно было бы перефразировать прекрасное стихотворение Ростана и сказать: «О, сознание, ты, без которого вещи не были бы тем, что они есть!»»(Lecomte de Nouy, 1939, 71-72).

Трудности, о которых мы только что говорили, частично возникают из-за того, что мы наблюдаем, исходя из некой точки зрения, которая ограничивает наше наблюдение и приводит к тому, что мы получаем только частичный вид наблюдаемого нами предмета. Это явление можно проиллюстрировать старинной индусской притчей, которая рассказывает о четырех слепых, встретивших на своем пути слона и пытающихся определить его форму, чтобы описать то, с чем они столкнулись. «Один из четверых говорит, что, на самом деле, слон очень похож на змею. Этот человек ощупал только хобот. Другой говорит, что слон похож на дерево. Он ощупал только ногу слона, покрытую грубой кожей, похожей на кору. Нет, сказал третий, слон не такой. Он как капустный лист. Этот погладил ухо животного. И, наконец, четвертый сравнивает слона с веревкой, ведь он держал его за хвост. Каждый из них убежден, что правильно описал животное, однако, на самом деле, никому не удалось этого сделать. Каждый из нас убежден, что видит вещи таковыми, какие они есть. Но ограниченность нашего зрения никогда не позволит нам увидеть целое, а из частей, что мы описываем, никогда сложится целое».(Kramer, 1983, 14).

Проблемы языка.

Язык – это наш главный инструмент для описания наших ощущений. Во все времена он считался зеркалом реальности. «Мы приписывали ему слишком большую власть, и отсюда большое число наших несчастий. Тот, кто говорит «зеркало», на самом деле, хочет сказать «верное отражение». Итак, мы не смогли увидеть дистанцию, различия, которые отделяют прожитую, наблюдаемую данность от того, что мы могли сказать по её поводу. Мы идентифицировали эту прожитую данность с тем, что мы о ней говорили, и, во многих случаях, мы позволили одержать верх тому, что было сказано над тем, что мы могли наблюдать и прожить. Язык не имеет права претендовать на способность дать точную картину фактов, а его право претендовать на истинность этой картины ещё меньше. В итоге, он делает ни что иное, как чертит линии на «словесной карте». По аналогии со сказанным о карте, мы можем сказать: слово – это не тождественно тому, что оно обозначает; слово не изображает все факты». (Bulla de Villaret 1992, 22).

Всё это мы можем тут же применить к остеопатии. «Мы должны хорошо понять, что, когда мы говорим: «Вот левая торсия; вот блок плеча», это всего лишь ярлыки, которые мы навешиваем на вещи. Внутренняя функция – это картина, меняющаяся в процессе коррекции. Ярлыки по-своему полезны. Вы имеете права создавать ваши собственные этикетки. У меня есть длинный список ярлыков, которые я навешиваю на различные вещи, которые имеют, по моему мнению, одну и ту же типовую схему. Но имя всего лишь помогает мне теоретически вспомнить о вещи, над которой я работаю. Ярлык – это не скрытая патология». (Brooks, изд.1997, 224).

К тому же, поскольку в языке слова выстраиваются одно за другим, каждое представляет собой отдельную единицу, то, в конце концов, мы начинаем думать, что и мир тоже образован из отдельных деталей, кусков, а словам поручено быть их представителями. Такая фрагментация мира не исходит из природы слов. Она вызвана самой структурой языка, фрагментарностью его письменности. «Однако, вещи довольствуются тем, что они есть. Это человек их анализирует, их разделяет, отгораживает друг от друга, и всегда не бескорыстно. Сначала, столкнувшись с кажущейся хаотичностью мира, он классифицировал, раскладывал по полочкам, по ящичкам, по главам. Он внедрил порядок в саму природу, даже не заметив, что это его порядок, созданный на основе его собственных критериев, а сами критерии были результатом функционирования системы, позволяющей ему контактировать с миром: его нервной системы». (Laborit, 1976, 12).

Понятийное причинно-следственное отношение, например, которое так дорого остеопатам, присуще структуре фразы, в которой подлежащие действует на предмет (дополнение) посредством глагола (сказуемое). Но это может оказаться очень несовершенной картиной того, что происходит в реальной жизни, особенно в случаях взаимодействий. Самой своей структурой язык обеспечивает линейное и последовательное расположение письменных знаков, в то время как жизнь преподносит нам явления одновременно и в большом количестве. Значит, язык неминуемо подводит нас к необходимости фрагментации вселенной, которая, по сути своей, является единством динамических отношений.

И, наконец, каким образом слова получают свой смысл? Главным образом через импрегнацию нашей окружающей среды, к примеру, семейной и школьной. Дома, в школе, мама, папа, учительница называют ребенку предметы и показывают на них, что позволяет детям познакомиться с словами, называющими предметы их ближайшего окружения и практической жизни, усвоить базовую и, чаще всего, правильную номенклатуру. но что же происходит с тонкими понятиями, которые добавляются к бытовому языку? Ребенок учит их скопом, самостоятельно устанавливая связи и необходимые корреляции между тем, что он проживает и тем, что говорится; это приводит к ошибкам в оценке и к соскальзыванию смыслов. В жизни ребенка интеграция слова и опыта происходит очень рано. При создании своего словаря ситуаций он неосознанно добавляет к эксплицитным значениям слов их эмоциональную окраску и имплицитные, скрытые смыслы, которые он большей частью не осознает, но всё же добавляет к базовым значениям. Поскольку данная интеграция происходит на этапе раннего детства ребенка, слова, по его мнению, сохраняют некие скрытые смыслы, и попытки ребенка прояснить их не всегда оканчиваются успехом.

В заключении добавим, что слова – это единицы, связанные с жизнью, и что их смысл изменяется во времени и в пространстве: смысл слова меняется и искажается, в зависимости от эпохи, географии и культуры. Как не удивиться, что одно и то же слово может скрывать несколько разных смыслов для разных людей, порождая у них разного рода иррациональные идеи, являющиеся источниками больших трудностей для процесса коммуникации, даже само простого. «Между тем, что я думаю, что я хочу сказать и что я считаю, что сказал, что я говорю и что вы хотите услышать, что вы считаете, что услышали , что вы слышали, что вы желаете понять, что вы считаете что поняли, существуют десятки возможностей для помех в коммуникации. Несмотря на это попытаемся общаться».(Werbwr, 2000, 34). И снова мы заблудились, но уже в коммуникативном океане!

Дать определение.

Эти размышления приведут меня к необходимости позаботиться об определении слов и понятий, используемых мной в изложении моего подхода, оставаясь при этом на чеку, чтобы не дать себя поймать в их ловушку: «Слова это главные инструменты для формулирования и передачи мыслей, а также для их хранения в памяти; к сожалению, слова могут оказаться ловушкой, манком или смирительной рубашкой. Как много таких фундаментальных научных концепций, которые в ту или иную эпоху служили одновременно инструментом и капканом. Например, «время», «пространство», «сила», «вес», «масса», «эфир», «корпускула», «волна» в физических науках; «цель», «воля», «ощущение», «сознание», «обусловленность» в психологии; «граница», «бесконечность», «делимость» в математике. Поскольку речь не шла просто об этикетках, о присвоении имени какому либо явлению или вещи, как родившемуся ребёнку, речь шла об искусственных построениях, за невинным фасадом которых прятались особого вида логические схемы, которые послужили основой для этих искусственных конструктов». Вернусь к примеру Сиднея Хока: «Строя таблицу категорий, которую он считал грамматикой существования, Аристотель на самом деле проецировал на космос грамматику греческого языка». Западной науке потребовалось добрых две тысячи лет, чтобы освободиться от гипноза, в который их вверг Аристотель, философия которого пронизывала даже структуру языка, давая определение не только научным понятиям, но и общезначимым понятиям обиходного языка». Всем великим революциям научной мысли пришлось сражаться не только против Аристотелевых, платоновских или христианских догм, но также и против того, что казалось очевидным и соответствовало здравому смыслу, против неписанных правил поведения. Каждый раз приходилось пробивать брешь в установленном порядке концептуального мышления. Кеплер опроверг «очевидную» картину равномерного кругового движения. Галилей внёс смятение в здравый смысл нации, когда сказал, что любое движущееся тело должно иметь «мотор», который толкал бы или тянул бы это тело. Ньютон, не без отвращения, должен был идти против опыта человечества и доказывать, что бесконтактное воздействие возможно. Резерфорду пришлось восстать против терминов, утверждая, что атом, это слово переводится как «неделимый», на самом деле делится. Эйнштейн запрещает нам верить, что время идёт с одной скоростью в любой точке вселенной. Квантовая физика ловко подменила традиционный смысл таких слов как материя, энергия, причина, следствие. Предрассудки и неясности, которые внедрились в вербальные концепты мира, созданного из произнесённых речей, невозможно устранить из этих речей словесными способами. Нельзя изменить правила игры, какими бы абсурдными они ни были, в процессе самой игры. Из всех форм умственной деятельности мысль, выраженная словом, является самой ясной, самой сложной и самой уязвимой. Она способна усвоить разного рода, сказанные на ушко предположения и преобразовать их в скрытые правила на уровне закона. Язык способен заслонить, как экраном, реальность от мыслителя. Вот почему очень часто истинное творчество начинается тогда, когда умолкает слово.» (Koestler, in Racle 1983,71).

Построить модель.

Мы только что говорили, что перед тем как познать нужно почувствовать. Сначала мы чувствуем, а уже потом создаём абстрактные построения, основываясь на нашем восприятии, те есть мы чертим карты, создаём изображения, в общем, строим модели. В моделях речь идёт об упрощении действительности, она являет собой форму редукционизма. При создании модели мы руководствуемся главной целью, заключающейся в построении рамки, позволяющей ограничить и понять совокупность наблюдаемых фактов и явлений, установить характер их взаимных отношений, а затем разработать законы, обеспечивающие прогнозирование. Главными характеристиками модели должны стать оперативность и функциональность. Эффективность модели проверяется через полученные при её использовании результаты, соответствующими ожиданиям или нет.

Научная модель.

Разрабатывая модели, учёный абстрагируется от реальной действительности, пытаясь решить проблемы или лучше понять эту действительность. Для учёного модель это теоретическая структура, результат умственной деятельности. Она объединяет ограниченное число отобранных элементов, дающих возможность их замены. Эта теоретическая структура имеет целью облегчить описание, изучение, понимание и последующее прогнозирование явлений, которые происходят в настоящее время или могут произойти в рамках наблюдаемого поля и с высокой степенью точности. С самого начала задаются точные и строгие условия наблюдения.

«Цель научного исследования заключается не в том, чтобы открыть истину, противоположную отправной идее, но предложить на основе наблюдения теоретические модели мира в определённый момент его развития с учётом располагаемых на этот момент знаний». (Mendoza, 1996, 109.)

Создание модели для научного применения это сознательная абстракция, сопровождающаяся установлением корреляций между структурой абстрактной модели и системой обозначений, которая может ей подойти. Она предполагает взвешивание, то есть измерение, пусть даже приблизительное, значения соответствующих элементов внутри целой структуры. «Редко случается, что смело, сознательно, внимательно построенная модель не имеет теоретического значения и не может быть применена на практике». (Bulla de Villaret, 1992,113).

При разработке научной модели нужно тщательно определить границы её применения, проанализировать уровень её достоверности, и систематически следить за подобием и приближением модели к действительности, ведь на их основе она и строится.

Оценка модели.

Существует несколько логических критериев, позволяющих нам дать качественную оценку модели. Назовём некоторые из них. Кредибильность, то есть доверие зависит от целей, предваряющих её создание. Модель считается заслуживающей доверие в той мере, в какой её воплощение позволяет достичь ожидаемых результатов.

Прогнозирование. Это тоже очень важный элемент. Зачастую он является основной причиной, ради которой эта модель была задумана. Модель тем интереснее, чем вероятнее её возможность предсказать цепь причинно-следственных отношений.

Простота. Она является важным критерием оценки модели, поскольку ей поручено воспроизвести всю ситуацию или её часть, когда ситуация слишком сложна, чтобы рассматривать или изучать её целиком.

Простота это гарант того, что модель будет легко применима на практике.

Управляемость. Это тоже необходимый элемент. Усложнённость и тяжеловесность модели сковывает и лишает решимости изменить что бы то ни было при изучении результатов.

Понимание. Способствует ли модель лучшему пониманию явлений, которые ей поручено изучить? Главное качество модели заключается в возможности сочетать как можно больше элементов, способствующих пониманию.

Cпособность развиваться . Модель должна иметь способность к развитию. Необходимо, чтобы её можно было изменять в зависимости от трудностей, возникающих при её использовании, в зависимости от открытий и находок, которые сделаны с её помощью, или при изменении изучаемой ситуации.

Научная модель это особый вид моделей, разработанная сознательно, проще говоря, воспроизводящая реально существующее целое, слишком сложное, чтобы быть экономичным или дающим возможность исследовать его напрямую. На неё возлагают надежду, что она позволит предсказать возможные реакции этого целого на действия, направленные на него, что она поможет поставить некоторые задачи с большой вероятностью их решить.

Но научная модель это только сознательное использование присущего жизни процесса. «Можно считать, что человек без конца строит модели. В большинстве ситуаций, в которых он может очутиться, он не смог бы обойтись без них, чтобы понять, как действовать. Даже самые волшебные системы, далёкие от нашего образа мыслей, используют модели, которые становятся абсолютно приемлемыми для нас, как только мы вникнем в логику, на которой они основаны, или, как только мы откроем для себя и поймём те мифы, на которых они зиждутся». (Bulla de Villaret, 1992,112).

Мы моделируем всё. Чаще всего бессознательно. Это значит, что мы разрабатывает абстракции и представления на основе того, что мы чувствуем и апробируем опытным путём. Мы делаем это с целью создания взаимосвязей и понимания сути вещей, жизни, чтобы ориентироваться и находить решения. С самого раннего возраста ребёнок, контактирующий с окружающими его людьми, а именно с родителями, устанавливает модели поведения, которые позволяют ему контролировать своё окружение. Например, он узнаёт, что грустное выражение лица способно разжалобить маму. Поэтому, когда он хочет получить что-либо от своей матери, он строит скорбную мину. Если такое поведение работает достаточно стабильно и предсказуемо, то оно станет моделью поведения по отношению к матери. Всё это происходит неосознанно. С отцом, наоборот, лучше вести себя более решительно и наступательно. Применительно к своему отцу, он выберет более бойцовское поведение и создаст другую модель. Таким образом, ребёнок, неосознанно, строит систему, которая становится его привычкой, так как ситуация каждый раз повторяется. Он анализирует, что работает, а что нет, устанавливая связи, которые не всегда являются верными, но кажутся ему правильными, потому что позволяют добиваться поставленных целей.

Остеопат поступает также. Он разрабатывает модели понимания, которые являются попыткой интегрировать совокупность книжных и научных знаний, философию и опыт, приобретённый при контакте с пациентами, и ощущения, возникающие при пальпации живых тканей.

«Молчаливые постулаты» Корцибского.

Именно в ходе несознательного моделирования устанавливаем мы наши стандарты и критерии для оценки жизни, других людей, нас самих, нашей работы и т. д.

Они становятся частью нашего способа оценки. Мы знаем только небольшую часть этих стандартов, научных, дидактических, моральных, философских, метафизических.

Главные из них те, которые Корцибский называет «молчаливыми постулатами». Это данные, поставляемые нам культурой, внутри которой мы живём, полученным образованием, некоторым опытом и т. д. Они «молчат», потому что мы не осознаём их присутствие, хотя они сильно влияют на наши представления.

Эти молчаливые постулаты часто ложатся в основу суждений, которые зиждутся на обобщениях, которые совсем не принимают во внимание частности, относящиеся и к людям, и к вещам, и к событиям. Мы часто используем такие обобщения в бесплодных спорах по поводу людей, французов, арабов, негров, женщин, остеопатов, врачей. Мы называем их имплицитными или скрытыми моделями.

Мы все функционируем по моделям поведения и моделям оценки жизни и других людей, которые мы проецируем. Большая часть из них является имплицитной, невысказанной, потому что не осознаётся нами. Поскольку эти модели служат нам ориентирами в оценке жизни, следовательно мы действуем главным образом под влиянием нашего бессознательного, которое обусловливает наше поведение. Современные системные исследования в области физиологии и поведенческих реакций показывают, что только 10% информации, которой мы обмениваемся, передаётся сознательно. Остальные 90% составляют невербальное, не выраженное словом и, в общем, неосознаваемое нами.

«Наши поведенческие реакции, наши успехи в меньшей степени обусловлены реальным миром, нежели нашим представлением о нём». (Lassus, 1992, 105).

Правдивость модели.

Поскольку наши модели работают, они правдивы. Посмотрим, так ли это. Данная уверенность, имплицитно присущая всем, это главный подводный камень на пути понимания жизни и других людей. Но поскольку остеопаты и не подозревают об этом подводном камне, они встречают много трудностей в процессе передачи своего искусства. Так как модель – это результат наблюдения, она всегда хотя бы частично правдива, даже если эта правдивость условна, т.е. связана с понятиями, относительными во времени и пространстве, в котором существуют наблюдатель и объект наблюдения. Мы можем снова вспомнить притчу о слепых и слоне. Факты показывают нам, что модели не обязательно быть абсолютно правдивой, чтобы функционировать. Достаточно того, что она существует. Именно её правдивая часть делает модель функционирующей. Так, например, модель подвижности сфено-базилярного симфиза, предложенная Мегуном, является только частичным представлением о работе системы. Тем не менее, она позволяет анализировать подвижность структуры с некоторой долей достоверности.

Чтобы быть совершенно правдивой, модели потребовалось бы охватить все точки зрения, что невозможно при наших ограниченных средствах. Таким образом, модель это, в лучшем случае, только часть реальности. В самом начале своей работы «Первые принципы», Герберт Спенсер, пропагандировавший эволюционистскую модель и вдохновлявший Стилла, показывает нам, что он имплицитно признавал несовершенство модели, её организаторскую роль и её последствия: «Мы часто забываем не только то, что и в дурном есть капля хорошего, но и то, что в лживом есть капля правды. Некоторые люди в абстрактных разговорах допускают, что ложь содержит, вероятно, зерно правды. Но мало кто думает об этом, когда выносит свое суждение о мнении других людей. Мы с гневом и презрением отвергаем любую точку зрения, которая грубо противоречит реальности. Но, в пылу борьбы, никто не задается вопросом, почему эта точка зрения возникла в умах людей. Должно же в ней быть что-то, что внушает уважение. Наверное, эта точка зрения соответствует некоторому опыту людей, который был передан несовершенно и смутно, но, тем не менее, был реальным».(Spencer, 1895,2).

От модели к догме.

Применение модели (даже и особенно если она неосознаваемая) почти автоматически ведет к её закреплению, установлению: коли она функционирует, мы признаем её правдивой. Являются они осознаваемыми или нет, наши модели становятся фулькрумами (точками опоры): философскими, ментальными, духовными. Они служат нам для организации нашего взгляда на жизнь. Напомним, что придерживаясь концепции общей семантики, мы не вдаемся в рассуждения об истинности и ложности, стараясь найти более тонкие точки зрения. Нас интересует не правдивость модели, а её эффективность и способность выявлять взаимосвязи, обеспечивающие лучшее понимание.

Когда мы перестаем осознавать, что применяем модель, мы умственно или чувственно привязываемся к ней и не пытаемся использовать её систематически. Когда мы перестаем осознавать, что применяем модель, которую мы создали, выбрали и изменили в зависимости от наших нужд и явлений, которые мы изучаем, мы начинаем неосознанно подгонять жизненные явления под эту модель. Модель перестает служить для объяснения наблюдаемый явлений. Наоборот, мы выбираем явления, которые подтверждали бы истинность модели и укрепляли бы её. Вот таким образом наши модели дегенерируют, заставляют нас вырабатывать поведение ложной безопасности, делают нас нерешительными и колеблющимися перед лицом изменений. В совокупности с некоторой ленью ума, это приводит к невозможности смело смотреть в лицо изменениям, которые создает жизнь: «Как же мы можем свободно рассматривать и изучать, когда с момента рождения до самой смерти, та или иная культура обрабатывает нас, заливая нас в маленькую формочку нашего я. Веками нас обуславливает наша национальность, каста, класс, традиции, религия, язык, образование, обычаи, разного рода пропаганды, экономическое давление, пищевые привычки, климат, наши друзья и родственники, наш жизненный опыт, короче, все мыслимые влияния. Это приводит к тому, что наши реакции на любые возникающие проблемы являются обусловленными».(Кrisnamurti, 1994, 23-24).

Нас, остеопатов, особенно касается эта проблема: мы работаем по моделям, созданным нашими учителями. Мы никогда не даем себе права пересмотреть их и осовременить. Какой остеопат не задавался вопросом о правильности модели движения сфено-базилярного симфиза, предложенной Мегуном, или модели первичного дыхательного механизма, предложенной Сатерлендом? Сегодня они стали догмой.

Здесь мы сталкиваемся со странным парадоксом. Наши учителя встречались с многочисленными трудностями, т.к. они были новаторами, и их модели противоречили косности их современников. А сегодня мы используем эти модели, которые по определению являются лишь приблизительными, и не осмеливаемся сравнить их с нашим опытом, т.е. переоценить их, осовременить их в свете достижений нашего опыта, нашего знания и нашего сознания.

От догмы к осознанию.

Осознание того факта, что мы моделизируем всё на свете, и чаще всего неосознанно, дает нам в руки потрясающий инструмент дидактики педагогики и терапии, с помощью которого можно понять жизнь, других людей и самих себя. С дидактической точки зрения, поиск модели, подтверждающую какой-либо факт, объяснение её, затем улучшение – это мощный процесс познания. С педагогической точки зрения, разъяснение модели позволяет подвести других людей к пониманию системы. И, наконец, с терапевтической точки зрения, осознание неосознаваемых моделей, выявление имплицитного содержания – это эффективный путь разъяснения и освобождения, настоящий путь, ведущий к пониманию и толерантности. Правда, редко этот путь бывает комфортным.

На самом деле, наше поведение, иногда нелогичное, берет начало в моделях, созданных в прошлом и служащих сегодня неосознаваемыми точками опоры для нашего поведения. Эти модели заставляют нас действовать в отрыве от сегодняшней реальной проблематики.

Итак, мы обладаем мощным инструментом понимания, изучения и лечения. Почему бы не применить его к остеопатии?

Вот, чем мы займемся теперь.

Мы проведем работу в области метаболизма. Как живой организм абсорбирует субстанцию или другой организм, как он разделяет его на элементарные составные части и используем, что может, в своих интересах? Мы возьмем модель и разберем её на части; затем выделим полезные нам элементы, чтобы создать другую модель, с целью придти к лучшему пониманию жизни, живого и его организации. Наше намерение будет, главным образом, практическим, направленным на повышение эффективности нашего терапевтического воздействия: «Демонстрация подтверждает факт, на котором строится утверждение, подтверждает его истинность. Не говорите мне о теоретических фактах, которые вы не сможете продемонстрировать». (Still, 1998, 357).

- Для начала, мы попробуем понять глобальность, создав её модель. Мы увидим, как оценка этой модели мы мало-помалу приведет нас к пониманию других конйепций, ткаих как абстракция и полярность.

- Затем, мы присоединимся к нашим великим учителям, Стиллу, Литлджону и Сатерленду, в поисках их моделирования. Это позволит нам улучшить понимание их способа функционирования и их подхода.

- Так как наша реальность строится на том, что мы чувствуем, ощущаем, мы проведем работу в области перцепции. Мне кажется более важным, вместо того, что бы описывать, что мы ощущаем во вселенной и в тканях пациента, описать, как мы это делаем, а так же предложить и использовать модель, применимую к пальпации. Целью этой модели будет осознать состояние нашего бытия и осознать наши действия, которые мы совершаем, чтобы ощущать.

- Затем мы попробуем разработать модели, включающие структуру живого тела и его функцию. Это приведет нас к дискуссии о современных моделях и заставит изобрести их модификации.

- Потом мы должны будем описать и выполнить техники, с целью экспериментальной проверки наших моделей. Мы овладеем необыкновенным инструментом – полностью интегрированной пальпацией. Мы предложим применять этот инструмент ко всем частям тела, показав техники, которые мы обычно используем.

- И, наконец, мы предложим методическую модель, которая использует различные связи, установленные в ходе нашей работы. Она послужит, если потребуется, проводником в нашей повседневной работе остеопата.

- В заключительной части мы попробуем пойти дальше и представить последние достижения наших исследований, которые мы все время ведем.

Мы постараемся снизить количество имплицитного содержания и повысить ясность, т.е. привнести осознание туда, где его нет. Мы станем учениками Колумба. Нам гарантированны новые ощущения и открытия в ходе этого плавания, целью которого является поиск понимания всего живого. Главными подводными камнями, с которыми мы столкнемся и которые замедлят наше плавание, будут наши собственные модели. Они, на самом деле, организуют нашу ткань: духовную, умственную, философскую, телесную и т.п. Эти модели не дадут так просто, без сопротивления, себя изменить или упразднить: «Любая система, согласно принципу гомеостаза, сопротивляется всякой попытке повредить её». (Watzlawick, 1993, 56). Практика и эксперименты позволят нам преодолеть нерешительность в изменениях, которая постоянно будет нам встречаться.

«Часто говорят, что нужно проводить эксперименты, не имея заранее задуманной идеи. Это невозможно: это не только сделает любой эксперимент бесплодным, но и заставит нас желать, чтобы он не удался. Каждый имеет свою концепцию мира, от которой не так просто избавиться. Например, мы должны пользоваться языком; а язык наполнен заранее выдуманными идеями, и по иному быть не может. Но эти идеи выдуманы неосознанно. Они в тысячу раз опаснее других идей».

(Poincare, 1968, 159-60)