1. Личные дневники

Такие дневники содержат записи личного характера, ведущие­ся в частном порядке изо дня в день. Как все документы личного происхождения они бывают разномасштабны — по социально-

395

профессиональному положению авторов (императоры, министры, светские дамы, писатели, ученые, инженеры и т.д.), по хроноло­гическому охвату описываемых событий (десятилетия, несколько лет, недели и даже дни). В каждом конкретном случае ценность дневников как исторического источника определяется для иссле­дователей той информацией, которую он может извлечь из них для своей темы. По сравнению с письмами и воспоминаниями, дневники представляют собой более непосредственную форму самовыражения, самоосознания, самоутверждения личности — в идеале наедине с собой.

От личных дневников, создаваемых по желанию их авторов, следует отличать служебные дневники, которые ведутся по обяза­тельной форме в рамках выполнения должностных обязанностей. Таковы камер-фурьерские журналы, книги записей посетителей, дневники экспедиций и т.д.

Писатель М.М.Пришвин, который вел личный дневник на протяжении полувека, справедливо подметил: «Дневник пишется или для себя, чтобы самому разобраться в себе и вроде как бы посоветоваться с самим собой, или пишется с намерением явным или тайным войти в общество и в нем сказать свое слово»¹. Пер­вое намерение преобладает при ведении подневных записей в про­должении длительного времени, когда заполнение дневника стано­вится не просто привычным делом, но необходимостью, даже своего рода средством нравственной гигиены; второе — в запис­ках, побудительным мотивом к составлению которых послужили исключительные обстоятельства, давшие автору доступ к инфор­мации, заведомо ценной, но известной очень ограниченному числу лиц. В обоих случаях описание событий дается сквозь призму их восприятия автором и вследствие этого является формой самоха­рактеристики.

Можно выделить три группы личных дневников, которые ав­торы ведут «для себя»: 1) дневники-хроники, в которых, преиму­щественно для памяти, отмечаются день за днем существенные для автора события; 2) дневники-фотографии, в которых авторы стремятся зафиксировать информацию, представляющую для них служебный или профессиональный интерес (нередко в таких дневниках цитируются личные письма, документы, дается оценка упоминаемых событий и т.д.) — это материал, к которому обра­щаются постоянно; 3) дневники-размышления, часто нерегуляр­ные заметки, поводом для которых обычно становятся обществен­но-значимые события, в наибольшей степени характеризуют граж­данскую позицию автора.

Приведем примеры конкретных дневников каждой из перечис­ленных групп. Образцом дневника-хроники является дневник императора Николая П. Он начал вести его тринадцати лет от роду, будучи цесаревичем, и не изменил привычке делать крат-

396

кую запись о событиях минувшего дня ни в годы царствования, ни когда после отречения стал гражданином Романовым. Первые книжки для наследника престола изготовлялись по заказу. Для заметок за каждый день в них отводилась отдельная страница с заранее проставленной датой. Формат книжки, не позволял делать пространные записи. Позднее для ведения дневника использова­лись тетради типа общей, учебной, переплетенные в черную кожу. Но стиль записей — небольших по объему, лаконичных, фикси­рующих факты преимущественно личной жизни и скупо отража­ющих события общественно-значимые — в них сохранился до конца. В течение 36 лет, день за днем, ровным, аккуратным по­черком Николай II записывал то, что было интересно ему: какая была погода, с кем провел день, что делал.

Автор дневника-хроники обычно фиксирует события дня как одинаково важные; он как бы наблюдает за ними со стороны. Для такого дневника существенно проявление постоянства интереса ав­тора к определенным темам. Покажем это на примере записей, сделанных Николаем II в разные периоды жизни и в разных жиз­ненных обстоятельствах. Чтобы избежать возможного упрека в искажении мысли автора, будем приводить подневные записи полностью².

Вот несколько фрагментов из дневников за 1894 г., сделанных в Ливадии; цесаревичу в это время 26 лет, меньше чем через месяц он станет российским императором:

«27-го сентября. Вторник. Утром после кофе, вместо прогул­ки, дрались с Ники каштанами, сначала перед домом, а кончили на крыше. В 2 часа отправились верхом к водопаду; влезли выше второй площадки. Опоздали к чаю. Сандро и Ксения обедали у себя — провели вечер без них!

28-го сентября. Среда. День был хороший, ветер стихал, хотя пароходы в море здорово качало. После завтрака отправились верхом за Папа и Мама, Ксенией и Сандро в Массандру. Управ­ляющий Шелухин угостил нас земляникой, персиками, орехами и каштанами. Получил два письма от милой дорогой Алике.

29-го сентября. Четверг. Утро было ясное, но к полудню небо затянуло тучами, хотя было совершенно тепло. Опять дрался с Ники шишками на крыше. Завтракали как всегда в 12 ч. У до­рогого Папа вид как будто лучше, но самочувствие скверное по-, прежнему — его мутит и опухоль в ногах мешает движению ног! Поехали верхом через Орианду вниз на plage. Видели яхту «Форос», которая проходила совсем близко, идя в Севастополь. Ночь была чудная и лунная».

Прошло десять лет. Автор дневника теперь глава великой дер­жавы — Российской империи. Почти год уже длится война на Дальнем Востоке. В стране назрела революция. Нижеследующие записи сделаны в 1905 г. в Царском Селе:

397

«8-го января. Суббота. Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерике. Долго гулял. Со вче­рашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабо­чие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120.000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник — соци­алист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах.

9 января. Воскресенье. Тяжелый день! В Петербурге произо­ шли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тя­ жело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтрака­ ли со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь.

10 января. Понедельник. Сегодня особых происшествий в го­ роде не было. Были доклады. Завтракал дядя Алексей. Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрою. Гулял. Пили чай у Мама. Для объединения действий по прекращению беспо­ рядков в Петербурге решил назначить ген.-м. Трепова генерал-гу­ бернатором столицы и губернии. Вечером у меня состоялось сове­ щание по этому поводу с ним, Мирским и Гессе. Обедал Дабич (деж.)».

Минуло еще восемь лет. Казалось, ничто не предвещало новых потрясений. Царь с семьей в любимой им Ливадии. Шел к концу 1913 г. — последний предвоенный:

«27-го сентября. Пятница. Утром покатался на тройке до больших скал в Орианде и обратно при штиле. Отлично выкупал­ся. Днем играли в теннис. Погода была чудная и теплая. После чая в садике занимался бумажками и военными отчетами. Обеда­ли на балконе. С Ольгой, Татьяной и Аней сделал прогулку на автомобиле в Массандру при яркой луне. Вернулись в 10'/4.

25-го сентября. Суббота. Утром сделал хорошую прогулку и выкупался в море при 15¹/2°. До завтрака принял ген. Реннен-кампфа. Кроме него завтракало 4 офицера Эриванского полка. Пошел дождь. Сидели дома и наклеивали фотографии в альбом. В 4'/4 поехал с дочерьми в Айтодор к Ксении и Сандро. После чая они показали новый дом, выстроенный для детей. В 6 час. принял Танеева. Был у всенощной и обедал со всеми.

29-го сентября. Воскресенье. Всю ночь дул порывистый N-й ветер. К нам в спальню занесло красную куропатку, кот. утром нашел под кроватью и сам выпустил в окно. День простоял очень холодный и большею частью серый. Погулял до обедни. После завтрака поиграли в теннис. Чай пили у себя. От 6 ч. до 8 принял Маклакова. Обедали: Митя и Татьяна Константиновна. Они про­сидели до 10^!/4». <

398

1917 год. Момент крушения Российской империи. Николай II отрекается от престола, предав идею самодержавия и клятву при миропомазании (венчании на царство). Его хроникальные записи почти бесстрастны — автор отмечает только, что ему неприятны измена, трусость и обман других:

«2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будет бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц.-дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем глав­нокомандующим. К 2^/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спо­койствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал им подпи­санный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!

3-го марта. Пятница. Спал долго и крепко. Проснулся дале­ко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9¹/2 перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 ме­сяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его под­писать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше.

4-го марта. Суббота. Спал хорошо. В 10 ч. пришел добрый Алек. Затем пошел к докладу. К 12 час. поехал на платформу встретить дорогую Мама, прибывшую из Киева. Повез ее к себе и завтракал с нею и нашими. Долго сидели и разговаривали. Се­годня, наконец, получил две телеграммы от дорогой Алике. Погу­лял. Погода была отвратительная — холод и метель. После чая принял Алексеева и Фредерикса. К 8 час. поехал к обеду к Мама и просидел с ней до 11 час.».

1918 год. Последние месяцы жизни в Екатеринбурге. Бывший император живет по инерции и так же по инерции делает записи в дневнике:

«5 мая. Суббота. Погода стояла сырая и дождливая. Свет в комнатах тусклый и скука невероятная! Во время игры с Марией у меня вышел настоящий трик-трак, так же редко, как четыре безика. Гуляли полчаса днем. Ужина дожидались с 8 до 9 час. Электрическое освещение в столовой поправили, а в зале еще нет.

399

6 мая. Воскресенье. Дожил до 50 лет, даже самому странно! Погода стояла чудная, как на заказ. В 11'/2 тот же батюшка с диаконом отслужил молебен, что было очень хорошо. Прогулялся с Марией до обеда. Днем посидели час с четвертью в саду, гре­лись на теплом солнце...

25 мая. Пятница. День рождения дорогой Алике провел в кровати с сильными болями в ногах и др. местах! Следующие два дня стало лучше, мог есть, сидя в кресле».

Далее ежедневный характер записей в дневнике нарушается. За июнь их только 10, последняя — 30-го. За июль записи отсут­ствуют.

Известно, что Николай II неоднократно перечитывал эти свои заметки. Иногда вместе с женой. Но не допускал и мысли, что его дневники прочтут посторонние ему люди. В 1918 г., после рас­стрела царской семьи в Екатеринбурге, дневники вместе с други­ми документами были доставлены в Москву и с этого времени хранятся в составе Государственного архивного фонда. Фрагмен­ты дневника, начиная с 1920-х годов, публиковались за границей и в СССР. Так стало возможным их использование в качестве ис­торического источника.

Показательно, что историками высказаны существенно различ­ные мнения о познавательной ценности этого документа для изу­чения отечественной истории конца XIX — начала XX вв. По утверждению А.Н. Боханова, дневники Николая II — не более чем «своеобразный каждодневный каталог встреч и событий, по­зволяющий с достаточной полнотой и последовательностью уста­новить лишь два момента его биографии: где он был и с кем общался. Это сугубо личный, глубоко камерный документ, отра­жающий в самой общей форме повседневное времяпровождение». Историк считает, что, поскольку царь «не думал оставлять по­томкам историческое свидетельство», его «личные, лапидарные поденные заметки» не позволяют делать «никаких широких ис­торических обобщений»³. К.Ф.Шацилло, напротив, уверен в «бесспорной исторической ценности» дневников последнего рос­сийского императора. По его словам, ценность эта состоит, преж­де всего, в том, что «они ярко рисуют характер человека, почти четверть века стоявшего у кормила крупнейшей мировой держа­вы»⁴.

Отмечая встречи и события день за днем, царь обычно не давал им оценок на страницах личного дневника. Но наряду с теми сведениями, которые автор хотел зафиксировать, там есть и такие, сообщение которых в его намерение не входило. Совокуп­ность их дает исследователям основание рассматривать казалось бы сугубо интимную информацию в общем контексте обществен­но-значимых фактов отечественной истории. Ежедневные записи Николая II поражают читателя своей обыденностью. Главный

400

вывод, который позволяет сделать изучение дневника — послед­ний российский император не был сомасштабен выполнявшейся им общественной функции.

Примером дневника-фотографии могут служить подневные записи старшего советника МИД Российской империи графа В.Н.Ламздорфа. Сохранившийся его дневник за 1886—1896 гг.⁵ занимает совершенно особое место среди источников личного про­исхождения, принадлежащих перу отечественных дипломатов. Он позволяет с исчерпывающей полнотой установить тот круг инфор­мации, который учитывали лица, принимавшие внешнеполитичес­кие решения в России в конце XIX в., а также выяснить мотивы их действий.

В служебные обязанности Ламздорфа входило: изучение теку­щей документации по МИД, подготовка директивных писем пред­ставителям за границей, утверждавшихся затем министром, за­шифровка и расшифровка секретных телеграмм (он был началь­ником комитета шифров). Министр иностранных дел Н.К. Гире, неограниченным доверием которого Ламздорф пользовался, об­суждал со своим советником содержание и результаты еженедель­ных докладов царю. После смерти Гирса в январе 1895 г. Ламз­дорф записал в дневнике: «Странным является мое положение в данный момент. Мои секретные архивы содержат все тонкости последнего царствования... Я работал в глубокой тени возле моего бедного старого начальника, меня никто не знает, и вот теперь, когда исчезли как он сам, так и государь, которому он так заме­чательно помогал править, я оказываюсь в положении единствен­ного обладателя государственных тайн, являющихся основой наших отношений с другими державами».

Ламздорф чрезвычайно дорожил своей особой информирован­ностью, дававшей ему возможность «быть в курсе всего проис­ходящего». Так, 18 сентября 1895 г. флигель-адъютант герман­ского императора Вильгельма II X. Мольтке был принят Нико­лаем II и во время аудиенции вручил царю собственноручное письмо кайзера. «Его величество, — записал Ламздорф, — в тот же день прислал данное послание на прочтение г-ну Шишкину, временно управляющему министерством иностранных дел, кото­рый был в тот же понедельник вызван на доклад в Царское Село». За несколько часов, пока письмо находилось в министер­стве, советник министра успел снять с него копию и подготовить для Шишкина проект докладной записки по поводу затронутых Вильгельмом II вопросов международных отношений. Эту записку с пометами на ней Николая II Ламздорф также скопировал для своего архива⁶.

Дневник был для дипломата, прежде всего, хранителем слу­жебной информации. Но автор вполне осознавал значимость до­ступных ему сведений и для потомков. Он с удовлетворением от-

401

мечал в дневнике: «Мое положение дает мне возможность записы­вать факты, вскрывать подспудные стороны исторической игры в карты; это может оказаться полезным в будущем. Сколько иссле­дований пришлось бы тогда делать в секретных и недоступных архивах, чтобы выяснить даже частицу того, что мне легко сде­лать сегодня путем фотографирования, если так можно выразить­ся, своего рабочего дня».

Ламздорф вел дневник по-французски с краткими вставками по-русски и обильным включением документов на немецком и анг­лийском языках. Публикаторы дневника отметили, что записи сделаны мелким, бисерным почерком с педантичной тщательнос­тью и щепетильной точностью: все случаи цитирования обозначе­ны кавычками; особо выделены резолюции царя на документах. Для дневника Ламздорф использовал толстые тетради в твердых переплетах, в которые также вклеивал вырезки из газет и сообще­ний телеграфных агентств. К некоторым из этих вырезок он делал примечания об источниках информации и степени осведом­ленности органа печати.

За ряд месяцев записей в тетрадях нет. Иногда эти пробелы восполняют черновые наброски дневниковых записей, вложенные автором в пакеты вместе с относящимися к ним по содержанию копиями документов и вырезками из русских и иностранных газет.

В публикацию дневника вошли, наряду с чистовыми записями и вклейками в тетрадях, также материалы, вложенные в пакеты и еще не внесенные автором в основной текст. Следует иметь в виду, что дневник издан не целиком: в публикацию не включены записи, имевшие, по мнению составителей, сугубо личный харак­тер. Кроме того, дневник публиковался в переводе на русский язык и, разумеется, переводы, сделанные разными лицами, имеют отличия. Поэтому в ряде случаев может оказаться необходимым обращение исследователя к оригиналу дневника Ламздорфа в со­ставе его личного архивного фонда в ГАРФе.

Примером дневника-размышления — личных записей, сде­ланных под непосредственным впечатлением событий — могут служить записи историка академика И.Д.Ковальченко. Автор предназначал их исключительно для себя. Фрагмент дневника за 1991 — 1992 гг. опубликован Л.В.Миловым как мемориальный⁷. Заметки делались по многолетней привычке, выработанной препо­давательской и научной работой, — мгновенно улавливать и пись­менно фиксировать суть информации, сразу формулировать соб­ственные соображения, прогнозировать развитие событий, делать практические выводы.

«25. VIП.91. Всякий переворот (дворцовый, государственный, военный) — явление негативное, ибо в той или иной мере ведет к диктатуре и к нарушению нормального развития. 1. Смена ру-

402

поводящего эшелона и разной степени репрессии. При значит[ель-ном] размахе это ведет к снижению профессионализма и опыта управленческих и других кадров и возникновению слоя недоволь­ных. 2. Ломка старых управленческих структур и институтов без надлежащей готовности новых систем, сбои в координации и суб­ординации элементов системы. Особенно опасно вторжение поли­тики в экономику. Оправдано только в том случае, если сметают­ся преграды для широкого прогресса...»

«2/ декабря 91 г. 22.30. Сегодня в Алма-Ате произошел оче­редной государственный переворот. Главы 11 бывших союзных республик, а ныне независимых государств, приняли решение об упразднении СССР и образовании Союза Независимых госу­дарств. Распалось существовавшее более 1000 лет государство. В обстановке расцвета национального эгоизма, политических амби­ций местных лидеров и борьбы за полную независимость, харак­терной для последней пары лет, такой исход был неизбежен. Но при более высоком классе местных политических лидеров и их окружения упразднение единого государства и замена его Союзом государств могло быть демократическим и конституционным, ибо ведь есть Съезд народных депутатов, Верховный Совет и Прези­дент страны. Но как и везде и во многом верх взял красногвар­дейски-омоновский способ действия. Плевали не только на выс­шие структуры и мартовский референдум 1991 г., когда более ²/з населения страны высказались за Союз, но и напрочь забыли, что кроме всех мандатов, на которые ссылаются, есть еще 1000-лет­ний мандат истории. А он никому не дан. За игнорирование этого мандата раньше или позже история вынесет свой приговор».

Разумеется, нельзя по дневникам одного человека реконструи­ровать ход глобальных изменений в стране в целом. Они — толь­ко штрих к общей картине. Но характеризовать автора, его отно­шение к описываемому вполне возможно. Суть последнего, дума­ется, определяет следующее замечание: «Ломать могут все, но строить надо уметь».

Механизм целенаправленного создания личного дневника, пре­тендующего на сохранение для потомков максимально полной и точной информации об исторически значимых событиях, подроб­но раскрыл М.К.Лемке в предисловии к публикации книги «250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915 — 2 июля 1916)». (Пг., 1920). Возглавив «Бюро печати» при Ставке верховного главно­командующего русской армией, Лемке «с систематической акку­ратностью и точностью ежедневно записывал все, что удавалось узнать за день». «Бесчисленные документы» тщательно копирова­лись: «когда на месте, в Управлении же, когда дома, когда в те­атре, в ресторане, на дежурстве в аппаратной секретного телегра­фа (больше всего)». Ежедневные беседы с людьми, «хорошо знавшими то, что ставилось предметом умышленно направлявше-

403

гося... разговора», часто после проверки, записывалось «по воз­можности немедленно». Вечером и ночью записи обрабатывались «дома, на покое, за несколькими запорами входных дверей, и вместе с копиями документов вносились в очередную тетрадь». Автор неукоснительно соблюдал правило: не ложиться спать раньше, чем будут записаны впечатления «всего истекшего дня». Утром «незагроможденная память была опять готова к воспри­ятию новых сведений и впечатлений».

По словам Лемке, ни на минуту не забывая свою роль — «преимущественно роль фотографа и фонографа», он иногда все же «не чувствовал сил отказаться от роли ретушера и даже пуб­лициста», «не мог не отразить в известной доле своего внутренне­го «Я» на страницах собственного «Дневника», потому что он, как и всякий вообще дневник, есть отражение фактов, мыслей и чувств в сознании и сердце живого человека».

31 декабря 1915 г., как бы подводя итог месячного пребыва­ния в Ставке, Лемке записывает: «Ясно вижу, что, вообще, на службе, нет людей, которые думали бы о добросовестном выпол­нении дела; нет, все это чиновники 20-го числа и внеочередных «пособий». Какое ничтожество! Какой безвыходный круг. Кому из них дорога Россия? О ней все говорят не с большим одушев­лением, чем о съеденной вчера плюшке (они еще есть у нас в со­брании и очень вкусные). Да, кто после частного самостоятельно­го дела побудет в проклятом болоте казенной службы, тот поймет, как нелепы мечты о сколько-нибудь скором обновлении страны с этим подлым механизмом. Вот где школа жизни, вот где можно или стать революционером, или научиться презирать людей, или самому сделаться негодяем. Одно можно сказать, что при всяком перевороте — разумеется, левее кадетского — все русские чинов­ники, исключая рядовой мелочи, и вее военные генералы и штаб-офицеры должны быть заменены в самый короткий срок, иначе любому перевороту грозит быть аннулированным пассивным со­противлением этой гнусной банды. Сила ее страшна, она может свести на нет все реформы любой революции. Единодушие этой саранчи поразительно».

Публицистичность — неотъемлемое свойство дневников, созда­ваемых с целью оставить потомкам свидетельство того, как повер­нулась история.

Грани, отделяющие дневники от частной переписки и воспоми­наний подвижны. Часто эти разновидности документов личного происхождения как бы взаимопроникают друг в друга. Так, Ламз-дорф цитирует в дневнике полученные им личные письма и свои ответы на них (копии которых хранил). Возможно преобразова­ние одной разновидности в другую. Например, М.А.Газенкампф составил дневник за период службы при Главной квартире рус­ской армии в русско-турецкую войну 1877 — 1878 гг., сделав до-

404

словные извлечения из 116 писем жене и включив в текст доку­менты, сохранившиеся у него частью в подлинниках, а частью в ко­пиях. Этот «Дневник» первоначально печатался в журнале «Вест­ник Европы», а затем был опубликован отдельным изданием⁸.