§5. Волжская Булгария

Образование Булгарского эмирата: от союза племен до страны «классического» ислама. Болгарские (булгарские) племена, возможно, возглавлявшиеся котрогоми, обитавшими по правобережью Среднего Дона, переселившись в Поволжье в конце VII в., оказались в окружении

этнически близкого тюркского населения. Есть основания полагать, что территория Среднего Поволжья была освоена тюрко-огурскими племе­нами ранее, возможно, уже в У-У1 вв. (Генинг 1989: 13: Казаков 1999). По данным арабских авторов, кроме булгар среди них отмечаются этни­ческие группы берсула (барсил), эсегел, сувар (савир), баранджар, т.е. население Волжской Булгарии кроме собственно булгар включало ала-но-хазарский (баранджары), тюрко-огурский (савиры/сувары), централь-ноазиатский (эсегели/эсгюш или чигили) компоненты (СоЫеп 1980: 86-89). Археологическими свидетельствами переселения булгар в Волго-Камье являются Бураковское П01ребение, пофебения Шиловского, Брусянского и Новинковского могильников, имеющих аналогии в памятни­ках Северного Причерноморья (Малая Перещепина) и Болгарии (Мада-ра) (Багаутдинов и др. 1998:150-164). Первоначально булгары заняли территорию вдоль Волги от Самарской Луки до устья Камы, вытеснив балто-славянские племена (носителей так называемой именьковской культуры) кии ассимилировав их в своей среде. Несколько восточнее в Восточном Закамье и Западном Приуралье распространяются угорс­кие племена (носители кушнаренковско-караякуповской культуры) {Ге­нинг, Халиков 1964: 129 и ел.; Халиков 1989: 71-87). В степном Завол­жье и Южном Урале исследователи локализуют легендарную прароди­ну венгров - «Ма^па Нип§апа» / «Великую Венгрию» (Халикова 1975: 1976; Седов 1987; Кт1о 1996: 31-41, 85-95). Постепенно все эти пле­мена начинают консолидироваться вокруг булгар (Казаков 1992: 255-272, 298-330).

В процессе складывания государства наиболее сильным оказалось этнополитическое объединение (союз племен) булгар (возможно, «серебряные булгары» русских источников) во главе с Алмышем (Ал-мушем) (Ибн- Фадлан: 131-139), создавшее в910-70-егг. двавладения (эмирата) - Болгарский и Суварский (видимо, во главе с племенем сувар). Разгром Хазарского каганата привел к усилению булгар, около 980 г. объединившихся в единое Булгарское государство. С X в. в состав населения Булгарии постоянно включались отдельные группы огузо-печенежских и кыпчакских племен, а также иных соседних народов (бур-тасы, маджары/мадьяры), которые активно ассимилировались булгара­ми. О достаточно тесных контактах булгар с огузами свидетельствуют, например, родственные связи между главным военачальником огузов Этреком и правителем булгар Алмышем. Обращают на себя внимание также такие названия городов государства, как Торцк («Торцьский горо­док» русских летописей), явно имеющее отношение к горкам ( т .е. огузам)

и Тухчин, которое, возможно, происходит или от этнонима «тух-чи», или, что более вероятно, от кыпчакского этнонима токсоба (токе/ тукз+оба).

Русские летописи фиксируют ряд названий булгар. В описании пог хода 1183 г. в Ипатьевской летописи отмечается, что русские войска «по-идоша на конех в землю Болгарьску к Великому городу серьбреных бол­гар» (ПСРЛ11: 625). Еще ранее «сребрсныя Болгары» упомянуты в «Памяти и похвале князю русскому Владимиру» Иакова мниха среди народов, с которыми воевал Владимир Святославич (Память и похва­ла...: 290; Богуславский 1925).

Вопрос о том, что из себя представляло объединение серебряных булгар, достаточно сложен. Возможно, оно являлось ядром формиро­вавшегося в X в. Булгаре кого государства с центром в городе Биляр (Ха-ликов 1989: 78, 79). Однако, для XII в. говорить о племенном делении булгар вряд ли возможно, учитывая уровень их социального развития. Вполне вероятно, что под Серебряной Булгарией надо понимать ка­кую-то центральную историческую область или какое-то наследствен­ное владение булгарских эмиров в центре страны.

Под этим же годом в ряде русских летописей фиксируется интерес­ное сообщение, несомненно, восходящее к владимирскому своду 1189 г. (Лимонов 1967: 91), но наиболее полно сохранившееся в Лаврентьевс-кой и Ипатьевской летописях. По этим сведениям, булгарское войско, собранное из разных областей страны для отпора русскому вторжению, состояло из ополчения «из города Собекуля и из Челмата» (ПСРЛ I: 390), которое «совокупишася со иными Болгары зовемими Темтюзи» (ПСРЛ II: 625, 626), а также пришедшей им на помощь коннице из «Торцьского города» (ПСРЛ I: 390). Некоторые историки склонны ви­деть в них локальные племена булгар (Фахрутдинов 1984: 18; Алишев 1985:110). Как бы то ни было, следует особо отметить, что летописец в рассказе об этом событии везде четко акцентирует внимание на то, что все эти названия относятся именно к городам - «окольнии же городе Болгарьским», «болгаре же из города...» (ПСРЛ I: 390; II: 625, 626). Скорее всего, здесь речь идет о городских или территориальных фео­дальных ополчениях, выступивших на помощь своему сюзерену. Неда­ром летописец подчеркивает, что все они «болгаре», только из разных областей или княжений (эмиратов), хотя при этом нельзя исключать, что названия эти восходят еще и к родоплеменным этнонимам (Халиков, Хакшаянов 1997). В целом же все эти сообщения только подтверждают мысль, что для русских все население Булгарии было

единым этнополитическим организмом, что особенно четко фиксируется для конца XII -начала XIII вв. (Измайлов 1999).

Кроме того, некоторые историки пытаются сконструировать некую общность «нукратских» булгар, название которых якобы восходит к этнониму «берсула» и является переводом наименования «серебряных» болгар («нокра» по-персидски «серебро»). Данная гипотеза, возникшая под воздействием «яфетической» теории Н.Я. Мара и его теории, что ' все слова евразийских языков восходят к четырем слогам, привела к отож­дествлению этнонима «берсула» с «нохратскими или серебряными бул- : тарами» («Бер»-«берсула», «сер»-«серебро») (Греков, Калинин 1948: 107). Подобная невиданная конструкция весьма уязвима для критики и с точки зрения филологии (происхождение татарского названия гидро­нима Вятка - Нукрат суы - никак не связано ни с серебром, ни с булга- " рами и восходит к названию Новгорода - Нукрат, которому принадлежали Вятские земли (Добродомов 1995), и с точки зрения истории, поскольку ни в одном средневековом источнике не фиксируется. Попытки ' же реконструкции названия неких «нукратских/серебряных булгар» и дать им локализацию на реальной карте (Фахрутдинов 1984:15) и тем : более видеть в них славяно-русское население, якобы жившее в Булгарии по Вятке и Каме (Макаров 1997: 298), несостоятельны и ненаучны, поскольку в русских источниках «серебряные булгары» отмечаются толь- '• ко под этим названием и только в районе Биляра («Великого города» ' русских летописей).

Таким образом, можно сделать вывод, что для иностранных наблюдателей булгары были единым народом. Различные наименования бул- ' гар носили, очевидно, не родоплеменной, а региональный (историко-традиционный) характер Волжская Булгария в XII в. в период рацвета занимала территорию от Окско-Свияжского междуречья на западе до Южного Урала на восто-ке, от Посурья и Самарской Луки на юге до Предкамья на севере. Здесь археологически известны городища (около 180), среди которых, судя по данным письменных источников, выделяются остатки крупных городов (Болгарское, Билярское, Суварское, Богдашкинское, Алексеевское, Валын-ское («Муромский городок»), Юловское и др.) и небольшие городища (замки), а также селища (более 800). Столицей государства в описываемое время был город Биляр, который действительно выделялся своими размерами (почти 800 га) и численностью населения (до 50-60 тыс.).

На этой территории открыты могильники (Новинковский, Больше-тарханский, Танкеевский, Большетиганский и др.), относящиеся к концу

VII - второй половине X в. - с языческим погребальным культом (погре­бения с вещами, культ коня, курганные захоронения и т.д.), а начиная с первой половины X в. — с мусульманской обрядностью (обычно захоро­нение в гробах; ориентация покойного по кыбле: головой на запад, тело чуть повернуто на правый бок, лицо обращено в сторону Мекки; как правило, отсутствие вешей и т.д.). На поселениях изучены наземные жилища, полуземлянки и землянки, кирпичные и белокаменные обще­ственные здания (мечети, бани и др.) и мавзолеи, хозяйственные пост­ройки (гончарные и металлургические горны, производственные поме­щения и т.д.), на городищах открыты остатки укреплений в виде валов со следами деревянных стен различной конструкции.

Основу хозяйства булгар составляли земледелие в форме степного перелога, полуоседлое и стойловое скотоводство, рыболовство, промыс­лы (охота на пушного зверя, бортничество и пр.), разнообразные ре­месла (металлургия железа и бронзы, гончарство, стеклоделие, дерево­обработка, косторезное, ювелирное, оружейное дело и т. д.) и участие в региональной и мировой торговле (волго-балтийский и поволжско-среднеазиатский пути) (Фахрутдинов 1984; Халиков 1989; 7.1топу1 1990; Хузин 1997).

Булгарское государство имело развитую социальную структуру. Источники (в том числе и нумизматические) сообщают о существова­нии династии булгарских правителей, которые в начале X в. носили титул «эльтебер», а с конца X в. — «эмир» (Фахрутдинов 1984: 20-25). Иерар­хия социальных верхов общества реконструируется по письменным ис­точникам недостаточно четко, но явно выделяются беки («князья») — правители отдельных земель и городов, военно-служилая знать («йори/ чури») (Измайлов 1997:144-147) и представители духовенства.

Огромное значение в консолидации булгарского этноса сыграло официальное, на государственном уровне, принятие ислама (920-е гг), становление своего историописания, а также расширение политичес­ких, экономических и культурных связей с внешним миром (исламские страны Востока, Хазария, Русь).

Уже в начале X в. арабо-персидская историко-географическая тра­диция (Ибн-Русте, Истахри, Марвази, Гардизи и др.) фиксировала, что у булгар два основных города: Болгар и Сувар; в обоих городах - деревян­ные строения, соборная мечеть, живут там мусульмане по 10 тысяч чело­век в каждом городе; они сражаются с неверными (Заходер 1967: 36).

Характерно относящееся к этой традиции указание на то, что булга­ры воюют с неверными. Обстоятельства этих войн неизвестны, но важ-

но общее мнение о строгом следовании булгар предписаниям ислама и борьбе с неверными. Например, персидский источник «Худуд ал-алам»/ «Пределы мира» (982/983 гг.) пишет: «Булгар - город с небольшой обла­стью, расположенный на берегу Итиля. В нем все жители мусульмане; из него выходит до 20 000 всадников. Со всяким войском кафиров, сколь­ко бы его ни было, они сражаются и побеждают» (Бартольд 1973:545).

Булгары пытались распространить ислам и на Русь. В 985 г. после похода на Булгарию Владимира I, был заключен мирный договор (ПВЛ, 4.1: 59). В «Повести временных лет» (ПВЛ) сохранился рассказ о выбо­ре веры под 986 г., когда булгары пытались обратить Владимира в ислам. Там же изложены основные, на взгляд летописца, характерные черты ислама как религии, когда на вопрос Владимира: «Какая есть вера ваша?», булгары отвечали: «веруем богу; а Бохмит ны учить, глаголя: обрезати уды срамные, а в свиныне не ясти, и вина не нити; и по смерти же ... с женами похоть творити блудную». Этот же рассказ содержится с теми или иными дополнениями и сокращениями практически во в;сех редак­циях ПВЛ (ПСРЛ, 1 84; 111(1999): 132: II: 71-72). Далее в, рассказе об «испытании вер» (под 987 г.) с разной степенью полноты описывается религиозная практика булгар глазами русских: «ходихом въ Болгары, смотрихом како ся гюкланяють въ храме, рекше в ропати: стояще бес пояса, поклонився сядеть и глядить семо и овамо, яко бешен, и не весе­лья в них, но печаль и смрад велик, не добр закон их» (ПСРЛ I: 108). В противовес этим «нечестивым» обрядам, далее в ПВЛ подробно опи­сывается православная византийская служба, чья пышность и богатство произвели огромное впечатление на послов, что якобы и заставило Вла-дим ира принять христианство восточного толка. В этом рассказе выра­зительно описано знакомство русских с мусульманской Булгарией, ко­торая стала в конце X в. одним из важнейших государств Восточной Европы.

Проявляла активность Булгария и в контактах со странами ислама. В «Тарих-и Бейхак» Бейхаки есть сообщение о посылке правителем Булга­ра эмиром Абу Исхаком Ибрахимом ибн Мухаммадом ибн Б.л.т.варом в 415 г. х. (1024/1025 г.) в Бейхак, область Нишапура денег для строитель­ства двух мечетей в Себзеваре и Хосровджерде. По словам Бейхаки, эмир булгар «послал много денег, послал удивительные дары для государя Хорасана, каких никто не видал...» по причине боговдохновленного сна, «что мол, следует направить некоторые деньги в Бейхак». «В то время -добавляет он - те деньги потратили на построение этих двух мечетей» (Заходер 1967: 46). Понятно, что какие бы не были причины отправки

посольства эмира булгар в Хорасан, факт этот сам по себе замечателен. Он указывает на регулярные религиозно-политические и культурные связи между Булгарией и государством Саманидов (Измайлов, 20016: 116-127). В том, что это было, если и уникальное событие, то только по своим масштабам, но не по направленности. Связи официально-дипло­матические и культурно-религиозные Булгарии со странами Ближнего и Переднего Востока становились регулярными. Например, в 1041/1042 (433 г.х.) «...человек из булгар - один из больших людей того народа- со свитой из пятидесяти человек, направляясь совершить хадж» посетил Багдад. Показательно, что этого булгарского аристократа сопровождал человек Йа'ла ибн Исхак ал-Хорезми, по прозвищу или должности «Кади»/«Судья», который вел переговоры в халифском Диване (госу­дарственной канцелярии) (Халидов 1998: 82).

Все эти источники указывают, что уже к концу X в. Булгария на международной арене выступала как мусульманская страна, которая была связана множеством торговых, культурных и политических нитей со странами Средней и Передней Азии, Ближнего Востока.

К сожалению, о внутренней жизни и степени распространения ис­лама среди населения Булгарии сведений в письменных источниках чрез­вычайно мало. В некоторой степени этот недостаток могут восполнить данные археологии. Например, для булгарских археологических памят­ников X—XIII вв. характерно практически полное отсутствие костей сви­ньи. Среди остеологических материалов из Билярского городища за вре­мя раскопок 1967-1971 гг. (всего обнаружено 9606 костей) их вообще не выявлено, нет костей свиньи и на других памятниках (Петренко 1976: 228-239; Петренко 1979:124-138). Редкие исключения только подтвер­ждают общее правило. Так, при раскопках Билярского городища (1974-1977 гг.) обнаружены отдельные кости свиньи, которые концентрируют­ся близ усадьбы русского ремесленника (Петренко 1984: 66-69). Высо­кая статистически представительная выборка материалов и ее поразитель­ная стерильность в отношении костей свиньи, как среди материалов го­родских, так и сельских поселений, учитывая факт широкого распростра­нения свиноводства в более ранний исторический период и в соседних с Булгарией регионах, позволяет сделать вывод о повсеместном и строгом следовании булгарами предписаний и запретов ислама.

Еще более выразительно о распространении и характере ислама позволяют судить могильники волжских булгар, погребения которых совершены по мусульманскому погребальному обряду. Булгарские могильники, как археологический источник, были скрупулезно и все-

сторонне проанализированы исследователями, что позволяет опирать­ся на эти выводы по этой проблеме. Они позволяют сделать вывод о начале распространения ислама в Булгарии в конце IX - начале X вв., о полной и окончательной победе мусульманской погребальной обряд­ности в среде горожан в первой половине X в., а в отдельных регионах во второй половине XI в. (Халикова 1986'. 137-152). При этом особо сле­дует подчеркнуть, что с рубежа Х-Х1 вв. языческие могильники на тер­ритории Булгарии уже не известны. В настоящее время открыто при­мерно 59 могильников по всей территории Булгарии (Предволжье, Пред-камье, Западное и Центральное Закамье и бассейн р. Малый Черемшан), на которых вскрыто более 970 погребений, совершенных по му­сульманскому обряду и при этом не обнаружено ни одного не только могильника, но даже и единственного языческого погребения.

Все эти факты весьма ярко и недвусмысленно свидетельствуют о повсеместном распространении ислама и глубине его проникновения в народную культуру. Важность этих материалов в том, что они позволя­ют оценить реальность выраженных в исторической традиции представ­лений. По сути дела полное господство ислама и исчезновение разнооб­разных языческих культов, распространенных в предшествующий пери­од, а также строгое следование мусульманским запретам (отсутствие костей свиньи и т.д.) свидетельствует о растворении различных этно­культурных и племенных традиций в общемусульманской среде, фор­мировании новой этнокультурной общности.

Уникальным свидетельством распространения ислама в городах булгар следует признать открытие единственной в домонтольской Бул­гарии деревянной и белокаменной мечети на Билярском городище древнем городе Биляре (Халиков, Шарифуллин 1979: 21-45). Особое внимание комплекс мечети привлекает как своими размерами (дере­вянная — 44/48x30 м и белокаменная — 42x26 м), которые в этот период были характерны для больших городских храмовых построек, поскольку обычные квартальные мечети и церкви были гораздо меньше (Якобсон 1985:60-61). Парадный характер здания подтверждают расположение в центре города, а также нахождение близ него кирпичной бани (Халиков 1979: 11-20) и большого городского кладбища с уникальной для Булга­рии X в. семейной усыпальницей или мавзолеем с двумя погребенны­ми (Шарифуллин 1984: 69-73) по типу надземной усыпальницы (мак бара) или полуподземного родового склепа (сагана).

Учитывая дату этого комплекса - первая половина - середина X в., он является важнейшим свидетельством не только распространения исла-

ма, но и становления регулярных исламских институтов, включая мечети, кладбища и соответствующих служителей веры. Сама организация му­сульманской общины в Булгарии плохо известна, но факт ее существова­ния, суда по данным восточных источников, не вызывает сомнений. Уже в начале X в. а булгарских городах и поселениях, фиксируются муэдзины и имамы (Хвольсон 1869:23). Есть некоторые сведения о существования в стране булгар института судей — городских кади (Путешествие ап-Гар.ча-ти: 31), входивших в высшую элиту общества и участвовавших в дипло­матических контактах. Косвенные сведения о структуре улама у булгар можно почерпнуть у ал-Гарнати, который, описывая население Саксина, отмечал, что живущие там булгары и сувары имеют своих эмиров и со­борные мечети, где они совершают пятничную молитву, у них также есть «кадии, факихи, и хатибы: и все толка Абу Ханифы» (Путешествие...: 27). Это сообщение также подтверждает мысль, что, очевидно, ханифитс-кий мазхаб был традиционным для булгар не только в начале X в., как об этом писал Ибн-Фадлан, но и гораздо позднее.

С внедрением ислама среди булгар стало распространяться восточ­ное просвещение и грамотность. Уже в начале X в. в булгарских городах и поселениях, как писал Ибн Русте, существовали «мечети и начальные училища с муэдзинами и имамами» (Хвольсон 1869: 23). Судя по исто­рическим и археологическим данным, уже с конца X в. Булгария стала страной «классического ислама», где жили и творили многие крупные ученые и богословы. Внутри страны во всех крупных общинах были школы и медресе, а в больших городах развивалась система высшего духовного образования, о чем с удивлением сообщали восточные авто­ры, и система мусульманского правосудия.

Утверждение на всей территории страны унифицированной культу­ры мусульманского типа способствовало формированию основных черт этнополитической булгарской общности (Халикова 1986: 43-106; Ха-ликов 1989: 103-117; 2топуг 1990; Хузин 1997: 39-47).

В антропологическом отношении все население Волжской Булга­рии было довольно однородным. Оно характеризуется сублапононд-ньш (субуральским) типом (т.е. смешанным европеоидным и монголо-идным), происхождение которого разные исследователи видят в мест­ном восточнофинском или прикамском населении (т.е. тоже в довольно метисированных европеоидно-монголоидных группах), что позволило сделать вывод о сложности формирования антропологического типа средневековых булгар, испытавшего процессы смешения и консолида­ции в Х-Х1Н вв. (Герасимова и др. 1987:84-141; Ефимова 1991). Одно-

временно в Булгарии в антропологическом плане выделены группы го­родского мусульманского населения (Билярский IV могильник) (Хапи-кова 1975; Шарифуллич. 1984), отличающегося повышенной степенью монголоидности (Фаттахов 1979). Учитывая положение могильника в центре столичного города Биляра близ мечети и наличие на нем един­ственных зафиксированных в домонгольской Булгарии мавзолеев, его можно трактовать как погребение собственно булгарской знати - клана аристократов, сохранявших, очевидно, эндогамность внутри правящего рода. Возможно, именно эта дисперсная группа булгарской знати была носителем «булгарского» языка.

В условиях развитого средневекового государства шло становление и развитие городов, формировалась культура городского типа, выраба­тывались наддиалектное городское койне (скорее всего, на основе тюрк­ского языка кыпчако-огузского типа) и нормативный литературный язык. Проблема языка волжских булгар до сих пор остается дискуссионной. Наиболее аргументированно мнение о том, что в этот период на терри­тории Булгарии функционировало два языка. Один, собственно «бул-гарский», был огурского типа (тюркский язык с ротацизмом, ламбдаиз-мом и др. архаичными чертами (СоЫеп 1980:47-48), который использо­вался какой-то часть булгарской аристократии, возможно, в ритуальных (сакральных) целях (о чем свидетельствуют надгробные эпитафии XIII-XIV вв. с территории Булгарии с текстами, написанными на этом языке арабской графикой (Хакимзянов 1978; Зарубежная тюркология: 18-23). Окончательное исчезновение этою языка произошло лишь в пе­риод Золотой Орды (вторая половина XIV в.). причем под воздействием гак этнических процессов, так и экстрал ингвистнческих факторов - эпи­демии чумы (5сНатИо§1и 1991: 157-163). Другой - булгарс-кыпчакс-кий (огузо-кыпчакского типа) был наиболее распространен среди рядо­вого населения страны (о различных диалектах в среде булгарских пле­мен см. сведения Ибн - Фадлана) и стал основой общегородского надци-алектного койне (об этом, в частности, свидетельствует целый ряд исто-рико-лингвистических фактов (подробнее см.: Хакимзянов. Измайлов 2006: 621-628; Халиков 1988), на базе которого под влиянием средне­азиатских (караханидских) традиций сформировался булгарский литера­турного язык (Хакимзянов 1987:5-12). Самыйранний из сохранившихся литературных памятников старотатарской (булгарской) литературы - по­эма Кул Гали «Кыйсса-и Йусуфе»/ «Сказание о Йусуфе» (1236 г.):

Средневековые булгары: этнополитическая этноконфессиональная общность. Процессы-становления государственности, утверждения

ислама и развития торгово-хозяйственных связей внутри страны и с дру­гими странами и народами способствовали формированию нового сред­невекового этноса и выработке особого самосознания. Во всех деталях его реконструировать довольно сложно, но основные элементы, важ­нейшие символы и этнокультурные границы можно очертить исполь­зуя весь комплекс имеющихся в нашем распоряжении источников.

В силу ряда обстоятельств цельные исторические хроники булгар до нас не дошли. Однако некоторые фрагменты именно об этом эпизоде «начала истории» сохранились в булгарской исторической традиции и в поздних устных и письменных исторических преданиях татар, что позво­ляет в определенной мере реконструировать представления самих бул­гар о происхождении своего государства, народа и правящей династии и своей исторической миссии.

Начало своей истории булгары, определенно, связывали с деяния­ми Александра Македонского (Искандера Зул-Карнайна). Об этом сви­детельствует в своих записках Абу Хамид ал-Гарнати, который, расска­зывая о посещении им Булгарии, отметил: «Как говорят, через Булгар шел Зул-Карнайн на Йаджудж и Маджудж» (Путешествие ал-Гарна­ти: 59). Более развернутое повествование об этом содержится в сочи­нении ал-Омари (XIV в.), который, ссылаясь на рассказ шейха ибн ан-Номана ал-Хорезми, пишет, «что Искандер, проходя мимо крайних ближайших к населенным местам предгорий «Мраков», увидел там людей Тюркского племени, весьма похожих на зверей; никто не пони­мает языка их.... Он (Искандер. - Д.И., И.И.) прошел мимо их и не тронул их» (Тизенгаузен 1884: 241). Он же писал и о существующей якобы на краю обитаемого мира, близ границ Булгарии, «большой башни, построенной на образец (т.е. по типу. -Д.И, И.И.) высокого маяка» (Тизенгаузен 1884: 240). В этом сюжете о башне, что в средне­вековом сознании соответствует понятию «укрепления», следует, ви­димо, усматривать отголосок представлений о знаменитой «стене Ис­кандера», которая должна была защищать обитаемый мир от наше­ствия варваров-язычников (Йаджудж и Маджудж). При всей распрост­раненности подобных легенд в различных частях исламского мира, они, обычно, маркировали именно отдаленные и пограничные страны, очерчивая как бы границы ойкумены. О распространении легенд об Искандере в среде булгар доказывает, в частности, то, что она была упомянута в русской летописи, где указывалось, что город Ошель по­строен еще Александром Македонским (ПСРЛ XV: 331). Этот факт, видимо, отражает проникновение на страницы летописи булгарских

преданий. В татарском фольклоре сохранились также предания об осно­вании им городов Болгар и Биляр (Давлетшин 1991: 63).

Широко, видимо, бытовал среди булгар также сюжет о происхожде­нии их народа и правящей династии от Искандера Зул-Карнайна, отго­лоски которого нашли отражение в произведениях восточных авторов. XII в. Наджипа ал-Хамадани и Низами Гянджеви и сохранились в татар­ском фольклоре (Предания...: 164). Иными словами, образ Зу-л-Кар-найна в булгарской интерпретации носит, несомненно, мифологичес­кий характер, причем имеющий лишь формальное отношение к эллини­стическому роману. Это переосмысление именно коранического сю­жета о направляемом Аллахом Зу-л-Карнайне, который карал неверных и облагодетельствовал праведников, а также построил стену, защитив мир от враждебных людям народов Йаджудж и Маджудж. В булгарском сюжете он также приобрел черты не только строителя городов, но и основателя династии, которая, таким образом, получала легитимность от одного из героев ислама, воителя против «неверных». «Приближе­ние» булгарских правителей к пантеону Корана и получение ими от него страны и городов в наследство, как бы уже в «облагороженном», обу­строенном виде, делало правящую династию и соответственно весь на­род, в его собственных глазах, не просто равным самым древним «цар­ственным» народам, но и в значительной мере наследниками его славы; и обширной империи. Особенно это, видимо, касалось той части его мифологических деяний, как борьба с язычниками, расширение границ «праведного мира» и его обустройства.

Одновременно с этими представлениями в исторической традиции булгар развивается сюжет о древней связи булгарской правящей динас­тии с мусульманскими праведниками - святыми или первыми последо­вателями пророка Мухаммада. Сведения о ней сохранились в трудах арабских авторов и ее можно было бы принять за изложение представ­лений абарских авторов о неведомой и легендарной стране, если бы не свидетельства самих арабских путешественников, побывавших в Булга-рии. Так, ал-Гарнати, дважды лично побывавший в Булгарии в середине XII в., приводит в одном из своих сочинений рассказ о начале Булгарского государства и первых его правителях. При этом надо подчеркнуть, что он передает не просто услышанную им легенду, а пересказывает отры­вок из прочитанной им книги «История Булгарии», написанной булгар-ским столичным кади Йагкубом ибн Нугманом (Путешествие ал-Гар­нати: 31), т.е., видимо, официальную историографическую традицию. Учитывая же, что эта легенда сопоставляется с целым рядом других источников,

можно полагать, что он действительно излагает аутентичною версию истории Булгарии, как она представлялась самим булгарским историкам того времени. «...А смысл слова булгар, — пишет арабский путешественник, - ученый человек. Дело в том, что один человек из мусульманских купцов приехал к ним из Бухары, а был он факихом, хорошо знавшим медицин)'. И заболела жена царя, и заболел царь тя­желой болезнью. И лечили их лекарствами, которые у них приняты. И усилился их недуг, так что стали они оба опасаться смерти. И сказал им этот мусульманин: «Если я стану лечить вас и вы поправитесь, то при­мете мою веру?». Оба они сказали: «Да!». Он их лечил, и они поправи­лись и пришли ислам, и принял ислам народ их страны. И пришел к ним царь хазар во главе большого войска, и сражался с ними, и сказал им: «Зачем принял эту веру без моего приказа?». И сказал им мусуль­манин: «Не бойтесь, кричите: «Аллах велик!». И они стали кричать: «Аллах велик!...» — и сразились с этим царем, и обратили его войско в бегство, так что этот царь заключил с ними мир и принял их веру,, и сказал: «Я видел больших мужей на серых конях, которые убивали моих воинов и обратили меня в бегство». И сказал им этот богослов: «Эти мужи — войско Аллаха, великого и славного» (Путешествие ал-Гар-нати: 31).

Таким образом, основная канва этого своеобразного «введения» в булгарскую историю состоит из ряда элементов: мусульманский пра­ведник приезжает в Булгарию из Бухары (здесь следует подчеркнуть именно среднеазиатские истоки булгарского ислама, что, видимо, в гла­зах самих булгар в XII в. играло важную роль) —> болезнь царя —> чудесное выздоровление -> принятие ислама -> нападение хазар (в про­шлом, для XII в., великого, «царственного» народа) —> победа и торже­ство ислама. Это, скорее всего, не первая версия этого сюжета, но един­ственная аутентичная, сохранившаяся в письменных источниках.

Другие версии известны лишь в легендах и опирающихся на них поздних татарских исторических произведениях. Они довольно разнооб­разны, но в целом похожи на версию, изложенную ал-Гарнати: приход в Булгарию к хану Айдару трех святых сподвижников (асхабов) пророка Мухаммеда, один из которых (Абдуррахман ибн Зубер) вылечивает дочь хана Туй-бике, женится на ней и основывает бунтарскую мусульманс­кую династию. Считается, что могилы этих святых сохранялись вплоть до XVIII в. (Голяутдинов 1990). Наличие полноценной исторической информации в этих легендах было поставлено под сомнение еще XIX в. (Марджани 1884:113-116).

Между тем, полностью отрицать в них при-

сутствие определенных реминисценций, связанных своим происхожде­нием с утерянной булгарской историографией, так категорично нельзя, поскольку эти представления народа (скорее всего, они испытали опре­деляющее влияние концепций официального историописания) отража­ют некие события (пусть даже и мнимые, воображаемые).

Сравнивая версии этого текста (как аутентичного средневекового, так и фольклорного), нельзя не отметить их несомненное единообразие, соответствие единой схеме: приход мусульманского святого (или несколь­ких) -» болезнь правителя или членов его семьи (видимо, расценивав­шаяся современниками как своего рода божественное наказание) -> чудесное (при помощи божественной силы) исцеление -* принятие ис­лама правителем -> широкое распространение ислама по всей стране. В фольклорной традиции отсутствует только последняя деталь этой схе­мы: нет борьбы с врагами-иноверцами (хазарами) и победы с помощью вмешательства божественной силы. Исчезновение этого эпизода в фоль­клоре объясняется очевидной и неприемлемой для текстов устного на­родного творчества детализацией, с одной стороны, и самой потерей данным сюжетом политической актуальности в ХУН-ХУШ вв., когда ис­чезла даже сама память о могуществе хазар и на первый план вышли другие стереотипы (см.: Ргап1с 199В).

Таким образом, в плане понимания «начала истории» булгарами можно выделить мотив, который связывает происхождение булгарской правящей династии прямо с мусульманскими святыми и даже со спод­вижниками пророка Мухаммада (в какой-то степени соприкасаясь здесь с версией о происхождении ее от Искандера Зу-л-Карнайна) и опосре­дованно (в данном случае -былое подчинение либо зависимость) с Ха-зарией и ее династией. Определенно можно сказать, что данное пред­ставление означало желание булгар интегрироваться в круг мусульман­ских стран, одновременно сохраняя связи с великими тюркскими дер­жавами, приобретая, таким образом, легитимацию от двух «царствен-тих» народов - арабов и хазар.

Выделяется представление, проецируемое на прошлое, о том, что только после окончательного принятия ислама булгары состоялись как настоящий народ. Подчеркивается это не только отсутствием живой и актуальной политической памяти о многокомпонентное™ народа, но и выделяемым единством предков (Адам, Зу-л-Карнайн, «факих из Буха­ры» и т.д.), а также общностью исторических судеб народа.

Предания показывают, что наиболее важные их этапы связаны с ис­ламом и верностью его предписаниям. В ряде генеалогических легенд

указывалось, что предки булгар несколько раз принимали «истинную веру» - ислам, но быстро оставляли его, что вело к гибели их страны и их завоеванию. Эти генеалогии, весьма сходные по сюжету с историей че­ловечества, изложенной в Коране, призваны отчетливее высветить тот факт, что подлинная история Булгарского государства и его династии как политической общности, начинается лишь после принятия ислама из рук посланцев пророка. Отсюда следует, что пока булгары сохраняют крепость веры - они будут непобедимы. Поэтому логично, что мотив начала истории вплетается в наиболее выделяемые этнополитические автостереотипы булгар. Это были верность исламу, способность ради веры идти на войну с могущественным врагом, свободолюбие и жела­ние независимости, а также непобедимость в войнах, освященных исла­мом. В данном стереотипе можно выделить и другой мотив — единство народа, проецируемое на прошлое; лучше всего оно проявляется не столько в генетическом, сколько в духовном единстве. Иными словами, только после окончательного утверждения ислама булгары состоялись как настоящий народ, став «новым» — мусульманским и, следовательно, цивилизованным народом.

В памяти народа, однако, сознание равенства и связи с великим наро­дом прошлого уживалось с подчеркнутым желанием утвердить свое пре­восходство над ним. Особенно рельефно это проявляется в мифологичес­кой версии победы над хазарами. Понятно также желание булгар внедрить в историческое сознание представления о принятии ислама не от аноним­ного факиха из Бухары, а прямо от последователей Мухаммада.

Следует обратить внимание, что в историко-географической тради­ции «стена Искандера» для «очевидцев» ХП-Х1У вв. предстает разру­шенной или в виде отдельной башни. Не кроется ли в этом представле­нии булгарская традиция, стремящаяся доказать, что, несмотря на вели­чие деяний Искандера, они ныне приходят в упадок и лишь усилия бул­гар не дают варварам прорваться в пределы обитаемого мира? В этом можно видеть и стремление булгарской традиции уравнять себя с вели­кими империями прошлого, сохранение и преумножение их усилий, готовых ослабнуть. Целый ряд преданий, сохранившихся и в устной и в письменной традиции (вплоть до русских источников XVI в., например, «Казанской истории»), описывает приход булгар в различные районы Предкамья и Предволжья, в дикую варварскую страну и «окультуривание» ее, строительство городов и селений, изгнание змей и т.д., что становится как бы начальным этапом истории для этих мест. Тем самым «исторические права булгар на свою родин обосновываются

не столько по праву первозаселения (в ряде преданий: глухо упомянуты некие «огнепоклонники»), сколько по праву первовведения этого края в цивилизованную исламскую ойкумену.

Своеобразным было осознание булгарами своего предназначения в истории (мотив «бремени истории»). Этот мотив подчеркивался в исто­рическом предании уже начальным ее пунктом: принятием ислама и борьбой с неверными, что особо отметил ал-Гарнати, поскольку этот эпизод ярче других демонстрирует, на какие аспекты своей истории сами булгары делали основной акцент. В цитированном выше введении к «Истории Булгарии» (Путешествие ал-Гарнати: 31) в концептуальной форме изложена программа булгарского мессианизма: осознание пограничности своего положения в исламском мире и стремление расши­рить его границы. Заметно это и в сохранившихся элементах историчес­кой традиции об Искандере: булгары считали себя не просто его потом­ками, но и продолжателями его деяний, защитниками, охранявшими очерченные им границы цивилизованной ойкумены от варваров. Судя по всем данным, этот аспект идеологии был довольно широко распрос­транен в среде булгар. Так, уже Ибн Фадлан отмечал, что правитель булгар Алмыш, собираясь на войну против непокорных племен, апел­лировал к имени Аллаха («Воистину, Аллах могучий и великий даровал мне ислам и верховную власть правителя правоверных, и я раб его (Ал­лаха) и это - дело, которое он возложил на меня, и кто будет мне проти­виться, того я поражу мечом» (Ибн Фадлан: 139), а различные арабо-персидские источники говорят о походах булгар на соседей как о «свя­щенной войне».

Булгары, приняв ислам, оказались достаточно далеко от стран исла­ма и в некоторой культурной изоляции, но смогли преодолеть ее. Уче­ный-энциклопедист ал-Бируни в своем труде отмечая, что булгары ото­рваны «от коренных стран ислама», тем не менее «не лишены сведений о халифате, халифах, а напротив, читают хутбу с их именами» (Бируни 1957:55). Однако само ощущение «оторванности» булгар, нахождение их во враждебном окружении не могло не отразиться на их обществен­ном сознании. Уже отмечался факт, повторяемый целым рядом арабо-персидских авторов, которые говорили о походах булгар на соседей как о «джихаде»/«священной войне»: «со всяким войском неверных; сколь­ко бы его ни было, они сражаются и побеждают» (Заходер 1967: 31; Бартольд 1973: 545). О регулярных походах на северных язычников царя булгар и обложения их данью (хараджем) сообщает ал-Гарнати (Путешествие ал-Гарнати... 30-31). Эти сведения настолько традиции-

онны и формульны, что создается впечатление об их булгарских корнях или, во всяком случае, их влиянии на эту традицию. Не обошли эту тему и западноевропейские источники (Юлиан, И. де Плано Карпини, Г. де Рубрук и т.д.). Наиболее яркая характеристика булгар содержится в тру­де Гильома де Рубрука: «Эти булгары - самые злейшие сарацины, креп­че держащиеся закона Магометова, чем кто-нибудь другой» (Путеше­ствия в восточные страны: 119). Позднее она вошла в знаменитый географический трактат Роджера Бэкона «Великое сочинение» (60-е гг. XIII в.) (Матузова 1979: 215) и стала важным элементом формирую­щихся западноевропейских представлений о странах и народах Востока, который позднее был перенесен на население Золотой Орды.

Скорее всего, идеи мессианства и «священной войны» были доволь­но популярны в среде булгар, особенно в среде военной знати, где был распространен культ святого рыцаря - Али и в мусульманском духе перерабатывался тюркский героический эпос (Изматов 1997:138-149). Вполне возможно, что сам приход неких святых и успешная проповедь ими ислама в Булгарии также служили основанием для булгар видеть свое предназначение в истории как воинствующих миссионеров этой религии.

Мотив «бремени истории», тяготеющий над их народом, был не только важной доктриной булгарской политической идеологии, но и за­метно влиял на массовое сознание. Он формировал мнение булгар о себе, как об общности, связанной не просто единой судьбой, но и борь­бой предков за идеалы ислама. Подчеркнутый антагонизм по отноше­нию к соседям, отмеченный восточными авторами, служивший, види­мо, скорее как политическая амбиция, в народном сознании акцентиро­вался как единство мусульман перед лицом угрозы нашествия язычни­ков, реальность которой была сначала воображаемой, а с XIII в. и тем более в ХУ-ХУ1 вв. - актуальной. Можно сказать, что данное представле­ние, «опрокинутое» в историю, означало, что сам исходный пункт исто­рии Булгарии в глазах ее населения предопределил ее ход. Следователь­но, победа над Хазарией (в поздних преданиях сменившаяся победой над абстрактными врагами) осознавалась как общая победа булгар-му­сульман над неверными и залог непобедимости их в будущем при усло­вии сохранения верности исламу.

Все это делало этнополитическую идентификацию булгар довольно четко конфессионально детерминированной. Оно не только консолиди­ровало население Булгарии, но и определяло основы ортодоксальности их ритуальной (зафиксированной археологически по погребальным па-

мятникам и отсутствию костей свиньи) и, видимо, богословской (отра-же;нной в восточных и западных источниках) практики.

Таким образом, представления о принятии ислама и создании му­сульманского государства являлись базовыми, основополагающими в системе булгарской исторической традиции. Войдя в исламскую ойку­мену, булгары приняли богатый художественный язык, символические образы этой религии, но при этом в качестве важнейших артикулирую­щих моментов приняли мифологемы «начала истории государства» и «бремени истории», трактуемых не только в прозелитическом, но и в мессианском духе, что нашло отражение и в фольклоре, и в историчес­кой традиции. При этом следует отметить, что сам механизм возникно­вения и развития Булгарского государства, как он вырисовывается из анализа всего комплекса источников, дает совершенно другую картину, нежели та, что сохранили булгарская историческая традиция и преда­ния. Идеальное представление о начале своей истории как бы заслонило и в народной памяти, и в историографии реальные обстоятельства со­бытий.

Время возникновения легенд о принятии ислама булгарами и зак­репления их в историографической традиции определить трудно. Одна­ко можно наметить время, когда этот процесс, видимо, активно проте­кал. В конце X в. на всей территории Булгарии исчезают языческие мо­гильники, т.е. сложилась единая этнополитическая и этноконфессиональная общность, а в середине XII в. создается «История Булгарии» - наи­более последовательное изложение представлений булгар о своем мес­те в истории и, соответственно, квинтэссенция самосознания булгарско-го этноса. Сами эти представления не были выражением мыслей отстра­ненного от народа книжника, а являлись отражением взглядов! социаль­ной элиты булгарского общества. Ключевым моментом булгарского менталитета, судя по всем источникам, было возникновение государ­ства, принятие ислама и переосмысление этого факта в устном преда­нии и письменной традиции.

Таким образом, можно сделать вывод, что рассмотренные выше аспекты сознания, несомненно, достаточно точно характеризуют дан­ную общность через призму ее собственных взглядов и позволяют счи­тать, что часть населения Среднего Поволжья Х-Х1П вв., осознававшая себя связанной определенными обязательствами с правящей династией и подвластная ей, исповедующая ислам и следующая своей особой мис­сии в мусульманском мире, жившая в пределах одного государства и считавшая его землю для себя отчизной, - это население, определенно,

называло себя булгарами. Эти черты, характеризующие обще булгарское сознание, и были зафиксированы в официальной историографичес­кой традиции. Особо следует подчеркнуть, что и другие объективные элементы общности, выявленные археологически и исторически, такие как общность языка, бытовой культуры, погребальной обрядности, хо­зяйственной деятельности (разумеется, при определенном местном куль­турном и этническом разнообразии, которое, в частности, отмечено на материалах бытовой лепной посуды и женских украшений), скорее все­го, не осознавались или же не считались дифференцирующими. По имеющимся данным, основной акцент в этом вопросе само население Бул гарии в домонгольский период делало на единство династии, терри­тории, религии, а также на рассматриваемое через призму принадлеж­ности к исламу прошлое.

Средневековая булгарская этнополитическая общность: динами­ка соотношения этноса, религии и археологической культуры. Рассмот­рев все данные, можно сделать вывод, что в нашем распоряжении нахо­дится значительный материал (начиная от предметов с арабскими над­писями и предметами культа до остатков мечети и факта отсутствия кос­тей свиньи в костных остатках), позволяющий сделать вывод о широком распространении ислама в Х-ХПГ вв. на территории Волго-Уральского региона. Важнейшим же доказательством распространения мусульман­ства являются могильники с территории Волжской Булгарии, о которых можно определенно сделать вывод, что те из них, где выполнены основ­ные требования джаназы (ориентация умершего по кыбле), являются мусульманскими. Ареалы всех этих археологических явлений совпада­ют с другими вполне определенными культурно-археологическими па­раметрами (красно-коричневая круговая посуда, крупные городища, развитые земледельческие орудия и ремесленное производство и т.д.), которые очерчивают территорию булгарской археологической культу­ры (Фахрутдинов 1975). Отсутствие костей свиньи в памятниках этой культуры и мусульманские могильники, которые пока выявлены и изу­чены не повсеместно, но, тем не менее, равномерно представлены во всех основных регионах Волго-Камья. Это позволяет констатировать со­пряженность элементов мусульманской культуры с ареалом распрост­ранения булгарской культуры, тем самым, подтверждая данные пись­менных источников. Сопряженность культуры булгар с исламскими эле­ментами культуры, делает именно их важнейшим этнокультурным по­казателем, поскольку, как удалось выяснить, именно с исламом и му­сульманской государственностью связывали свою этническую (этнопо-

литическую) идентичность булгары. Иными словами, все мусульмане, которые, судя по данным археологических источников (булгарская архе­ологическая культура), составляли абсолютное большинство населения Булгарии Х-ХШ вв., и могут считаться булгарами. Поскольку же нет оснований считать доказанным наличие языческих или немусульманс­ких погребений в мусульманских могильниках, или массива языческого населения, носителя булгарской культуры, то и в такой четкой и одно­значной трактовке материала нет особых сомнений. Другие элементы быта и хозяйственной деятельности, видимо, не несли в тот период врет мени этническую нагрузку.

Данное положение не означает, что эти элементы не могут исполь­зоваться для характеристики особенностей археологической культуры населения Булгарии, речь в этом случае идет только о том, чтобы очи­стить эти аспекты культуры от несвойственной ей этничности. Харак­терные материальные древности булгар действительно определяли облик ее культуры, но при этом надо иметь в виду, что эти же предме­ты (круговая гончарная посуда, украшения, бронзовая и серебряная посуда, бытовые и хозяйственные изделия и т.д.), могли использоваться и использовались соседними этносами. Например, булгарская кера­мика в массе встречается на средневековых памятниках Сурско-Свияжского междуречья и Верхнего Прикамья, а украшения и ювелирные изделия были широко известны вплоть Северо-восточной Европы .и Зауралья.

Вместе с тем, поскольку становление государственных институтов и внедрение ислама происходило в течении определенного периода времени, то и археологические параметры булгарского этноса не остава­лись неизменными, а претерпевали значительные изменения, как и ка­чественные параметры этничности. На раннем этапе проникновения булгары составляли только определенную группу среди тюркских л угорских племен, имеющих достаточно сходную в археологическом, отношении культуру, на что оказывали нивелирующее влияние и образ жизни, и способ хозяйствования, и салтово-маяцкие традиции и культурные импульсы. Графически эту ситуацию можно изобразить как частичное перекрывание археологической культуры и населения, которое самооп­ределяло себя как булгары. Несовпадение этих границ связано с тем, что значительная часть носителей данной археологической культуры (ус­ловно ее можно назвать булгарской, хотя есть и другие термины - «раннебулгарская» или «протоболгарская») не считала себя булгарами (пле­мена сувар, эсегел/чигил и др.). В свою очередь, поскольку значитесьная

часть булгар продолжала жить в Подонье и даже в Дунайской Болга­рии, то не все булгары были носителями этой культуры.

Ислам, как свидетельствует имеющийся в нашем распоряжении ма­териал, начинает проникать в среду булгарского общества на рубеже IX-X вв. На городских некрополях исламская обрядность превалирует уже с первой половины X в., а в сельской округе ислам распространяется во второй половине X в. Отдельные группы населения, оставаясь на перифе­рии исторического развития, сохраняют языческий обряд погребения. Одновременно в городах начинает формироваться новая археологичес­кая культура (распространяется гончарная круговая посуда, появляются новые социально-престижные оружие, украшения и предметы быта и т.д.). Визуально данную ситуацию можно представить как взаимодействие трех элементов: археологической культуры и населения, имевшего булгарскую этничность, и мусульман. Взаимное перекрывание трех квадра­тов дает городское мусульманское население, самоопределявшее себя как булгары, но на новых этнополитических основаниях. Скорее всего, в реальности общности мусульман и булгар совпадали, но теоретически существования некоторых групп булгар, сохранявших верность прежним традициям, по крайней мере, до середины X в., исключить полностью нельзя. За пределами булгаро-мусульманской общины находились фуппы других тюрко-болгарских племен, использовавших в быту прежние формы культуры и погребальной обрядности.

Распространение ислама и нового этнополитического сознания на­талкивалось на сопротивление отдельных племенных объединений, при­держивавшихся традиционного мировоззрения и погребальной обряд­ности, которые, однако, уже к середине X в. были сокрушены. Во второй половине X в. все группы тюрко-болгарских племен были включены в состав Булгарского эмирата, входят в бунтарскую этнополитическую систему и обращаются в ислам. Анализ всех материалов, позволяет сделать вывод, что с рубежа Х-Х1 вв. на территории Булгарии не зафик­сировано ни одного языческого погребения или элемента обряда, а на основных археологических памятниках категорически не встречаются кости свиньи. Сопоставляя данные выводы с выявленными и системати­зированными элементами этнополитической ментальное булгар, мож­но сделать вывод, что утверждение и распространение ислама, происхо­дило одновременно и, что ведущими узлами социальной, этнополити­ческой и религиозной активности являлись города и их ближайшая ок­руга, где формировались новые общественные отношения, в первую очередь, слой военно-служилой знати, на раннем этапе формировавшийся

из представителей клана булгар, а позже включавший в свой со­став и другие, иноэтничные группы. При этом, однако, надо учитывать, что высший слой булгарской аристократии (клан правителя - серебря­ные булгары), очевидно, оставались довольно замкнутой эндогамной группой. Важнейшим консолидирующим фактором, как аристократии, так и всего населения страны, стало широкое распространение ислама, недаром на всей территории страны безраздельно господствовал вплоть до второй половины XIII в. довольно единообразный погребальный об­ряд. Графически новую ситуацию, установившуюся с рубежа Х-Х1 вв., можно отразить как почти полное перекрывание археологической куль­туры населения Волжской Булгарии и булгарского этноса, идентифици­ровавшего себя с исламом и исламским государством. Остающиеся не перекрытые поля означают группы соседних с Булгарией племен и на­родов, использовавших в быту элементы булгарской археологической культуры, и часть булгар, использовавших в быту некоторые предметы иноземного происхождения или традиционные формы посуды и укра­шений (не исключено, что группы булгар жили на Руси и пользовались древнерусской материальной культурой).

Данный вывод достаточно недвусмысленно противоречит тем ги­потезам о структуре булгарского самосознания, которые были пост­роены по квазиматериалистическим схемам хозяйственно-культурной общности, но одновременно заставляет обратить пристальное внима­ние на такой мощный интегрирующий фактор, как государство и его институты. Будучи создано, оно в процессе развития формирует как бы новую реальность, новую общность людей, где ведущими уже ста­новятся не этноязыковые и хозяйственные, а социально-политические и религиозные категории родства, переработанные общественным сознанием в виде исторических и актуальных стереотипов. И если груп­па племен становится определенным социумом, пройдя через горни­ло объективных изменений, то и этноним не может быть «навязан» этносу, так как он становится самоназванием лишь пройдя переос­мысление в коллективном сознании народа и приобретя набор опре­деленных этнополитических стереотипов, закрепляемых за ним. В свою очередь, изменение самоназвания свидетельствует не о «чуждом вли­янии», а, определенно, о переменах в обществе, вызвавших смену эт­нополитических стереотипов. Механизм этих изменений на примере формирования татарской этнополитической общности в эпоху Улуса Джучи (Золотой Орды) был специально изучен и в основных чертах описан (Измайлов 2002).

Все иноэтничные мигранты, как отдельные люди, так и целые группы, входя в булгарскую среду и принимая ислам, становились булгарами. Воз­можно, в жизни все было несколько сложнее и не так однозначно, но пока отдельные нюансы, как и микроэтнонимы и местные элементы самосозна­ния, не поддаются определению, тем более они никак не фиксируются ар­хеологически. Другие общины, живущие в Булгарии, имели свои кладбища (разумеется, за исключением язычников, которые, вряд ли могли составить устойчивую общину, поскольку подлежали обязательной и непременной исламизации). Так, например, в письменных источниках фиксируется рус­ское христианское кладбище, возможно, к иноконфессиональным общностям относятся и некоторые другие некрополи из Болгара.

Ортодоксальность погребального обряда булгар, возможно, связа­на с их представлениями о своей «избранности», вследствие «пограничности» своего положения на краю обитаемой ойкумены и на северной границе исламского мира. Вполне возможно, что этим объяснялась их непримиримость в отношении язычников и язычества. Совершенно не­вероятно, чтобы выходцы из соседних прикамских земель селились в городах Булгарии некими компактными массами, поскольку сами усло­вия их племенной жизни на родине были дисперсными и тем более нет никаких оснований, кроме фантазий археологов, считать, что эти миг­ранты имели некий «этнос» и свое «этническое ремесло». В мусуль­манской стране, а именно такой и была Булгария, никакая языческая; община просто не могла существовать. По крайней мере, нет ни одного факта в пользу этой догадки, тогда как все данные свидетельствуют как раз об обратном — об их отсутствии. Напоминающее местный региональный канон единообразие погребального обряда на всей территории государства свидетельствует о силе религиозных норм, которые явно не просто поддерживались авторитетом государства, а определенно на­саждались в обществе и, особенно, в среде переселенцев. Несомненно,. что это во многом способствовало быстрому и бесследному «растворению» в этом котле этноконфессионального сознания небольших групп переселенцев из соседних регионов. Нет никаких оснований полагать, что мифические группы финнов и угров могли противостоять мощи Булгарского государства, сохраняя в его недрах свой «этнос» и языче­ство. Простой пример бесермян и значительной части южных удмуртов, и «черемис» (имея в виду конгломерат родовых групп общин Сред­него Поволжья), показывает, что даже в местах компактного прожива­ния эти группы в массе переходили в ислам, тюркизировались и постепенно ассимилировались тюрко-мусульманами булгарами и татарами.

В этой ортодоксии была сила булгар, но в ней крылась и их слабость. Строгие нормы булгарской ортодоксии, будучи основой консолидации политической структуры государства и становым хребтом этноконфес-сиональной идентификации булгар, в условиях ослабления ислама и раздробления Булгарского эмирата в период Улуса Джучи, оказались во многом размыты и сглажены. Следствием этого стал кризис прежней исламской и, соответсвенно, булгарской этноконфессиональной иден­тификации и ее постепенная трансформация. Новая татарская аристок­ратия, правящая в Улусе Джучи, допускала в свой круг власти только своих или тех, кто считался своим. Этнополитическая и этносословная общность татар постепенно, но неумолимо перемалывала прежние ре­гиональные самосознания. Процесс этот на территории булгарских эми­ратах только усилился после утверждения ислама в Улусе Джучи.

Не вполне ясными остаются результаты взаимодействия булгар с буртасами и башкирами (маджарами), включенными в рамки Волжс­ кой Булгарии достаточно рано. Сохранившиеся предания о родстве бул­гар и буртасов позволяют видеть в последних тюрко-угорскую группу, испытавшую заметное этнокультурное влияние булгар. Кочевые племе­на Приуралья («башгарды/маджары» арабских источников) были также близки булгарам по этническим компонентам (мадьяро-угорские груп­пы). О связях булгар с венграми могут свидетельствовать, в частности, как постоянные контакты булгар с уграми в Волго-Уральском регионе (Казаков 1997), так и легендарный факт переселения в 950-970-х гг. в Венгрию группы булгар под руководством Билла, Бокша и Хетени (Эрдели 1986: 343; Халиков 1989.98).

$6. Кыпчаки и Кимакский каганат. Йемеки

В начале XI в. на границах Волжской Булгарии усиливается значение кытаков (куманов). Наиболее раннее упоминание кыпчаков сохрани­лось в надписи на Селенгинском камне, посвященном Эл-этмиш Билге кагану (747-759 гг.) - правителю Уйгурского каганата. До этого времени они, как считают некоторые исследователи, были известны под другим этнонимом и были частью племенной структуры Тюркского каганата (Кляшторный, Савинов 1994: 41-51) .

Кыпчаки в VI — начале VIII вв. входили в состав этнополитического объединения кимаков, подчинявшихся Западнотюрскскому, а позднее -Уйгурскому каганату. После его падения (840 г.) кимаки, в составе

которых отмечались такие племена, как йемек, емур, татар, байандир, кытак, ажяяд,ланиказ, двинулись на запад и около 850 г. начали доминировать в степях Южной Сибири. По данным ал-Гардизи, правящий дом у кимаков был татарского происхождения. В середине IX в. кимаки занимали уже территорию Южного Урала, Прииртышья и Северного Приаралья, где в начале X в. они создали Кимакский каганат. Основным занятием населе­ния каганата было полукочевое скотоводство, земледелие в речных доли­нах, а в городах - различные ремесла. По данным археологии, погребаль­ный обряд этого населения включал захоронение под курганом с обклад­кой из камней, погребение рядом с умершим коня и набора вещей (ору­жие, конское снаряжение, украшения, посуда ит.д.) (Кумекав 1972; Сави­нов 1983: 103-118: Юшшторный, Савинов 1994: 133-148).

Высказывались достаточно обоснованные заключения о том, что кыпчаки и йемеки в китайских источниках были известны под именем сеяньто и в VI в. кочевали в Восточном Туркестане и юго-восточном Алтае. Группу сеяньто возводят обычно к этнополитической общнос­ти тепе, берущей начало, в свою очередь, от гуннского объединения. По-видимому, более раннее собственно тюркское название (эндоэтно-ним) этого объединения было сиры/шары (Добродомов 1978: 102-129; Кляшторный, Савинов 1994: 42-45). В VI-VII вв. сиры входили в состав Тюркского каганата, но уже в 619 г. восстали и создали в Север­ной Монголии Сирский каганат во главе с династией Ильтэр, но уже в 646 г. уйгуры нанесли им тяжелое поражение и уничтожили их госу­дарство. Позднее сиры поддержали восстание тюрков и влились в со­став так называемого Второго Тюркского каганата, после гибели кото­рого вынуждены были отступить в Прииртышье и Северный Алтай. При этом, видимо, оставшиеся племенные группы сменили этноним. После 735 г. термин «сиры» больше не упоминается, зато во второй половине VIII в. в ряде источников зафиксировано появление объеди­нения племени кыбчак-хыфчак (Ахинжанов 1989; Кляшторный, Са­винов 1994: 41-49).

Другое наименование кыпчаков - «куманы/команы», ставшее тра­диционным для византийской и западноевропейской историографии, восходит к обозначению объединения печенегов и огузов, среди кото­рых в Приаралье и бассейне Сырдарьи проживали канглы, которые, оче­видно, влились в состав кыпчаков (по мнению среднеазиатского учено­го XI в. Махмуда Кашгари, «Канглы» - это знатное лицо у кыпчаков»). Видимо, к этнониму «канглы» восходит другой этноним кыпчаков — куп (скорее всего, он лежит в основе их европейского наименования «ку

-ман»). Связь этих двух этнонимов отчетливо прослеживается по разным источникам. Так, в грузинской летописи XII в. упоминается «страна Куманов, которые являются кыпчаыами». Г. Рубрук (XIII в.) сообщает о «Команах», которые называются «сарспа1»(т.е. «кыпчак»). Возможно, среди куманов (кунов) присутствовали и монголоязычные группы. Кро­ме того, соседями восточных кыпчаков являлись басмылы или так назы­ваемые «сары-уйгуры», что отражено в источниках — иногда кыпчаков именовали и как «сары» («шары»), хотя, возмножно, речь идет о тради­ционном для тюркских народов цветоопределении народа по отноше­нию к частям света. В целом, кыпчакское объединение состояло из этни­ческих групп, ранее входивших в Кимакский союз, но доминирующей силой в новом объединении стали кимаки и кыпчаки.

В конце X — начале XI вв., в результате завоеваний империи киданей Ляо и «священных войн», которые начали вести правители Караханидов против басмылов — шаров, существенно активизировалось движение последних на земли кыпчаков. Натиск отступавших шаров, кунов и каи был так силен, что Кимакское государство распалось и кыпчаки двину­лись на запад. Видимо, именно эту ситуацию отмечал анонимный автор труда «Худуд ал-Алам» (конец X в.), когда писал, что «южные границы кыпчаков соприкасаются с печенегами, а все остальные границы — с северными землями, где никто не живет». Во всяком случае, в начале 1030-х гг. кыпчаки уже находились на границах государства хорезмшахов и Махмуд Кашгари сообщал, что район Аральского моря - это «обита­лище огузов и кыпчаков».

Легендарные сведения подтверждают указанное направление дви­жения кыпчаков: согласно легенде о предке тюрок Огуз-кагане, после­дний послал кыпчаков, чтобы они поселились между «страной ит-бара-ков (киргизов? - Д.И., И.И) и Яиком». В варианте этого предания, записанном среди башкир, речь идет о том, что «Огуз, дав Кыпчаку войско, послал в долину реки Итиль». Далее в легенде говорится, что Огуз-каган послал Кыпчака против взбунтовавшихся народов, таких как маджары (башкиры), хазары, русы и др. После их усмирения Кыпчак «царствовал 300 лет» («со времен Огуз-кагана до времени Чингиз-хана») (также см.: Кононов 1958: 40-44).

В результате этого движения в степи Причерноморья выплеснулись племена кыпчаков, в составе которых находились и шары, и каи («Каепичи»), и куны (Добродомов 1978). Сохранился и правящий тюркский род Ашина, ставший знатным кланом среди западных кыпчаков в Подунавье, из среды которых вышли цари, возродившие Болгарское царство –

Асени/Осени. В 1055 г. появляются первые сведения о кыпчаках (полов­цах) в русских летописях (ПСРЛТ.П: 150).

Началась история кыпчаков в Восточной Европе. После короткого периода «завоевания родины» обстановка в степях стабилизировалась и началась «вторичная» консолидация кыпчакских племен. Существу­ет мнение о делении кыпчаков на две группы — на «диких», которые впервые упомянуты в русской летописи в 1146 г. (ПСРЛ Т.П: 319) (по предположению некоторых историков, самые западные кыгтчаки со­стояли из племени кунов/кумапов (Плетнева 1990: 40), и «не диких» (ОоШеп 1979/1980: 297-298; Голден 1997: 14). Некоторые историки связывают эти обозначения с данными ал-Идриси о так называемых «Черной Кумании» и «Белой Кумании» (Рыбаков 1952: 42-44; ОоШеп 1979/1980: 297-298; Плетнева 1990: 101; Голден 1997: 14). Следует, однако, подчеркнуть, что с терминами «Черная» и «Белая» Кумания не все ясно. На карте ал-Идриси, где они упомянуты, они являются обозначением каких-то городов в землях кыпчаков, а комплексное изу­чение всех сведений о кыпчаках у этого автора не оставляет сомнений в том, что он воспринимал «Куманию» как единое целое (Коновалова 1999: 180-181).

В середине XI — начале XII вв. среди племен Дашт-и Кыпчака фор­мируется ряд племенных объединений: алтайско-сибирское, казахстанс-ко-приуральское (йемекское), подонское (включая предкавказское), днеп­ровское (включая крымское) и дунайское (включая болгаро-балканское) (Федоров-Давыдов 1966: 142-150; Плетнева 1990: 95-110).

Около 30-х гг. XII в. восточные кыпчаки сами стали подразделяться на две части—на более восточную (алтае-сибирскую), локализованную в бывшей зоне проживания кимаков и, видимо, состоявшую из этих же племен (летом кочевки этой группировки доходили до Иртыша, зимой они спускались до низовьев рек Сарысу, Чу, Таласа.), и более западную (казахстанско-приуральскую), которая имела летние кочевки в Южном Приуралье, азимовки-вн изовьях Волги и Урала (Яика) и в Приаралье (основным племенем этой группы являлись йемеки во главе с кланом ильбари/ильбури).

В степях Восточной Европы наиболее влиятельными объединения­ми были днепровское и подонское. Летом они кочевали, поднимаясь к северу до границ Руси и лесов Верхнего Дон, а зимой уходили в предго­рья Северного Кавказа, степи Крыма или Нижнее Приднепровье. В со­ставе этих крупнейших объединений выделяются другие менее круп­ные: побужские, лукоморские, предкавказские и др.

Основой хозяйства всех кыпчаков было скотоводство. О составе ста­да можно судить как по сведениям письменных источников, так и поданным археологии. Судя по ним, наиболее распространены были коро­вы, овцы, кони и верблюды. Уже к середине XI в. вся степь была разделе­на между племенами и аилами. Тогда же появляются первые становища, полуоседлые поселения, ставшие центрами ремесла и торговли. Свиде­тельством стабилизации обстановки в степи служит появление в этот период первых курганных захоронений. Проблема изучения социального строя кыпчаков остается дискус­сионной. Можно достаточно уверенно говорить, что основой общества были семьи (аилы), входившие в роды (курени), во главе которых стоял вождь. Курени не были равновеликими, а главы их заметно различались по статусу. Постепенно все эти кланы и курени группируются вокруг более мощных племен, образуя объединения во главе с вождями - хана­ми. Ханы являлись руководителями племен в мирное время, вершивши­ми суд и распределявшими кочевья, а в военное время командовавши­ми военными дружинами и племенными ополчениями. Одновременно есть интересные сведения, что вожди выполняли еще и шаманские функции (о ночном камлании хана Боняка см.: ПСРЛ. II: 245).

По данным археологии, характерными чертами культуры' кыпчаков были погребения и каменные изваяния («каменные бабы»): Погребальный обряд кыпчаков характеризовался подкурганными захоронениями, восточ­ной ориентировкой умершего, который сопровождался захоронением це­лого коня, положенного в одной могиле с умершим или в отдельной яме, а также сопровождающим умершего погребальным инвентарем (оружие, конское снаряжение, бытовые вещи, украшения, сосуды и т.д.) (Федоров-Давыдов 1966:142-150; Плетнева 1990:110-145). Для верований кып'ча- ' ков были присущи почитание волка и собаки, которые, очевидно, счита­лись прародителями кыпчаков, а их вождям приписывалась способность превращаться в волков - своего рода ритуальная ликангропия. О почита­нии собаки и волка свидетельствуют также имена кьшчакских йождей — Итлар (и рода Итобичи), Кугуз («бешеный пес»), Кобяк («Большая соба­ка))), Ит Барак («длинношерстная собака»), Кучук (щенок) и др. Есть также сведения о принесении собак в жертву во время заключения договора для скрепления клятвы кровью. В целом для системы верований различных племен кыпчаков были характерны анимизм и вера в небесные силы и разнообразных духов. Почитались также высокие горы и леса, реки И ис­точники. Важную роль в этой системе играл шаман, как посредник между миром людей и духами и богами (подробнее см.: Golden, 1998:180-237).

Характерным элементом культуры кыпчаков был обычай установ­ки каменных изваяний. Судя по исследованиям археологов, их возведе­ние на курганах не было связано с погребениями (что отличает этот обычай от тюркского), рядом с ними выявлены остатки жертвоприно­шений, - все это позволило сделать вывод, что изваяния кыпчаков -часть племенного культа великих вождей-предков (Федоров-Давыдов 1966:166-193; Плетнева 1974: 72-76). Этот культ родовых предков свя­зывал вождей родо-племенных групп со своими соплеменниками и од­новременно служил средством сплочения их в единое племенное объе­динение. Определенно роль вождей, которые кроме потестарно-полити-ческих функций выполняли еще и сакральные функции, в сохранении единства своих племенных объединений была чрезвычайно велика.

Известны следующие родо-племенные образования кыпчаков: ай/ кай-оба («аепичи/каепичи» русских летописей), алп-ерли (алберли, иль-берли, ольбери («отперлюевичи»), вададж, барат (бараг), бапаут, бурч-огяи («бурчевичи»), бзанги, чакраг, (чокраг/сократ), чшпай-оглы («чи-теевичи»), чиртан (чортан), дурут/дурт (по-видимому, тертер-оба -«тертъробичи»), енч-оглы («Иланчук»), игп-оба («етебичи»), китаи-оба (кидане), куче/куч-оба («коучебичи»), кучет, кор/коор, кара-буркли, кол/ кул-оба («колобичи/кулобичи»), команды/команды, конгор/кангу-огпы, бекруты, мингиз-оглы, орингу(т), уран, бесене/песенег, таргил («тар-голове»), токсоба («токсобичи»), тгузкут, улаш-оглы («улашевичи»), урус/ырыс-оба («урусобичи»), йемеки («емякове»), уогур/уйгур (Бас­каков 1985: Golden 1992: 278-279). Суля по имеющимся источникам, численность отдельных объединений кыпчаков в восточноевропейских степях колебалась от 20 до 40 тысяч человек, а их военные отряды дости­гали 7 тысяч всадников (Плетнева, 1990:115). Вместе с тем, прочных и стабильных государственных объединений кыпчаки не создали, а их объе­динения являлись в значительной степени родо-племенными коллекти­вами (Федоров-Давыдов 1966:218-227; Плетнева 1990:110-145: Ахин-жанов 1989: 236-284). Всего, по подсчетам историков, в восточноев­ропейских степях кочевало до 12-15 орд кыпчаков, а общая их числен­ность доходила до 500-600 тыс. человек (Плетнева 1999: 115). Говоря об этносе кыпчаков, можно уверенно заключить, что различные тюркоя-зычные кочевники, которых соседи называли куманами, половцами и кыпчаками, не представляли единства в этническом плане и, несомнен­но, не имели общего самосознания и не считали себя единым сообще­ством. В этом смысле вполне понятно недоумение европейских путе­шественников, пытавшихся «сконструировать» из кыпчаков какую-то

общность, но сталкивавшихся с проблемой ее отсутствия. Так, Г.Рубрук по пути через Кавказ, писал о Северном Прикаспии, что «Прежде там были некие Команы, называвшиеся Кангле» (Путешествия в восточ­ные страны, 1957:118), а уже проезжая по этим землям, менее опреде­ленно и с некоторой долей сомнения, подчеркивал, что «по всей этой земле, и еще дальше жили Канглы, какие-то родственники Команов» (Путешествия в восточные страны, 1957: 118). Иными словами, у автора были только книжные сведения, что на всей территории степи живет единое племя, которые стали рассыпаться от столкновения с дей­ствительностью и он стал более осторожен в своих оценках.

Скорее всего, речь может идти о родовом сознании тюрков-кыпчаков, осознании своего единства в пределах аила и этнополитического единства в составе племени. При этом в значительной степени носите­лями представлений о более общем единстве, чем аильном, являлись ханы и потестарно-политическая верхушка племен. Именно из этой среды делались попытки объединить различные племенные организ­мы и создать прочное объединение, но этот процесс остался незавер­шенным даже внутри сильных племен - донских токсобичей и йемеков Заволжья.

Во многом связующим элементом для всех кыпчаков служила сход­ная культура и языковая близость. Язык кыпчаков, по мнению Махмуда Кашгари, был «чистый тюркский». Он даже отметил такую особенность этого языка, как «джекание»: «кыпчаки, так же, как и огузы, в начале слова заменяют на олиф и джим в начале имен и глаголов...». В то же время для языка кыпчаков были характерны признаки, присущие огузам. Так, по данным Кашгари, «каждый мим в начале слова огузы, кып­чаки, сувары превращают в ба... тюрки говорят «ман бардумл, т.е. «я ходил», а сувары, кыпчаки и огузы говорят «бон бардум». Судя по лин­гвистическим данным, кыпчаки были сложным конгломератом тюркоязычных, монголоязычных (или ассимилированных тюрками монгольс­ких) и иранских по происхождению, но уже, видимо, тюркизированных этнических групп, язык которых был без архаичных черт (ламбдаизм, ротацизм и т.д.) (Баскаков 1985).

Различные родоплеменные группы кыпчаков, занимавшие огром­ную территорию от Дуная на западе и до Иртыша на востоке, до мусуль­манских государств Средней Азии на юге, так и не смогли создать еди­ного государственного образования. Одна из причин этого - вовлече­ние кыпчаков в разных районах их проживания в орбиту влияния уже сложившихся государств (Русь, Волжская Булгария, Хорезм).

В конце XII - начале XIII вв. одним из крупных центров объединения кыпчаков стала группа подонских кыпчаков во главе с ханом Кончаком, сыном хана Шарукана (Шару-хана). Правящий клан этой группы был связан с племенем токсоба (СоЫеп 1979/1980: 304-307; Гояден 1997: 18-19). Подонские кыпчаки стали в этот период самым мощным в Вос­точной Европе объединением кыпчаков, которые неоднократно воева­ли с русскими князьями. Уже при сыне Кончака Юрии отношения с Русью стали более мирными и даже союзническими. Юрий Кончакович погиб в битве на р. Калке (1223 г.), сражаясь в союзе с русскими князья­ми против монголов. После этого подонское объединение распалось (Плетнева 1990: 151-171).

В южноуральских и заволжских степях располагались кочевья йеме-ков, одною из основных кимакских племен. Они некогда входили в состав Кимакского каганата, а после его распада откочевали в Заволжье. Сила и влияние их в этом регионе были так значительны, что позволяли едва ли не каждый год совершать набеги на окрестности расположенного в дельте Волги юрода Саксин. Правитель йемеков, происходивший из знаменито­го кыпчакского рода Ильбари, носил пышный титул «хан ильбари и шах йемеков» и, судя по сообщениям восточных источников, властвовал над десятью тысячами семейств (Ахгиакинов 1989: 93-146,198-207). Йеме-ки играли важную роль в международных отношениях предмонгольского времени. Так, благодаря их поддержке государство Хорезмшахов сброси­ло иго каракитаев и подчинило себе весь Мавераннахр.

Волжская Булгария, несомненно, вынуждена была взаимодейство­вать с кыпчаками и йемеками. В начале XII в. в русских летописях отме­чается, что хан Аепа (Ай-оба) и «прочие князья половецкие» были отравлены булгарами (ответом был поход князя Юрия Долгорукого, женатого на дочери князя Аепы, против булгар в 1120 г.) (ПСРЛ1: 292). В 1183 г. русские летописи говорят о «половцах Емяковых» (т.е. о йеме-ках), совершивших набег во главе с булгарским князем на Великий город - Биляр (ПСРЛ1: 389; ЛЛС: 93; Измайлов 2000: 39-41). В 1229 г., как сообщают русские летописи, «саксини и половцы взбегоша из низу к болгарам перед татары и сторожеви Болгарьскыи прибегоша бьени от Татар близь рекы енже имя Яик» (ПСРЛ1: 453). Вряд ли кыпчаки при­шли бы к булгарам, если бы не надеялись на какую-то поддержку. Не преувеличивая значение этого единичного факта, все же можно пола­гать, что уже в домонгольское время началось этническое взаимодей­ствие кыпчаков с волжскими булгарами. Об этом говорят и отдельные топонимические данные - кроме вышеуказанного названия «Тухчин»,

следует, видимо, отметить и наименование болгарского городка «Собе-куль», состоящего, скорее всего, из компонентов «соб(е)» и «кул», даю-ших возможность трактовать его на основе кыпчакской этнонимии (Исха-ков 1997; 40). Кроме того, преимущественно на правом берегу р. Волги в Татарстане известен ряд топонимов (названия татарских деревень), воз­можно, восходящих к кыпчакским этнонимам: Кайбыч (от кай, Каепич), Читай (от Читой), Шырдан (от чирдан), Тарлау (оттаргил, торглове). Надо думать, что взаимному смешению булгар и кыттчаков мешало то, что кыпчаки медленно принимали ислам, а частично стали на западе христи­анами, хотя отдельные случаи обращения в ислам кыпчаков и йемеков известны еще до 1040 г., особенно среди тех племен, которые жили на границах государства Хорезмшахов (Ахюкясапов 1989: 197-203).

В лице кыпчаков мы имеем дело с другим крупным этническим компо­нентом татарского народа, сложившимся еще в домонгольский период. От булгарского компонента он отличался меньшей консолидацией, слож­ной этнополитической структурой и широким ареалом расселения. Не­смотря на то, что кыпчаки состояли из многих племен (основных было, очевидно, около 12), внутри них уже существовали какие-то этногенетические линии, что, видимо, следует из пассажа Ибн Халдуна (XIV в.): «пле­мя Дурут из кыпчаков, а племя Токсоба из татар». Если это не позднее переосмысление золотоордынеких реалий, то не исключено, что какие-то кланы с этнонимом «татар» среди кыпчакских племен Поволжья и Юж­ного Урала могли появиться еще в предм он голье кое время.