Маркс и берлинские младогегельянцы.

«Всеобщая литературная газета»

Решительный поворот Маркса к революционному коммунизму и его первые шаги в деле создания теории исторического материализма, естественно, углубили уже ранее существовавшие противоречия между ним и индивидуалистически настроенными берлинскими младогегельянцами.

Эти последние, во главе с Бруно Бауэром и Максом Штирнером, избрали противоположный путь, приведший их к анархизму. После того как Бруно Бауэр уклонился от сотрудничества в «Deutsch-Franzosische Jahrbücher», направление которого противоречило его воззрениям, он начал все более отходить от прогрессивного движения. Его «История политики, культуры и просвещения XVIII столетия» ⁴⁰ была еще слабее, чем предыдущая, «Достопримечательные факты из новейшей истории после Французской революции» ⁴¹, написанная им совместно с братом Эдгаром. Она представляла собой изложение отдельных эпизодов, свидетельствующее о полной неспособности автора правильно понять историческую эпоху ⁴².

Совместно со своим братом Эдгаром Бруно Бауэр начал в 1844 году выпуск «Allgemeine Liter atur-Zeitung», выходившей в Шарлоттенбурге, в издательстве их третьего брата Эгберта ⁴³.

В этом журнале, созданном в противовес «Deutsch-Französische Jahrbücher», Бруно и Эдгар Бауэры и их сотрудники излагали свои индивидуалистско-анархистские взгляды. Отойдя от объективного идеализма Гегеля и обратившись к субъективному идеализму, они превратили гегелевский абсолютный дух, объединявший в себе мышление и бытие, в абсолютное самосознание, отделив дух от субстанции, от объективной реальности. Одухотворяя человека и природу, Гегель отождествил человека с самосознанием, которое он анализировал в его отношении к осознанной реальности, к сознанию. В противоположность Фейербаху, показавшему, что самосознание является предикатом, свойством человека и, следовательно, должно рассматриваться не само по себе, а как человеческое самосознание, берлинские младогегельянцы довели идеализм Гегеля до крайности, превратив абсолютное самосознание в чистую абстракцию. Их критика, оторванная от реальной борьбы и ставшая «чистой», «абсолютной» критикой, имела целью показать, что все происходящее суть лишь частичные, следовательно, несовершенные формы проявления абсолютного самосознания, которые поэтому должны быть сняты.

Отсюда их радикальное отрицание всякой позитивной деятельности, в особенности политического и социального движения, которое казалось им несовместимым с сущностью абсолютного самосознания. Необходимость решительного отказа от политической и социальной борьбы они обосновывали, ссылаясь на неустойчивость либералов и радикалов, которые не оправдали их надежд в 1842 году, по их мнению, бывшем решающим для судеб Германии.

В легкости, с которой прусское правительство расправилось с оппозиционной прессой, в равнодушии, с которым народ, «масса», отнесся к этому подавлению духа, не выразив никакого протеста, они увидели доказательство того, что прогрессивные люди оказались на ложном пути, решив осуществлять общее с

«массой» дело, и что теперь необходимо избрать совершенно другой путь ⁴⁴. Рассматривая «массу» как заклятого врага духа ⁴⁵, они направляли свои нападки главным образом против нее; непрекращающаяся, настойчивая критика «массы» была лейтмотивом большинства статей в «Allgemeine Literatur-Zeitung» ⁴⁶. «Масса» изображалась как главное социальное зло, из-за которого всегда терпели фиаско благородные устремления и начинания людей, и уже один тот факт, что какое-либо начинание воодушевляет ее, служит вернейшим доказательством никчемности самого этого начинания⁴⁷.

Наряду с «массой» они подвергали критике главным образом политический и социальный радикализм, считая основным недостатком радикалов их пассивность и трусливую нерешительность в борьбе. По мнению берлинских младогегельянцев, радикалы вначале надеялись, что государство осуществит их политический идеал без всяких усилий со стороны самих радикалов. Наступление реакции заставило их возложить надежды на народ, на «массу», и обратиться к коммунизму, стремящемуся путем устранения эгоизма преобразовать общество и государство ⁴⁸.

Коммунизм они осуждали решительнее, чем либерализм, потому что он еще в большей степени, чем последний, опирается на «массу»⁴⁹. С либерализмом они расправились, просто констатировав, что он покоится на буржуазном сознании, которое как таковое противоречит всеобщему самосознанию; таким же простым путем они покончили и с коммунизмом, представив его как особую и, следовательно, несовершенную форму проявления всеобщего самосознания.

Отсюда вытекало, что задача и долг защитников прогресса состоят в том, чтобы решительно отвернуться от «массы» и опирающихся на нее политических и социальных партий ⁵⁰. Они противопоставили политическому и социальному радикализму аполитичную, свободную, абсолютную критику, отрицающую вместе с борьбой за народную независимость конституцию и свободу печати, все религиозные, политические и социальные

догмы ⁵. Эта чистая, свободная критика, убежденная в том, что, преодолевая все частные формы проявления всеобщего самосознания, она тем самым проникает в самую суть вещей, эта критика с олимпийским величием парила в чистой теории, совершенно оторвавшись от событий будничной жизни.

Критика, сведенная к иронизированию над событиями и обстановкой, была так же податлива, как и безопасна, тем более что она благоразумно направлялась не против прусского правительства, а в первую очередь против либерализма и коммунизма.

«Критическая» критика представляла собой неизбежный результат всего духовного и политического развития «Свободных», которые, не найдя твердой опоры в берлинской буржуазии, все дальше отходили от политического движения и потому придавали своей критике все более очевидный спекулятивный характер. После того как они, разложив гегелевский объективный дух, отделили сознание от субстанции, мышление от бытия и превратили объективное диалектическое движение в произвольную деятельность духа, независимого от конкретного мира, они вообразили, будто могут собственными силами определять ход истории. Поскольку они не хотели иметь никакого дела с действительностью и рассматривали политические и социальные проблемы в абстрактно-духовной плоскости, их критика, не ставящая перед собой никакой позитивной цели и видящая свою силу в том, что она не опирается ни на какое особое учение или партию, превратилась в иллюзорную идеологическую войну, не вносящую никаких перемен и к тому же отвлекающую от дей-

ствительной политической борьбы,— в этом и заключалось ее реакционное воздействие ⁶.

«Allgemeine Literatur-Zeitung» имела лишь незначительный успех в кругах интеллигенции и не встретила никакого сочувствия в «массе», что редакторы журнала рассматривали как повод к законной гордости. Бруно Бауэру даже не удалось склонить к сотрудничеству в «Allgemeine Literatur-Zeitung» всех берлинских «Свободных», и ему пришлось, за исключением своего брата Эдгара и Юлиуса Фаухера ^52а, которые не лишены были таланта, довольствоваться менее способными сотрудниками, вроде Эрнста Юнгница ⁷, Шелиги ⁸, Карла Эрнста Рейхардта ⁹ и Фрица Бека ¹⁰.

Та же негативная тенденция абсолютной критики проявлялась и в двух журналах, издававшихся Людвигом Булем ¹¹:

«Berliner Monatsschrift» ¹² и «Norddeutsche Blätter» ¹³. Так, в «Открытом признании» Людвига Буля, служившем предисловием к «Berliner Monatsschrift», выражалось намерение бороться со всеми политическими движениями, поскольку они неспособны к принципиальному отрицанию всего существующего и, следовательно, никогда не смогут достичь подлинной свободы ¹⁴.

Отойдя от политики, «Свободные» отреклись тем самым от своего собственного прошлого, когда они стояли в первых рядах поборников либерализма. За фразами об «абсолютной» критике и «истинной» свободе скрывался их страх перед реальной жестокой борьбой ¹⁵. Уклонением от этой борьбы, нападками на

либерализм и коммунизм они, несмотря на свои ультрареволюционные манеры, в действительности поддерживали реакционную политику прусского государства, доходя до ее прямого оправдания. Так, Бруно Бауэр, выступая против кенигсбергских либералов, утверждал, что нельзя противопоставлять народ государству, так как последнее включает в себя народ ¹⁶. Карл Фридрих Кёппен выступил в защиту цензуры с тем аргументом, что ее борьба против радикальной, грубой и неотесанной критики вынуждает писателя выражать свое мнение в утонченной, богатой нюансами форме и что критика может прекрасно приспособиться к цензуре, если будет стоять в стороне от политической борьбы ¹⁷. Это так хорошо удалось «критической» критике, что уже после выхода в свет первого номера «Allgemeine Literatur-Zeitung» цензор смог констатировать, что подобная пресса в силу своей незначительности не представляет никакой опасности для правительства ¹⁸.

Анархизм берлинских «Свободных» нашел своего теоретика в лице Макса Штирнера. В своей книге «Единственный и его собственность» он сделал крайние выводы из индивидуализма «Свободных» ¹⁹. Начало этому было положено уже в его статье

«Предварительные замечания о государстве любви», появившейся в «Berliner Monatsschrift» Буля ²⁰. В предисловии к этому журналу Буль выдвинул тезис, что нельзя непосредственно представлять и критиковать государство как воплощенную несвободу; к тем же результатам можно прийти, показав, что конституции и формы всех государств не соответствуют понятию свободы ²¹. Исходя из этого взгляда, Штирнер в своей статье утверждал, что как революционное, так и христианское государство одинаково подавляют свободу. В революционном государстве гражданин лишается своей свободы в результате обязательного подчинения государству. В основе христианского государства, сущность которого Штирнер излагает более подробно, лежит принцип любви, но именно в силу этого принципа уничтожается свобода отдельной личности. Дело в том, что любовь требует от личности не превращать себя в самоцель, а, наоборот, направлять свою деятельность на благо ближнего, и потому в христианском государстве также имеет место, причем в еще более острой форме, подавление индивида государством ²². Из этой критики революционного и христианского го-

сударства Штирнер заключил, что все формы государства неприемлемы, так как все они ведут к подавлению человеческой свободы.

После того как Штирнер разоблачил в этой статье государство как форму политического отчуждения в рецензии на «Парижские тайны» Эжена Сю, также напечатанной в «Berliner Monatsschrift»²³, он выступил против содержащейся в этом романе попытки решить социальный вопрос посредством христианской любви, указав, что последняя неспособна уничтожить основное социальное зло — нищету и что она толкает угнетенных на путь покорности своей судьбе, вместо того чтобы призывать их к бунту ²⁴. Но сам он не мог дать позитивного решения ни политического, ни социального вопроса и удовлетворился заявлением, что буржуазное общество и государство ликвидируются сами собой ²⁵.

Отвергнув всякое отчуждение человека в виде стоящей над ним власти, будь то государство или общество, Штирнер заявил, что единственной истинно человеческой реальностью и единственно действительной человеческой деятельностью является «Я» и его неограниченные, произвольные проявления. Это «Я» и составило предмет его книги «Единственный и его собственность»²⁶. Приписывая абсолютную ценность одному лишь «Я», он восхвалял эгоизм как основной принцип человеческой деятельности и отвергал все, что противостоит свободному утверждению «Я» и притязает на то, чтобы наложить на него во имя какого-то высшего принципа те или иные обязанности и ограничения. В качестве нового иконоборца он ниспровергал всех идолов — не только бога, гегелевский мировой дух, государство, общество, но и «всеобщее самосознание» Бауэра и «родовую сущность» Фейербаха, которые он оценивал как новые воплощения гегелевского «мирового духа». В то же время наиболее ожесточенным нападкам с его стороны подвергались либерализм и прежде всего коммунизм; он упрекал их в том, что они приносят индивида в жертву таким абстракциям, как государство и общество, которые вне индивидов вообще не могли бы существовать.

Так же как и у Бруно Бауэра и Буля, критика Штирнера парила в царстве абсолютного и с самодовольным презрением смотрела сверху вниз на все существующее. Она подменяла действительный мир иллюзорным, мировую историю — фантасмагорией.

Пустые, трескучие фразы, которыми разражалась «критическая» критика, ироническое пренебрежение к политической и социальной борьбе, на деле означавшее поддержку реакции,— все это беспощадно разоблачили Маркс и Энгельс — сначала в «Святом семействе», а впоследствии в «Немецкой идеологии».

Маркс и Руге

За отходом Маркса от индивидуалистических «Свободных» последовал разрыв с такими демократами, как Руге, которые превратились в открытых противников пролетариата и коммунизма ²⁷.

Разногласия относительно Гервега были лишь внешним поводом для разрыва, истинной причиной которого была принципиальная противоположность политических и социальных установок, противоположность вначале латентная, скрывавшаяся за общим лозунгом «гуманизма», ставшая, однако, явной после недвусмысленного поворота Маркса к коммунизму ²⁸.

Буржуазная точка зрения не позволяла Руге понять коммунизм и всемирно-историческую роль пролетариата, поэтому он не понимал также Маркса, стремившегося установить связь с французским пролетариатом и немецкими коммунистически настроенными ремесленниками ²⁹. Будучи либеральным гегельянцем, Руге считал, что государство посредством воспитания и образования должно влиять на общество, формируя его в соответствии с требованиями разума. Он был противником всякого глубокого переворота в общественных отношениях.

Свой либеральный гуманизм Руге сочетал с космополитизмом ³⁰. Истолковывая гуманизм как выражение свободы и альтруизма, он противопоставлял его как коммунизму, усматривая в последнем выражение эгоизма и корыстолюбия неимущих, так и патриотизму, в котором он также видел выражение эгоизма, но не в социальной, как у коммунизма, а в национальной плоскости ³¹.

Возможность осуществления принципов этого космополитически окрашенного гуманизма он видел в воспитании и образовании ³², которые представлялись ему как буржуазному либералу главными рычагами человеческой эмансипации, поскольку они не затрагивали буржуазного общества и частной собственности.

После разрыва с Марксом Руге все решительнее выступал против трудящегося народа и его антипатия к коммунизму и коммунистам переросла в открытую ненависть, находившую свое выражение, в частности, в неоднократных злобных выпадах против коммунистически настроенных ремесленников и рабочих. Он не видел у них стремления к образованию, их социалистические тенденции он воспринимал как устремления грубых эгоистов, из зависти желающих унифицировать и превратить всех людей в ремесленников, он отказывал рабочим в способности освободить себя собственными силами ³³.

Особенно резко Руге критиковал Маркса; признавая его талант, он в то же время обвинял его в цинизме, самомнении и бесчеловечности ³⁴. В письмах к родным и знакомым Руге разражался бесконечными ругательствами по его адресу ³⁵ и категорически запретил Фрёбелю издавать произведения Маркса в «Литературной конторе» ³⁶.