3.2. Понятие инварианта

Как известно, «вопрос о тождестве слова (номинатемы. – В.Т.) <...> – прежде всего вопрос о том, каковы границы различий между отдельными употреблениями слова, за которыми оно перестает быть единым и равным самому себе, а его видоизменения приобретают характер самостоятельных слов» [Шигапова 1999]. В силу того, что определение границ тождества номинатемы, как следует из приведенной цитаты, релятивно, оно и должно основываться на констатации того, какие именно отношения между разными глоссами находятся в пределах ее тождества, а какие характеризуют глоссы разных номинатем и почему? Иначе говоря, необходимо установить параметры языкового инварианта, настроенные на объединение разных речевых единиц-глосс.

Сейчас очень распространена теория, согласно которой инвариантом считается интерпретированный как факт языка «основной вариант». Одним из признаков варьирования считают «наличие в составе колеблющихся форм слова иерархически старшей, эмической единицы – исходной формы слова» [Богословская 2006, с. 11] (См. также: [Тимофеев 1971]). Это вызывает большие сомнения. Отождествление инварианта с той или иной речевой единицей, определяемой как основной, «нулевой», словарный и т.д. вариант, так же условно, как, например, отождествление фонемы <в> со звуком [в], поскольку в этом случае исчезает возможность интеграции в нем его речевых модификаций, имеющих другую форму выражения. Справедливо мнение, высказанное Э.А. Воробьевой: «В понятии инварианта отображены общие свойства класса объектов, образуемого вариантами. Сам инвариант не существует как отдельный объект, это не представитель класса, не эталон, не “образцовый вариант”. Инвариант – это скорее название класса относительно однородных объектов (выделено мной. – В.Т.)» [Воробьева 2005]. Вряд ли можно в варианте [в] найти все то, что позволяет объединить в фонему <в> звуки [в’], [ф]. Есть признаки, которые можно обнаружить у всех указанных звуков – это «шумность», фрикативность, лабиадентальность. Однако они присущи как в [в], так и [в’], [ф]. Если исходить из представления о доминантном основном варианте, то любой из названных звуков мог бы быть определен как таковой, поскольку имеет все обозначенные выше характеристики. И определение [в] как инварианта так же условно, как и определение в качестве такового любой из оставшихся модификаций рассматриваемой фонемы. Однако если подходить к определению инварианта как навыка, как отдельного виртуального, абстрактного объекта, существующего на уровне языка и реализуемого в речи в своих индивидуальных модификациях, мы можем представить указанную выше фонему на уровне языка только как совокупность стабильных характеристик «шумность», «фрикативность», «лабиадентальность» и лабильных характеристик «глухость – звонкость» и «твердость – мягкость», а также законов / навыков выбора из этих лабильных характеристик в зависимости от условий дистрибуции данной фонемы (глухой в конце [ф], мягкий перед гласным переднего ряда и т.д.). И номинативный инвариант, на мой взгляд, тоже должен быть представлен только как навык, как абстрактная единица, которая отвлечена от своих реализаций и представляет собой то общее, что в той или иной степени в них присутствует, а также то лабильное, что может приводить к модифицированию единой номинативной единицы в речи. Кроме того, в понятие инварианта должно войти и представление о навыке, законе выбора из своих потенциальных модификаций.

Последнее позволяет мне заметить: несмотря на то, что «инвариант существует лишь поскольку существуют его манифестации – варианты» [Макаев 1962, с. 47], я все же не буду так абсолютен в стремлении дать ему чисто экстенсиональную трактовку. Следует уточнить, что помимо класса в понятие инварианта должно войти интенсиональное представление о стержне, основе, на базе которой и осуществляется объединение единиц этого класса, о той основе, которая и определяет границы класса и возможное модифицирование в пределах этих границ. Как пишет У. Росс Эшби, идея инвариантности «состоит в том, что хотя система в целом претерпевает последовательные изменения, некоторые ее свойства («инварианты») сохраняются неизменными» [Росс Эшби 1959, с. 109].

Трудно согласиться также и с «гносеологической» трактовкой инварианта, согласно которой последний – это только «абстрактное обозначение (выделено мной. – В.Т.) одной и той же сущности (например, одной и той же единицы) в отвлечении от ее конкретных модификаций – вариантов» [Пахалина 1990, с. 80-81]. Я предполагаю, что инвариант – это не «абстрактное обозначение», а реально существующая в языке абстрактная единица – онтологическая модель объединения модификаций, определяющая возможности и условия своей реализации в речи, а значит, являющаяся, так сказать, «функциональным законом модифицирования». Для определения его параметров, на мой взгляд, необходимо дать первичную типологию моделей модифицирования единой языковой сущности на речевом уровне.

Проблема модифицирования в речи языковой номинативной единицы рассматривалась многими исследователями. В разное время о данном языковом феномене писали М.Г. Арсеньева, Т.В. Строева, А.П. Хазанович [Арсеньева 1965], Е.И. Аюпова [Аюпова 2003], Ш. Балли [Балли 1955], О.И. Блинова [Блинова 2003], З.М. Богословская [Богословская 2006], К.С. Горбачевич [Горбачевич 1974-Горбачевич 1978-2], Л.К. Граудина, В.А. Ицкович, Л.П. Катлинская [Граудина 2004], В.П. Жирмунский [Жирмунский 1961] К.А. Левковская [Левковская 1962], А. Мартине [Мартине 1963], В.Г. Руделев [Руделев 1991], В.Н. Русановский [Русанівський 1981], Н.Н. Семенюк [Семенюк 1965], М.Д. Степанова [Степанова 1967], Ф.П. Филин [Филин 1963] и многие другие (см. обзор концепций вариативности в: [Стукало 2006, с. 24-31]). Традиционно выделяют два типа модифицирования номинативной единицы.

Во-первых, это вариативность, при которой глоссы определяются как разные варианты номинатемы, то есть имеют статус разных «формальных модификаций, не связанных с изменением основного лингвистического значения данной конкретной единицы» [Семенюк 1965, с. 49], формальных проявлений одной и той же сущности, «которая при всех изменениях остается сама собой» [Пахалина 1990, с. 80-81]. Вариантами, например, считают фонетические модификации номинатемы типа шкаф – шкап, грамматические модификации типа шкаф (муж. р.) – шкафа (жен. р.) и т.д. В ряде исследований вариантами называют также единицы, которые имеют статус «разных значений одного и того же слова, реализующихся в данных контекстах употребления (лексико‑семантические варианты типа дом «жильё» – дом «строение». – В.Т.)» [Ахманова 1966, с. 71].

Во-вторых, это грамматическое словоизменение, при котором разные глоссы соотносимы как грамматические формы номинатемы (словоформы) (село [им. пад.] – села [род. пад.]).

Кроме того, А.И. Смирницкий выводит еще один тип межглоссовых отношений, названный им «узким тождеством», под которым понимаются «все случаи употребления одного и того же слова, не имеющие внутрисловных различий» [Смирницкий 1954, с. 9], например: под окнами дома – у дверей дома.

У данной классификации есть ряд недостатков.

Во-первых, в ней в один и тот же класс – вариативность – включаются не просто различающиеся, но даже противоречащие друг другу явления формальной (фонетической и грамматической) и семантической вариативности. Их сосуществованию в пределах одной категории противоречит уже то, что первая является «выражением языковой избыточности» [Горбачевич 1978-1, с. 245], от которой язык стремится избавиться, а вторая – «естественным свойством слов, как бы заложенным в них, обусловленным всем устройством языковой системы» [Кузнецова 1982, с. 104]. Справедливо в этом отношении мнение Д.Н. Шмелева, который считает, что формальное варьирование «никак не параллельно лексико‑семантическому варьированию слова, поскольку последнее основано на ассоциациях, которые прозрачно отражены в самих единицах лексики», в то время как формальные дублеты «и не находятся в отношениях “дополнительного распределения” между словами, и никак не объяснимы с точки зрения современных связей между словами» [Шмелев 1977, с. 72].

Во-вторых, некоторые типы отношений между глоссами вовсе игнорируются предложенной выше классификацией. Так, например, в ней не нашлось места для таких звуковых модификаций слов, «которые обусловлены общими фонетическими законами звукового строя языка» [Смирницкий 1954, с. 32], типа рус. [дуп] (старый ду[п] с конечным [п], реализующимся в конце синтагмы) и [дуб] (дуб да береза с конечным [б] перед начальным звонким следующего слова). Трудно согласиться в этом случае с О.С. Ахмановой, которая утверждает, что «различия подобного типа не относятся к внутрисловным различиям» [Ахманова 1957, с. 45]. Пожалуй, единственной работой, в которой предпринимается попытка определить их место в системе языка, является статья А.И. Смирницкого «К вопросу о слове (Проблема “отдельности слова”)» [Смирницкий 1952]. Однако ученый рассматривает их в пределах традиционной терминологической матрицы среди фонетических вариантов, с чем трудно согласиться: основное их отличие от последних – в синтагматической обусловленности различий в звучании глосс.

В-третьих, мне не совсем понятно выделение в качестве самостоятельного компонента классификации явления «грамматического словоизменения». Укажем, что А.И. Смирницкий, разграничивая варианты и грамматические формы (по его мнению, варианты – это «глоссы одного и того же слова, различающиеся не как разные грамматические формы» [Смирницкий 1954, с. 20]), веских аргументов для обоснования этого не дает. Здесь налицо отсутствие единого основания для разграничения типов отношений между глоссами. В случае с вариантами основанием для выделения является сам фактор модифицирования, независимо от того, связано ли оно со значением модификаций номинативной единицы или нет (в одном ряду находятся и фонетические варианты, не связанные с различиями в семантике, и лексико-семантические варианты, где номинативное различие находится в самой природе явления). В случае же с грамматическим словоизменением основанием для выделения различных форм номинатемы является признак наличия у них разных грамматических значений. Осознание этого противоречия привело к тому, что в ряде концепций грамматические формы стали также определяться как варианты (см., например: [Попова 1984, с. 25]). Я все же считаю, что в основе классификации модификаций одной номинатемы должен лежать единый параметр, и этим параметром может стать только «тип её модифицирования». Вопрос состоит лишь в том, что же положить в его основу?

Недостатком приведенной концепции типологии речевого модифицирования номинативной единицы является также её «атомичность» и отвлеченность от конкретных условий функционирования глосс. Следует обратить внимание на то, что в каждом конкретном случае употребления взаимоотношения между глоссами представляют собой целый комплекс разнообразных сходств/ различий на разных уровнях внутриноминатемной структуры. Так, например, если сравнить два случая реализации глосс ноль/нуль – «Сам по себе этот стул – ничто, ноль» (Заполярная правда. – 13.07.07) и «Мы почитаем всех – нулями, а единицами – себя» (Пушкин 2005), – можно отметить, что отношения между этими глоссами выступают одновременно и как отношения фонетической вариативности при традиционной трактовке этого термина (н[о]ль – н[у]лями), и как отношения лексико‑семантической вариативности («ничто» – «ничтожество»), и как отношения грамматических словоформ (им. пад. – тв. пад.). В традиционных же концепциях обычно абсолютизируется только один признак противопоставления – либо фонетический, либо семантический, либо грамматический – в зависимости от целей исследования, что и не позволяет дать целостное, объемное представление об особенностях системы глосс одной языковой номинативной единицы.

Итак, для определения структуры номинатемы есть необходимость в построении новой, имеющей четкие основания и охватывающей все случаи межглоссовых связей классификации минимальных, распространяемых на разные уровни словесной структуры (фонетический, грамматический, семантический) типов отношений между глоссами, находящимися в отношениях актуального тождества, то есть соотносимыми (отождествляемыми) с одним инвариантом. Эта классификация, как уже было сказано, должна быть развернута на основе параметра «тип модифицирования». Следует помнить, что межглоссовые связи комплексны – в языке не существует, например, чистых фонетических вариантов. Их выделение учитывает только фонетическую сторону глосс. В то же время на остальных уровнях своей структуры, как показывает приведенный выше пример ноль и нулями, глоссы одновременно с фонетическим варьированием реализуют и другие типы модифицирования – семантического и грамматического.

Путь к построению такой классификации был (хоть и вскользь) предложен в приведенной выше фразе Д.С. Шмелева, обратившего внимание на необходимость учета дистрибуции (в его терминологии – распределения) глосс при установлении их статуса в пределах тождества номинативной единицы. Это абсолютно оправданно хотя бы потому, что в языкознании уже есть прецедент – описание моделей (типов) варьирования (модифицирования) фонем и морфем именно через их дистрибуцию. С.Н. Трубецкой, например, различает:

а) звуки, которые в том или ином языке встречаются в одной и той же позиции и могут замещать друг друга, не меняя при этом значения слова (свободное модифицирование); такие звуки ученый называл факультативными вариантами одной фонемы [Трубецкой 1960, с. 53].

б) звуки, которые никогда не встречаются в одной и той же позиции, то есть находятся в отношениях дополнительной дистрибуции; такие звуки ученый называл комбинаторными вариантами одной и той же фонемы [Трубецкой 1960, с. 56].

Дескриптивная лингвистика применяла принцип дистрибуции и при описании типов модифицирования морфемы. Например, Г. Глисон утверждал, что «два элемента можно рассматривать как алломорфы одной и той же морфемы, если они имеют одно и то же значение, находятся в отношении дополнительной дистрибуции (выделено мной. – В.Т.), встречаются в параллельных конструкциях» [Глисон 1959, с. 136].

Кроме того, в некоторых работах были предприняты попытки определения дистрибуций и речевых реализаций лексических единиц (глосс). Например, М.Д. Степанова, описывая лексические варианты в немецком языке, предполагает, что они «могут иметь место при совпадающей, ограниченной или дополнительной дистрибуции: в первом случае мы имеем свободную, во втором – частично свободную, в третьем – альтернативную вариативность. Свободная вариативность наблюдается в плане выражения (например, тоннель – туннель, которые свободно взаимозаменяются в пределах одной социально-коммуникативной системы. – В.Т.), <…> частично свободная вариативность также встречается в плане выражения и обусловлена, главным образом, стилистическими или территориальными условиями (например, рáпорт – рапóрт, где второе отмечается в речи военных. – В.Т.), альтернативные варианты прослеживаются и в плане содержания (лексико-семантические варианты. – В.Т.), и в плане выражения (грамматические формы одного слова. – В.Т.)» [Степанова 1967, с. 91]. Соглашаясь в принципе с таким подходом, укажу только на три необходимых уточнения.

Во-первых, нет нужды в выделении ограниченной дистрибуции и частично свободной вариативности, поскольку основания для их выделения ученый видит не в особенностях реализации в «частично свободных вариантах» структурных особенностей синтагм (окружений, дистрибуций), а только в месте таких единиц в той или иной социально-коммуникативной системе языка. Иными словами, если в случае со свободной и альтернативной вариативностью доминантным признаком для разграничения является место единицы в системе языка, то частично-свободная выделяется на основе дополнения структурного признака социальным. Однако с точки зрения структуры языка между частично свободными и свободными вариантами нет никакого различия – и те и другие могут свободно взаимозаменяться в одинаковых контекстах. Например, при свободной вариативности замена во фразе Многие водители с ходу не могли понять, как правильно объезжать закрытый туннель (Комсомольская правда. – 24.07.2007) глоссы туннель на глоссу тоннель имеет тот же структурно-семантический и дистрибутивный статус, что и замена глоссы рáпорт на глоссу рапóрт во фразе Для этого желающим понадобится сдать экзамены на оценку не ниже "тройки" и написать рапорт командиру (Комсомольская правда. – 23.07.07). И в том и другом случае взаимная замена глосс не приводит к изменению значения фразы в целом.

Во-вторых, для системы языка важны не только различия, но и абсолютная тождественность, в частности тождественность значения, так как именно она и позволяет идентифицировать глоссы. Поэтому состояние тождественности также должно быть реализовано в категории «тип модифицирования номинатемы».

В-третьих, использование во всех случаях одного и того же термина «вариативность» довольно громоздко. Оно, с одной стороны, требует его атрибутивного расширения (свободная, альтернативная и т.д.), что противоречит стремлению терминологии к экономии средств, а с другой, неосознанно настраивает на идентичность статуса разных типов модификаций номинатемы, с чем очень сложно согласиться.

Подытоживая рассмотрение указанных выше определений типологии модифицирования языковых сущностей через дистрибуцию, отметим, что они значимы уже потому, что устанавливают функционально оправданный принцип подхода к определению моделей отношений между единицами в пределах тождества. Как пишет Н.А. Луценко, «идея дистрибуции как исследовательского принципа совершенно верно отразила то, что, во-первых, окружение конструктивно по отношению к единице, во-вторых, условия конструирования воспроизводимы, поэтому и могут быть приняты в качестве основы интерпретации системы» [Луценко 2003, с. 16].

Итак, существует два типа дистрибуции речевых реализаций одной языковой единицы: дополнительная, то есть «такое отношение единиц, когда каждая из них возможна только в своем окружении, контексте и ни в каком другом» [Касевич 1984, с. 33], и свободная, когда они, функционируя в качестве реализации одной и той же языковой сущности, могут иметь одинаковое окружение. Проекция этих типов распределения на уровень номинативной единицы позволяет определить три структурно‑функциональных типа отношений между реализациями номинатемы, которые, в силу того, что термин варианты и варьирование будет использован мной в узком смысле – для обозначения одной из разновидностей отношений между глоссами – я буду называть не вариантами, а модификациями номинатемы. Эти три разновидности суть идентичность, дублетность и вариативность.

Под идентичностью понимается абсолютное тождество тех или иных компонентов структуры глосс, реализуемых в идентичных или разных окружениях. Например, в предложениях «Чтобы можно было передвигаться на высокой скорости не в ущерб мягкости хода и безопасности, усилили подвеску и поставили спортивные амортизаторы, и, конечно, тормоза сделали более эффективными» (Итоги. – 17.07.07) и «Как рассказал водитель автомобиля, у него неожиданно отказали тормоза» (Твой день. – 17.07.07) глосса тормоза идентична как на уровне лексического значения «прибор, аппарат для замедления или полной остановки движения машины», так и на уровне звучания [търмΛзá].

Под дублетностью понимается различие тех или иных компонентов глосс, которое не обусловлено различием их окружений, то есть различие, базирующееся на отношениях свободного модифицирования.¹² Дублеты – это единицы, «выполняющие в языке (вернее, в речи. – В.Т.) одну и ту же функцию и различающиеся между собой по их распределению в социальном или географическом пространстве данного языка, или по их частотности и продуктивности» [Кубрякова  1970, с. 209]. Например, в предложениях «Да не какого-нибудь, а легендарного – «Треугольника»/«Красного треугольника», галоши которого обули всю Россию и немалую часть мира» (Санкт-Петербургские ведомости. – 16.07.07) и Может быть, вам нужны непромокаемые и легко моющиеся калоши? (Советская Белоруссия. – 17.07.07) глоссы калоши и галоши находятся в отношениях фонетической дублетности, потому что, различаясь в звучании, они могут свободно взаимозаменяться в одинаковых контекстах.

Под вариативностью понимаются внутрисловные различия между глоссами, обусловленные различиями контекстов, в которых они употребляются. Другими словами, варианты номинатемы находятся в отношениях дополнительной дистрибуции и не могут встречаться в одних и тех же контекстах – «каждый вариант соотнесен со строго определенным набором позиций» [Арутюнова 1970, с. 193]. Так, например, во фразе «Бесславный конец был уготован творению французского ювелира Абеля Лафлёра, который изготовил этот приз к первому чемпионату мира 1930 г.» (Футбол. – 20.06.06) глосса конец звучит как [кΛн'éдз], поскольку находится в позиции перед начальным звонким согласным следующего слова, а во фразе «Конец пришел так внезапно: он только заснул, он ничего не сказал» (Орловская искра. – 29.11.06) – как [кΛн'éц], поскольку находится перед начальным глухим согласным следующего слова. При этом [кΛн'éдз] не может быть употреблена в тех же контекстах, что и [кΛн'éц] и наоборот, что и позволяет считать данные глоссы находящимися в отношениях фонетической вариативности.

Приведенное разграничение является, по сути, только определением терминов модифицирования. Однако остается вопросом, какие же единицы можно считать находящимися в его пределах, а какие нет? Другими словами, нам необходимо установить виды модифицирования, под которыми я понимаю реальное наполнение типа, учитывающее уже то, какой именно компонент структуры номинатемы и каким образом подвергается модифицированию в глоссах. Так, например, актуальным для современного языкознания является вопрос о том, чем являются – модификациями одной сущности или разными номинатемами – так называемые словообразовательные варианты (директорша – директриса), у которых модифицируется словообразовательный суффикс, супплетивные формы (идти – ходить), различающиеся основами, причастия и деепричастия (напишу – написавший – написав) и т.д. Как отмечает С.М. Шигапова, «разногласия при определении основных видов варьирования (в моей терминологии – модифицирования. – В.Т.) объясняются отсутствием общепринятых критериев выделения вариантных единиц на разных уровнях языка» [Шигапова 1999].

Чтобы составить полный реестр видов модифицирования, необходимо установить параметр, лежащий в основе определения доминанты инварианта, поскольку только осознание интегрирующих характеристик номинатемы позволит создать четкую процедуру отождествления в ее пределах разных глосс. Существует два подхода к определению основы номинативного инварианта.

Первый, эмпирический, представлен в [Горбачевич 1974-Горбачевич 1978-2; Ломтев 1958; Москальская 1969; Рогожникова 1966] и др. В указанных работах вариантами (в моей терминологии – модификациями. – В.Т.) считают «регулярно воспроизводимые видоизменения одного и того же слова, сохраняющие тождество морфолого-словообразовательной структуры, лексического и грамматического значения и различающиеся либо с фонетической стороны (произношением звуков, составом фонем, местом ударения или комбинацией этих признаков), либо формообразовательными аффиксами (суффиксами, флексиями)» [Горбачевич 1978-2, с. 17]. Такой подход повторяет ту же ошибку, что и в рассмотренных мной выше концепциях формального определения слова-синтагмы. При нем модифицирование номинативной, лексической сущности определяется через нечто нелексическое, неноминативное. А в этом случае во главу угла ставятся не глубинные, номинативные параметры, а конвенциональные договоренности, благодаря которым отождествление в номинатеме ее реализаций осуществляется не по степени отражения в них базового (базовых) свойств инварианта, а по тому, соответствуют ли они априорно выведенной исследователем матрице, согласно которой они могут быть только различающимися либо с фонетической стороны (произношением звуков, составом фонем, местом ударения или комбинацией этих признаков), либо формообразовательными аффиксами (суффиксами, флексиями). Разумеется, такой подход не может быть принят.

На мой взгляд, приемлемой как соответствующая самому пониманию номинативности может быть признана другая трактовка отождествления, предложенная в [Виноградов 1975; Попова 1984; Семенюк 1965; Смирницкий 1952; Смирницкий 1954; Смирницкий 1956; Степанова 1967; Суняйкина 2001] и др. Согласно ей, признаками вариантов являются, во-первых, «общая корневая часть (и, таким образом, лексико-семантическая общность, материально выраженная в звуковой оболочке вариантов)», во-вторых, «такие отношения между звуковыми и лексико-семантическими различиями, при которых первые не выражают последних (выделено мной. – В.Т.)» [Смирницкий 1956, с. 41-42]. Здесь сведение речевых модификаций в одну языковую сущность основывается на их предполагаемом семантическом тождестве. При этом не забывается, что такое тождество может характеризовать не только модификации одной номинатемы, но и разные номинатемы-синонимы. Поэтому вводится дополнительный критерий – тождество корневой части глосс как носителя основного, объединяющего значения. Достаточно емко описывает участие формы и содержания в модифицировании глосс С.Д. Суняйкина: «Различия между вариантами слова как в звуковой оболочке, так и в лексико-семантическом ядре могут быть только частичными, так как и в том и в другом случае должна быть общность» [Суняйкина 2001, с. 121]. Такой подход представляется мне наиболее приемлемым: он определяет тождество номинативной единицы именно через номинативность – выраженность в каждой из её речевых модификаций идентичной номинативной ценности, то есть как семантическое тождество, подкрепленное формальной связанностью (см., например, у В.В. Виноградова: «Сознание тождества слова покоится на понимании его семантического единства в многообразии его... видоизменений» [Виноградов 1944, с. 42]). Однако это мнение также не может быть принято априори. Необходимо установить, какова структура семантического тождества, как и почему оно объединяет различные глоссы в одну ономасиологическую языковую структуру? Это и позволит определить, какие глоссы могут быть определены как модификации одной номинатемы, а какие – нет.