Раздел III. Гносеология

157

ры, мира как системы определенных форм. Так что «отража­тельная» функция формальной логики несомненна и достаточно важна.

Не будем абсолютизировать и тот тезис, что формальная ло­гика не способна помочь исследователю совершить открытие нового принципа, который лег бы в основу новой парадигмы. На самом деле, в опосредствованной форме и формальная логика принимает участие в поисках нового решения научной проблемы. Во-первых, именно с ее помощью в любом знании накапливается так называемый неформализуемый (с позиции старой парадигмы) остаток, что, в конечном итоге, стимулирует потребность в пере­смотре исходных оснований этого знания. А во-вторых, не следу­ет забывать, что «...познание не может ни исторически, ни логи­чески миновать формы абстрактно-всеобщего с ее безразличием к особенному»²¹. Ведь аналогии и сравнения, которые вызывают, «включают» процесс интуитивного озарения, первоначально осно­ваны на формальном, абстрактно-общем тождестве содержатель­но различных явлений.

И все же, в первую очередь, формальная логика — это логика общения субъекта с субъектом, а содержательная логика — это логика общения («разговора») субъекта с объектом. При этом содер­жательная логика, с ее категориями, законами, принципами, форма­ми и методами — это тоже система знания, которая не будет такой системой, если ее не оформить по законам формальной логики.

Но главное, на чем держится все содержание логики челове­ческого мышления — это мировоззренческое признание реально­сти логики мироустройства. В противном случае невозможными становятся ни объективная истина, ни интуиция.

Эмпирическое и теоретическое

Эмпирическое познание — это выявляющее и описывающее факты познание, отвечающее на вопрос «как?». Теоретическое же познание — сущностное познание, отвечающее на вопрос «почему?», на вопрос о внутренних причинах явлений, что, в конечном счете, дает возможность творчески преобразовывать

Диалект и ческая философия

мир, управлять изучаемыми явлениями и событиями, ускорять их приход или, наоборот, отдалять и предотвращать их, а также предсказывать принципиально новые факты.

Как можно видеть, как эмпирическая, так и теоретическая формы познания тесно связаны с таким гносеологическим явлением, как факт. В методологии науки факт понимается как особого рода предложение, фиксирующее эмпирическое зна­ние. А в разговорной речи факт — это синоним события, резуль­тата и истины. И, как мы уже имели возможность в этом убе­диться, наша разговорная речь часто очень неплохо фиксирует диалектичность бытия и его познания. В самом деле, быть просто событием далеко не то же самое, что быть истиной. И, тем не менее, факт — и то и другое. Тысячи лет человек знал, что сухое дерево способно гореть. Но факт горения оставался всего лишь непонятным событием и непонятным результатом загорания до тех пор, пока люди не открыли кислород и не поняли, что го­рение есть процесс окисления, сопровождающийся выделением тепла.

Поэтому правы и те, кто утверждает, что факт — основа тео­рии, и тот, кто полагает, что по настоящему факт можно увидеть только через призму, через «очки» определенной теории.

Нельзя отрицать и того, что эмпирические исследования в принципе могут навести — методом проб и ошибок — на выявле­ние в предмете того или иного его сущностного признака. Говоря об интуиции, мы в качестве одного из ее примеров приводили научное открытие Д.И. Менделеева, но ведь при этом надо по­мнить, что вовсе не атомный вес химического элемента сам по себе и, соответственно, не его порядковый номер в таблице Мен­делеева определяют физические и химические свойства атомов и их периодичность. В основании всех этих свойств как способ их формирования (как сущность) лежит строение ядра и, соответ­ственно, — электронных оболочек атома. Поэтому выходит, что ученому просто повезло и он, после долгого перебора разных вариантов, основанных на разных признаках, нашел, наконец-то, среди них единственно правильный, истинный, действительно позволяющий и классифицировать химические элементы и даже предсказывать свойства еще не открытых атомов. Но почему