Раздел III. Гносеология

147

воречие, которое «выталкивает» его из себя, не давая ему зас­тыть и окостенеть, заставляет вечно двигаться, стремиться дора­сти до собственного содержания и выразить его соответственно его сущности и всеобщности»¹³.

Таким образом, мы видим не равнодушные по отношению друг к другу формы рационального познания, а живую цепочку разви­тия форм: от суждения к умозаключению и от них к понятию. И это все есть противоречивый процесс формирования понятия, как адекватной логической формы отражения действительности.

По выражению К. Маркса, чувства человека непосредственно в своей практике становятся теоретиками. Некоторая загадоч­ность этой фразы исчезает, если ее использовать для анализа столь же загадочной, для многих исследователей, формы пости­жения действительности, которая называется интеллектуальной интуицией.

Интуиция — это, по своей яркости и неожиданности подоб­ная молнии, способность увидеть и осознать нечто, ранее еще никем невидимое и неосознаваемое. И эта удивительная способ­ность рождается именно из прочного сплава высокоразвитых чувственной и рациональной форм познания.

Слово «интуиция» происходит от латинского intuitio — «при­стальное всматривание». Интуицией можно назвать способность непосредственного, без рационального обоснования, усмотрения истины. В истории философии интуиции уделено очень большое значение. Как факт ее признают все, но объяснение дают различ­ное. Платон, Аристотель, Фома Аквинский, Николай Кузанский принимают интуицию за внечувственное восприятие особой мис­тической действительности. Декарт, Спиноза, Лейбниц указыва­ют на интуицию как на высший вид интеллектуального познания, дающий человеку возможность достижения нового знания непос­редственным, не опирающимся на какое-либо доказательство, усмотрением ума. Фихте, Шеллинг, Бергсон, Гуссерль, Лосский видят в интуиции некую мистическую способность проникать в глубины индивидуального сознания, постигая тем самым сущ­ность «Я», воли, жизни, экзистенции и т. д.

Все эти, столь разные точки зрения объединяет, во-первых, то, что интуиция их авторами понимается как метод постижения

Диалект и ческая философия

истины, не связанный с дискурсивным, логическим мышлением, а во-вторых, то, что чувственное познание здесь как бы не причем.

У Канта позиция явно иная: во-первых, он признает интуицию как непосредственное чувственное восприятие мира, во-вторых, он любой, даже самый элементарный, вид познания понимает как синтез данных опыта с априорными логическими формами.

Л. Фейербах также не соглашается с мистическим и внечув- ственным толкованием интуиции, считая, напротив, что тайна интуитивного познания сосредоточена именно в чувственности.

Зададимся вопросом: может быть, и в понимании интуиции возможно диалектическое объединение обозначенных выше двух позиций? Наверно, и Фейербах и Кант правы относительно того, что чувства каким-то образом задействованы в процессе интуи­ции. Но в чем-то правы и те, кто говорит о том, что феномен интуиции сверх чувствен, что она принципиально отлична от обыч­ного чувственного познания и есть «усмотрение ума». С одной стороны, переходя от непосредственного чувственного познания к познанию опосредствованному, полностью от чувственного познания человек не освобождается. С другой стороны, это уже не чувственное познание в привычном смысле этого слова. Чувственное познание как бы «снимается», преобразуется, пере­водится во внутренний план мыслительной деятельности. На предмет исследования человек взирает не с помощью глаз, в прямом смысле этого слова, а как бы с помощью некоего «внут­реннего ока», способного к творческому воображению. Ну, а в отношении музыкального творчества позволительно было бы, наверное, говорить о «внутреннем ухе». Если способность к твор­ческому воображению у человека не развита — а развивается она с помощью искусства — он не способен к теоретическому мыш­лению.

В наше время доказано, что чувственные образы продуциру­ются у большинства людей корой правого полушария мозга. Причем речь в данном случае идет не только об образах чув­ственно-конкретных предметов, а о человеческой способности «видеть» так называемые «эйдосы» этих предметов, то есть все­общие, сущностные образы последних. Когда Диоген упрекнул Платона в том, что тот, якобы, доказывает, что кроме вот этой