Раздел IV. Социальная философия и философия человека

401

Путь этот труден, он требует и жертв и страданий, но отвер­гать будущую гармонию по этой причине — значит способство­вать тем, кто эти страдания хотел бы увековечить. Достоевский и Толстой правы: вера на этом трудном пути совершенно необхо­дима. При этом она может быть религиозной, а может быть и нерелигиозной, но она обязательно должна быть верой в то, что мир может и должен нашими усилиями измениться к лучшему.

Проблемы, о которых говорит герой Достоевского, за истек­шее столетие обострились и превратились в проблемы, имеющие глобальный характер. Борьба за счастье людей в наше время неотделима от борьбы за решение всех накопившихся глобаль­ных проблем, прежде всего, — за сохранение жизни на земле. Современный человек на практике усваивает ту истину, что сча­стье невозможно без борьбы и без единения с другими людьми. Как сказал Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каж­дый день за них идет на бой»!

Три идеальные вершины служат людям реальными ориенти­рами в стремлении к счастью. Это — Гений, Герой и Святой. Далеко не каждый способен достичь этих вершин, но уподоблять­ся им как ведущей идее — способен и обязан каждый человек. Более же высоким ориентиром для человека должен выступать синтез этих вершин — Богочеловек"⁷. «...Если мы допускаем принципиальную возможность духовного эволюционирования человечества, то мы должны признать, что соединение гени­альности, святости и героизма в одной личности выступает действительной вехой такого эволюционирования»"⁸.

Поэтому вслед за Сократом мы и утверждаем, что подлинного счастья способен добиться не любой человек, а мудрый чело­век, стремящийся следовать Логосу и искать Благо в том, чтобы хоть в какой-то мере обладать качествами Борца, Коллективиста, Оптимиста! Именно такой человек способен избежать семи смер­тных грехов и самого страшного из них — уныния. «Уныние на­ступает тогда, когда человек, стоящий на ложном пути и испы­тавший ряд разочарований, утрачивает любовь и к личным, и к неличным ценностям; отсюда следует утрата эмоционального пе­реживания ценностей, утрата всех целей жизни и крайнее опус­тошение души. Это — смертный грех удаления от Бога, от всех

Ди але к ти ческа я философия

живых существ и от всякого добра. Грех этот сам в себе заклю­чает также и свое наказание — безысходную тоску богооставлен- ности»¹'⁹.

Из всего сказанного выше с необходимостью следует, что фи­лософия счастья обязательно должна быть философией истори­ческого оптимизма.

Разумеется, каждого из нас может постигнуть большая беда: потеря близкого, любимого человека, тяжкий недуг. Все это неизбежно и в настоящем, и в будущем, какими бы благоприят­ными ни были внешние обстоятельства жизни. Но вспомним — в исходную формулу нашей проблемы входят не только внешние обстоятельства, но и внутренние свойства личности, и в том числе — способность осознавать и чувствовать себя счастливым. Все зависит от характера человека, от истинности и прочности его идеала счастья. Один, пройдя сквозь страдания, сохранит способность быть счастливым, другой — может сломиться.

Следует хорошо понять: страдание и несчастье — это не одно и то же. Немало людей понимают счастье абстрактно — как не­кое ничем не замутненное ликование-наслаждение. Или, по край­ней мере, как Эпикур, видят в счастье отсутствие страдания.

На самом же деле, в соотношении счастья и страдания заклю­чена глубинная реальная диалектика развития личности. Лучше всего ее выразил И.С. Тургенев: «Хочешь быть спокойным? Знай­ся с людьми, но живи один, не предпринимай ничего и не жалей ни о чем. Хочешь быть счастливым? Выучись сперва страдать»¹²⁰.

Только познав, что такое страдание, перестрадав, человек спо­собен понять, что значит отсутствие его. Каждый день мы пьем воду, но разве получаемое нами от этого удовольствие можно сравнить со счастьем погибавшего от жажды путника, чудом набредшего на родник? Но дело даже не в этом. Тернии, через которые человек продирается к звездам, делают для него звезды более яркими и привлекательными. Страдание мудрого человека делает его еще более мудрым: ведет его к переоценке ценностей, к пониманию того, в чем заключаются настоящие истина, добро и красота.

Правда, есть и совсем иная мудрость, заключающаяся как раз в поисках путей избавления от страдания. Мы только что вспоми­