Раздел IV. Социальная философия и философия человека

387

Мы уже подчеркивали то обстоятельство, что историзм фе­номена счастья не состоит в прямолинейной замене простых видов счастья сложными. И в диалектике такого развития име­ется еще один важный аспект: сами «простые» элементы в про­цессе развития человека также изменяются, развиваются, на­полняются принципиально новым смыслом. Так, чувство любви между мужчиной и женщиной может и должно развиваться, приобретая все более сложные и возвышенные формы: любви- страсти, любви-дружбы, любви-целостности, любви-сотворче­ства¹⁰⁸.

По мере исторического развития человеческой чувственности растет богатство эстетических потребностей, а вместе с ним и эстетическое богатство человеческого счастья. Современный культурный человек не может быть вполне счастливым вне ак­тивной сопричастности его к искусству.

Результат исторического изменения таков: простой, данный от природы орган слуха человека постепенно превращается в «му­зыкальное ухо», простой орган зрения становится глазом, способ­ным чувствовать красоту форм и красок.

Нечто подобное происходит и со всеми другими «простыми» (теперь уже настала пора окончательно взять это слово в кавыч­ки) видами счастья.

Иногда социально различные явления мы продолжаем обозна­чать одним и тем же словом, упуская из виду, что века челове­ческого развития радикально изменили в данном случае содержа­ние. Разве одно и то же: эротическая любовь и любовь-дружба, любовь—духовное родство, сотворчество, любовь-самопожертво­вание? Или — материнство и отцовство тех людей, которые усы­новляют детей-сирот в тяжелые годы войны или других массовых бедствий. Как далеко отстоит это благородное явление от про­стого следования биологическому инстинкту, чем в своем исход­ном начале и было родительское чувство.

Таким образом, высказывание «Ничто человеческое мне не чуждо» наполняется еще одним оттенком смысла. Все биологи­ческие потребности развитого человека приобретают новый смысл: вливаясь в социальный контекст бытия и наполняясь подлинно человеческим содержанием, они теряют свой, некогда

Ди але к ти ческа я философия

эгоистический, инстинктивный смысл и приобретают значение необходимых элементов истинного человеческого счастья.

Историчность содержания человеческого счастья предпола­гает, что с развитием человека развиваются также и чувство удо­вольствия и понимание долга. Антагонистичность этих видов сча­стья преодолевается, ибо спектр человеческих удовольствий по­полняется и удовлетворением от осознанного и выполненного долга. Иными словами, удовольствие как важнейшая субъек­тивная составляющая все более начинает приобретать мораль­ную окраску.

Человек, совершивший самоотверженный поступок, чувствует себя счастливым просто уже по той причине, что смог это сде­лать. Причем добро не нуждается ни в вознаграждении, ни в благодарности. Человек действует по внутренней потребности, потому что не может иначе.

Обосновывая идею историчности и истинности (конкретности) человеческого счастья, нельзя не предвидеть возможные возра­жения скептиков-релятивистов, которым неизбежно будет ка­заться, что мы вгоняем такое интимное состояние человека, как счастье, в некое «прокрустово ложе» общезначимых требований.

Вот, к примеру, одно из таких возражений: разве нельзя на­звать счастливым здорового, материально обеспеченного, да к тому же еще молодого и влюбленного человека? Счастливым без всяких высоких рассуждении и без всякого исторического подхо­да! Ведь такой человек счастлив всегда: и в наше время, и двести лет назад. Не так ли?

Согласимся: да, такой человек несомненно счастлив. И все же при этом хочется добавить: счастлив этот человек и в это вре­мя. Иными словами, во-первых, не каждый признает достаточ­ность одних только перечисленных компонентов счастья (вспом­ним нравственные страдания JI.H. Толстого) и, во-вторых, счас­тье такого рода преходяще. Хотя мы и не отнесем его в разряд мнимого, неподлинного, однако это— небезусловное счастье. Небезусловное — значит, относительное.

Именно такой вид счастья, в основном, и находится в центре внимания В. Татаркевича, и даже этот термин взят нами из его работы. Но опять-таки нельзя согласиться с известным исследова­