И. Л. С о л о н е в и ч ъ «Россiя въ концлагере»
Нѣсколько предварительныхъ объясненiй
ВОПРОСЪ ОБЪ ОЧЕВИДЦАХЪ
Я отдаю себѣ совершенно ясный отчетъ въ томъ, насколько трудна и отвѣтственна всякая тема, касающаяся Совѣтской Россiи. Трудность этой темы осложняется необычайной противорѣчивостью всякаго рода «свидѣтельскихъ показанiй» и еще большей противорѣчивостью тѣхъ выводовъ, которые дѣлаются на основаніи этихъ показанiй.
Свидѣтелямъ, вышедшимъ изъ Совѣтской Россiи, читающая публика вправѣ нѣсколько не довѣрять, подозрѣвая ихъ — и не безъ нѣкотораго психологическаго основанiя — въ чрезмѣрномъ сгущенiи красокъ. Свидѣтели, наѣзжающiе въ Россiю извнѣ, при самомъ честномъ своемъ желанiи, технически не въ состоянiи видѣть ничего существеннаго, не говоря уже о томъ, что подавляющее большинство изъ нихъ ищетъ въ совѣтскихъ наблюденiяхъ не провѣрки, а только подтвержденiя своихъ прежнихъ взглядовъ. А ищущiй — конечно, находитъ…
Помимо этого, значительная часть иностранныхъ наблюдателей пытается — и не безуспѣшно — найти положительныя стороны сурового коммунистическаго опыта, оплаченнаго и оплачиваемаго не за ихъ счетъ. Цѣна отдѣльныхъ достиженiй власти — а эти достиженiя, конечно, есть, — ихъ не интересуетъ: не они платятъ эту цѣну. Для нихъ этотъ опытъ болѣе или менѣе безплатенъ. Вивисекцiя производится не надъ ихъ живымъ тѣломъ — почему же не воспользоваться результатами ея?
Полученный такимъ образомъ «фактическiй матерiалъ» подвергается затѣмъ дальнѣйшей обработкѣ въ зависимости отъ насущныхъ и уже сформировавшихся потребностей отдѣльныхъ политическихъ группировокъ. Въ качествѣ окончательнаго продукта всего этого «производственнаго процесса» получаются картины — или обрывки картинъ, — имѣющiя очень мало общаго съ «исходнымъ продуктомъ» — съ совѣтской реальностью: «должное» получаетъ подавляющiй перевѣсъ надъ «сущимъ»…
Фактъ моего бѣгства изъ СССР въ нѣкоторой степени предопредѣляетъ тонъ и моихъ «свидѣтельскихъ показанiй». Но если читатель приметъ во вниманiе то обстоятельство, что и въ концлагерь-то я попалъ именно за попытку бѣгства изъ СССР, то этотъ тонъ получаетъ нѣсколько иное, не слишкомъ банальное объясненiе: не лагерныя, а общероссiйскiя переживанiя толкнули меня заграницу.
Мы трое, т. е. я, мой братъ и сынъ, предпочли совсѣмъ всерьезъ рискнуть своей жизнью, чѣмъ продолжать свое существованiе въ соціалистической странѣ. Мы пошли на этотъ рискъ безъ всякаго непосредственнаго давленiя извнѣ. Я въ матерiальномъ отношенiи былъ устроенъ значительно лучше, чѣмъ подавляющее большинство квалифицированной русской интеллигенцiи, и даже мой братъ, во время нашихъ первыхъ попытокъ бѣгства еще отбывавшiй послѣ Соловковъ свою «административную ссылку», поддерживалъ уровень жизни, на много превышающiй уровень, скажемъ, русскаго рабочаго. Настоятельно прошу читателя учитывать относительность этихъ масштабовъ: уровень жизни совѣтскаго ннженера на много ниже уровня жизни финляндскаго рабочаго, а русскiй рабочiй вообще ведетъ существованiе полуголодное.
Слѣдовательно, тонъ моихъ очерковъ вовсе не опредѣляется ощущенiемъ какой-то особой, личной, обиды. Революцiя не отняла у меня никакихъ капиталовъ — ни движимыхъ, ни недвижимыхъ — по той простой причинѣ, что капиталовъ этихъ у меня не было. Я даже не могу питать никакихъ спецiальныхъ и личныхъ претензiй къ ГПУ: мы были посажены въ концентрацiонный лагерь не за здорово живешь, какъ попадаетъ, вѣроятно, процентовъ восемьдесятъ лагерниковъ, а за весьма конкретное «преступленiе», и преступленiе, съ точки зрѣнiя совѣтской власти, особо предосудительное: за пытку оставить соцiалистическiй рай. Полгода спустя послѣ нашего ареста былъ изданъ законъ (отъ 7 iюня 1934 г.), карающiй побѣгъ заграницу смертной казнью. Даже и совѣтски-настроенный читатель долженъ, мнѣ кажется, понять, что не очень велики сладости этого рая, если выходы изъ него приходится охранять суровѣе, чѣмъ выходы изъ любой тюрьмы…
Дiапазонъ моихъ переживанiй въ Совѣтской Россiи опредѣляется тѣмъ, что я прожилъ въ ней 17 лѣтъ и что за эти годы — съ блокнотомъ и безъ блокнота, съ фото-аппаратомъ и безъ фото-аппарата — я исколесилъ ее всю. То, что я пережилъ въ теченiе этихъ совѣтскихъ лѣтъ, и то, что я видалъ на пространствахъ этихъ совѣтскихъ территорiй, — опредѣлило для меня моральную невозможность оставаться въ Россiи. Мои личныя переживанiя, какъ потребителя хлѣба, мяса и пиджаковъ, не играли въ этомъ отношенiй рѣшительно никакой роли. Чѣмъ именно опредѣлялись эти переживанiя — будетъ видно изъ моихъ очерковъ: въ двухъ строчкахѣ этого сказать нельзя.
ДВѢ СИЛЫ
Если попытаться предварительно и, такъ сказать, эскизно опредѣлить тотъ процессъ, который сейчасъ совершается въ Россіи, то можно сказать приблизительно слѣдующее:
Процессъ идетъ чрезвычайно противорѣчивый и сложный. Властью созданъ аппаратъ принужденiя такой мощности, какого исторiя еще не видала. Этому принужденiю противостоитъ сопротивленiе почти такой же мощности. Двѣ чудовищныя силы сцѣпились другъ съ другомъ въ обхватку, въ безпримѣрную по своей напряженности и трагичности борьбу. Власть задыхается отъ непосильности задачъ, страна задыхается отъ непосильности гнета.
Власть ставитъ своей цѣлью мiровую революцiю. Въ виду того, что надежды на близкое достиженiе этой цѣли рухнули, — страна должна быть превращена въ моральный, политическiй и военный плацдармъ, который сохранилъ бы до удобнаго момента революцiонные кадры, революцiонный опытъ и революцiонную армiю.
Люди же, составляющiе эту «страну», становиться на службу мiровой революцiи не хотятъ и не хотятъ отдавать своего достоянiя и своихъ жизней. Власть сильнѣе «людей», но «людей» больше. Водораздѣлъ между властью и «людьми» проведенъ съ такой рѣзкостью, съ какою это обычно бываетъ только въ эпохи иноземнаго завоеванiя. Борьба принимаетъ формы средневѣковой жестокости.
Ни на Невскомъ, ни на Кузнецкомъ мосту ни этой борьбы, ни этихъ жестокостей не видать. Здѣсь — территорiя, уже прочно завоеванная властью. Борьба идетъ на фабрикахъ и заводахъ, въ степяхъ Украины и Средней Азiи, въ горахъ Кавказа, въ лѣсахъ Сибири и Сѣвера. Она стала гораздо болѣе жестокой, чѣмъ она была даже въ годы военнаго коммунизма, — отсюда чудовищныя цифры «лагернаго населенiя» и непрекращающееся голодное вымиранiе страны.
Но на завоеванныхъ территорiяхъ столицъ, крупнѣйшихъ промышленныхъ центровъ, желѣзнодорожныхъ магистралей достигнутъ относительный внѣшнiй порядокъ: «врагъ» или вытѣсненъ, или уничтоженъ. Терроръ въ городахъ, резонируюшiй по всему мiру, сталъ ненуженъ и даже вреденъ. Онъ перешелъ въ низы, въ массы, отъ буржуазiи и интеллигенцiи — къ рабочимъ и крестьянамъ, отъ кабинетовъ — къ сохѣ и станку. И для посторонняго наблюдателя онъ сталъ почти незамѣтенъ.
КОНЦЕНТРАЦІОННЫЕ ЛАГЕРЯ
Тема о концентрацiонныхъ лагеряхъ въ Совѣтской Россiи уже достаточно использована. Но она была использована преимущественно какъ тема «ужасовъ» и какъ тема личныхъ переживанiй людей, попавшихъ въ концлагерь болѣе или менѣе безвинно. Меня концлагерь интересуетъ не какъ территорiя «ужасовъ», не какъ мѣсто страданiй и гибели миллiонныхъ массъ, въ томъ числѣ и не какъ фонъ моихъ личныхъ переживанiй — каковы бы они ни были. Я не пишу сентиментальнаго романа и не собираюсь вызвать въ читателѣ чувства симпатiи или сожалѣнiя. Дѣло не въ сожалѣнiи, а въ пониманiи.
И вотъ именно здѣсь, въ концентрацiонномъ лагерѣ, легче и проще всего понять основное содержанiе и основныя «правила» той борьбы, которая ведется на пространствѣ всей соцiалистической республики.
Я хочу предупредить читателя: ничѣмъ существеннымъ лагерь отъ «воли» не отличается. Въ лагерѣ, если и хуже, чѣмъ на волѣ, то очень ужъ не на много, — конечно, для основныхъ массъ лагерниковъ — для рабочихъ и крестьянъ. Все то, что происходитъ въ лагерѣ, происходитъ и на волѣ — и наоборотъ. Но только — въ лагерѣ все это нагляднѣе, проще, четче. Нѣтъ той рекламы, нѣтъ тѣхъ «идеологическихъ надстроекъ», подставной и показной общественности, бѣлыхъ перчатокъ и оглядки на иностраннаго наблюдателя, какiя существуютъ на волѣ. Въ лагерѣ основы совѣтской власти представлены съ четкостью алгебраической формулы.
Исторiя моего лагернаго бытiя и побѣга, если не доказываетъ, то, во всякомъ случаѣ, показываетъ, что эту формулу я понималъ правильно. Подставивъ въ нее, вмѣсто отвлеченныхъ алгебраическихъ величинъ, живыхъ и конкретныхъ носителей совѣтской власти въ лагерѣ, живыя и конкретныя взаимоотношенія власти и населенiя, — я получилъ нужное мнѣ рѣшенiе, обезпечившее въ исключительно трудныхъ объективныхъ условiяхъ успѣхъ нашего очень сложнаго технически побѣга.
Возможно, что нѣкоторыя страницы моихъ очерковъ покажутся читателю циничными… Конечно, я очень далекъ отъ мысли изображать изъ себя невиннаго агнца: въ той жестокой ежедневной борьбѣ за жизнь, которая идетъ по всей Россiи, такихъ агнцевъ вообще не осталось: они вымерли. Но я прошу не забывать, что дѣло шло — совершенно реально — о жизни и смерти, и не только моей.
Въ той общей борьбѣ не на жизнь, а на смерть, о которой я только что говорилъ, нельзя представлять себѣ дѣла такъ, что вотъ съ одной стороны безпощадные палачи, а съ другой — только безотвѣтныя жертвы. Нельзя же думать, что за годы этой борьбы у страны не выработалось миллiоновъ способовъ и открытаго сопротивленiя, и «примѣненiя къ мѣстности», и всякаго рода изворотовъ, не всегда одобряемыхъ евангельской моралью. И не нужно представлять себѣ страданiе непремѣнно въ ореолѣ святости… Я буду рисовать совѣтскую жизнь въ мѣру моихъ способностей — такою, какой я ее видѣлъ. Если нѣкоторыя страницы этой жизни читателю не понравятся — это не моя вина…
ИМПЕРIЯ ГУЛАГ’а
Эпоха коллективизацiи довела количество лагерей и лагернаго населенiя до неслыханныхъ раньше цифръ. Именно въ связи съ этимъ лагерь пересталъ быть мѣстомъ заключенiя и истребленiя нѣсколькихъ десятковъ тысячъ контръ-революцiонеровъ, какимъ были Соловки, и превратился въ гигантское предпрiятiе по эксплоатацiи даровой рабочей силы, находящейся въ вѣдѣнiи Главнаго Управленiя Лагерями ГПУ — ГУЛАГ’а. Границы между лагеремъ и волей стираются все больше и больше. Въ лагерѣ идетъ процессъ относительнаго раскрѣпощенiя лагерниковъ, на волѣ идетъ процессъ абсолютнаго закрѣпощенiя массъ. Лагерь вовсе не является изнанкой, нѣкоимъ Unterwelt’омъ воли, а просто отдѣльнымъ и даже не очень своеобразнымъ кускомъ совѣтской жизни. Если мы представимъ себѣ лагерь нѣсколько менѣе голодный, лучше одѣтый и менѣе интенсивно разстрѣливаемый, чѣмъ сейчасъ, то это и будетъ кускомъ будущей Россiи, при условiи ея дальнѣйшей «мирной эволюцiи». Я беру слово «мирная» въ кавычки, ибо этотъ худой миръ намного хуже основательной войны… А сегодняшняя Россiя пока очень немногимъ лучше сегодняшняго концлагеря.
Лагерь, въ который мы попали — Бѣломорско-Балтiйскій Комбинатъ — сокращенно ББК, — это цѣлое королевство съ территорiей отъ Петрозаводска до Мурманска, съ собственными лѣсоразработками, каменоломнями, фабриками, заводами, желѣзнодорожными вѣтками и даже съ собственными верфями и пароходствомъ. Въ немъ девять «отдѣленiй» : мурманское, туломское, кемское, сорокское, сегежское, сосновецкое, водораздѣльное, повѣнецкое и медгорское. Въ каждомъ такомъ отдѣленiи — отъ пяти до двадцати семи лагерныхъ пунктовъ («лагпункты» ) съ населенiемъ отъ пятисотъ человѣкъ до двадцати пяти тысячъ. Большинство лагпунктовъ имѣютъ еще свои «командировки» — всякаго рода мелкiя предпрiятiя, разбросанныя на территорiи лагпункта.
На ст. Медвѣжья Гора («Медгора») находится управленiе лагеремъ — оно же и фактическое правительство такъ называемой «Карельской республики» — лагерь поглотилъ республику, захватилъ ея территорiю и — по извѣстному приказу Сталина объ организацiи Балтiйско-Бѣломорскаго Комбината — узурпировалъ всѣ хозяйственныя и административныя функцiи правительства. Этому правительству осталось только «представительство», побѣгушки по приказамъ изъ Медгоры, да роль декорацiи нацiональной автономiи Карелiи.
Въ iюнѣ мѣсяцѣ 1934 года «лагерное населенiе» ББК исчислялось въ 286.000 человѣкъ, хотя лагерь находился уже въ состоянiи нѣкотораго упадка — работы по сооруженiю Бѣломорско-Балтiйскаго канала были уже закончены, и огромное число заключенныхъ — я не знаю точно, какое именно — было отправлено на БАМ (Байкало-Амурская магистраль). Въ началѣ марта того же года мнѣ пришлось работать въ плановомъ отдѣлѣ Свирьскаго лагеря — это одинъ изъ сравнительно мелкихъ лагерей; въ немъ было 78.000 «населенiя».
Нѣкоторое время я работалъ и въ учетно-распредѣлительной части (УРЧ) ББК и въ этой работѣ сталкивался со всякаго рода перебросками изъ лагеря въ лагерь. Это дало мнѣ возможность съ очень грубой приблизительностью опредѣлить число заключенныхъ всѣхъ лагерей СССР. Я при этомъ подсчетѣ исходилъ, съ одной стороны — изъ точно мнѣ извѣстныхъ цифръ «лагернаго населенiя» Свирьлага и ББК, а съ другой — изъ, такъ сказать, «относительныхъ величинъ» остальныхъ болѣе или менѣе извѣстныхъ мнѣ лагерей. Нѣкоторые изъ нихъ — больше ББК (БАМ, Сиблагь, Дмитлагъ); большинство — меньше. Есть совсѣмъ ужъ неопредѣленное количество мелкихъ и мельчайшихъ лагерей — въ отдѣльныхъ совхозахъ, даже въ городахъ. Такъ, напримѣръ, въ Москвѣ и Петербургѣ стройки домовъ ГПУ и стадiоновъ «Динамо» производились силами мѣстныхъ лагерниковъ. Есть десятка два лагерей средней величины — такъ, между ББК и Свирьлагомъ… Я не думаю, чтобы общее число всѣхъ заключенныхъ въ этихъ лагеряхъ было меньше пяти миллiоновъ человѣкъ. Вѣроятно, — нѣсколько больше. Но, конечно, ни о какой точности подсчета не можетъ быть и рѣчи. Больше того, я знаю системы низового подсчета въ самомъ лагерѣ и поэтому сильно сомнѣваюсь, чтобы само ГПУ знало о числѣ лагерниковъ съ точностью хотя бы до сотенъ тысячъ.
Здѣсь идетъ рѣчь о лагерникахъ въ строгомъ смыслѣ этого слова. Помимо нихъ, существуютъ всякiе другiе — болѣе или менѣе заключенные слои населенiя. Такъ, напримѣръ, въ ББК въ перiодъ моего пребыванiя тамъ находилось 28.000 семействъ такъ называемыхъ «спецпереселенцевъ» — это крестьяне Воронежской губернiи, высланные въ Карелiю цѣлыми селами на поселенiе и подъ надзоръ ББК. Они находились въ гораздо худшемъ положенiи, чѣмъ лагерники, ибо они были съ семьями, и пайка имъ не давали. Далѣе слѣдуетъ категорiя административно-ссыльныхъ, высылаемыхъ въ индивидуальномъ порядкѣ: это варiантъ довоенной ссылки, только безъ всякаго обезпеченiя со стороны государства — живи, чѣмъ хочешь. Дальше — «вольно-ссыльные» крестьяне, высылаемые обычно цѣлыми селами на всякаго рода «неудобоусвояемыя земли», но не находящiеся подъ непосредственнымъ вѣдѣнiемъ ГПУ.
О количествѣ всѣхъ этихъ категорiй, не говоря уже о количествѣ заключенныхъ въ тюрьмахъ, я не имѣю никакого, даже и приблизительнаго, представленiя. Надо имѣть въ виду, что всѣ эти заключенные и полузаключенные люди — все это цвѣтъ нацiи, въ особенности, крестьяне. Думаю, что не меньше одной десятой части взрослаго мужского населенiя страны находится или въ лагеряхъ, или гдѣ-то около нихъ…
Это, конечно, не европейскіе масштабы… Системы совѣтскихъ ссылокъ какъ-то напоминаютъ новгородскiй «выводъ» при Грозномъ, а еще больше — ассирiйскiе методы и масштабы.
«Ассирiйцы, — пишетъ Каутскiй1, — додумались до системы, которая обѣщала ихъ завоеванiямъ большую прочность: тамъ, гдѣ они наталкивались на упорное сопротивленiе или повторныя возстанiя, они парализовали силы побѣжденнаго народа такииъ путемъ, что отнимали у него голову, т. е. отнимали у него господствующiе классы… самые знатные, образованные и боеспособные элементы… и отсылали ихъ въ отдаленную мѣстность, гдѣ они, оторванные отъ своей подпочвы, были совершенно безсильны. Оставшiеся на родинѣ крестьяне и мелкiе ремесленники представляли плохо связанную массу, неспособную оказать какое-нибудь сопротивленiе завоевателямъ»…
Совѣтская власть повсюду «наталкивалась на упорное сопротивленiе и повторныя возстанiя» и имѣетъ всѣ основанiя опасаться, въ случаѣ внѣшнихъ осложненiй, такого подъема «сопротивленiя и возстанiй», какого еще не видала даже и многострадальная русская земля. Отсюда — и ассирiйскiе методы, и ассирiйскiе масштабы. Все болѣе или менѣе хозяйственно устойчивое, способное мало-мальски самостоятельно мыслить и дѣйствовать, — короче, все то, что оказываетъ хоть малѣйшее сопротивленiе всеобщему нивеллированiю, — подвергается «выводу», искорененiю, изгнанiю.
ПЕРСПЕКТИВЫ
Какъ видите — эти цифры очень далеки и отъ «мирной эволюцiи», и отъ «ликвидацiи террора»… Боюсь, что во всякаго рода эволюцiонныхъ теорiяхъ русская эмиграцiя слишкомъ увлеклась тенденцiей «видѣть чаемое какъ бы сущимъ». Въ Россiи объ этихъ теорiяхъ не слышно абсолютно ничего, и для насъ — всѣхъ троихъ — эти теорiи эмиграцiи явились полнѣйшей неожиданностью: какъ снѣгъ на голову… Конечно, нынѣшнiй маневръ власти — «защита родины» — обсуждается и въ Россiи, но за всю мою весьма многостороннюю совѣтскую практику я не слыхалъ ни одного случая, чтобы этотъ маневръ обсуждался, такъ сказать, всерьезъ — какъ его обсуждаютъ здѣсь, заграницей…
При НЭПѢ власть использовала инстинктъ собственности и, использовавъ, послала въ Соловки и на разстрѣлъ десятки и сотни тысячъ своихъ временныхъ нэповскихъ «помощниковъ». Первая пятилѣтка использовала инстинктъ строительства и привела страну къ голоду, еще небывалому даже въ исторiи соцiалистическаго рая. Сейчасъ власть пытается использовать нацiональный инстинктъ для того, чтобы въ моментъ военныхъ испытанiй обезпечить, по крайней мѣрѣ, свой тылъ… Исторiя всякихъ помощниковъ, попутчиковъ, смѣновѣховцевъ и прочихъ — использованныхъ до послѣдняго волоса и потомъ выкинутыхъ на разстрѣлъ — могла бы заполнить цѣлые томы. Въ эмиграцiи и заграницей объ этой исторiи позволительно время отъ времени забывать: не эмиграцiя и не заграница платила своими шкурами за тенденцiю «видѣть чаемое какъ бы сущимъ». Профессору Устрялову, сильно промахнувшемуся на своихъ НЭП’овскихъ пророчествахъ, рѣшительно ничего не стоитъ въ тиши харбинскаго кабинета смѣнить свои вѣхи еще одинъ разъ (или далеко не одинъ разъ!) и состряпать новое пророчество. Въ Россiи люди, ошибавшiеся въ своей оцѣнкѣ и повѣрившiе власти, платили за свои ошибки жизнью. И поэтому человѣкъ, который въ Россiи сталъ бы всерьезъ говорить объ эволюцiи власти, былъ бы просто поднятъ на смѣхъ.
Но какъ бы ни оцѣнивать шансы «мирной эволюцiи», мирнаго врастанiя соцiализма въ кулака (можно утверждать, что издали — виднѣе), одинъ фактъ остается для меня абсолютно внѣ всякаго сомнѣнiя. Объ этомъ мелькомъ говорилъ краскомъ Тренинъ въ «Послѣднихъ Новостяхъ» : страна ждетъ войны для возстанiя. Ни о какой защитѣ «соцiалистическаго отечества» со стороны народныхъ массъ — не можетъ быть и рѣчи. Наоборотъ: съ кѣмъ бы ни велась война и какими бы послѣдствiями не грозилъ военный разгромъ — всѣ штыки и всѣ вилы, которые только могутъ быть воткнуты въ спину красной армiи, будутъ воткнуты обязательно. Каждый мужикъ знаетъ это точно такъ же, какъ это знаетъ и каждый коммунистъ!.. Каждый мужикъ знаетъ, что при первыхъ же выстрѣлахъ войны онъ въ первую голову будетъ рѣзать своего ближайшаго предсѣдателя сельсовѣта, предсѣдателя колхоза и т. п., и эти послѣднiе совершенно ясно знаютъ, что въ первые же дни войны они будутъ зарѣзаны, какъ бараны…
Я не могу сказать, чтобы вопросы отношенiя массъ къ религiи, монархiи, республикѣ и пр. были для меня совершенно ясны… Но вопросъ объ отношенiи къ войнѣ выпираетъ съ такой очевидностью, что тутъ не можетъ быть никакихъ ошибокъ… Я не считаю это особенно розовой перспективой, но особенно розовыхъ перспективъ вообще не видать… Достаточно хорошо зная русскую дѣйствительность, я довольно ясно представляю себѣ, что будетъ дѣлаться въ Россiи на второй день послѣ объявленiя войны: военный коммунизмъ покажется дѣтскимъ спектаклемъ… Нѣкоторыя репетицiи вотъ такого спектякля я видалъ уже въ Киргизiи, на Сѣверномъ Кавказѣ и въ Чечнѣ… Коммунизмъ это знаетъ совершенно точно — и вотъ почему онъ пытается ухватиться за ту соломинку довѣрiя, которая, какъ ему кажется, въ массахъ еще осталась… Конечно, оселъ съ охапкой сѣна передъ носомъ принадлежитъ къ числу генiальнѣйшихъ изобрѣтенiй мiровой исторiи — такъ по крайней мѣрѣ утверждаетъ Вудвортъ, — но даже и это изобрѣтенiе изнашивается. Можно еще одинъ — совсѣмъ лишнiй — разъ обмануть людей, сидящихъ въ Парижѣ или въ Харбинѣ, но нельзя еще одинъ разъ (который, о Господи!) обмануть людей, сидящихъ въ концлагерѣ или въ колхозѣ… Для нихъ сейчасъ ubi bene — ibi patгia, а хуже, чѣмъ на совѣтской родинѣ, имъ все равно не будетъ нигдѣ… Это, какъ видите, очень прозаично, не очень весело, но это все-таки — фактъ…
Учитывая этотъ фактъ, большевизмъ строитъ свои военные планы съ большимъ расчетомъ на возстанiя — и у себя, и у противника. Или, какъ говорилъ мнѣ одинъ изъ военныхъ главковъ, вопросъ стоитъ такъ: «гдѣ раньше вспыхнуть массовыя возстанiя — у насъ или у противника. Они раньше всего вспыхнутъ въ тылу отступающей стороны. Поэтому мы должны наступать и поэтому мы будемъ наступать».
Къ чему можетъ привести это наступленiе — я не знаю. Но возможно, что въ результатѣ его мiровая революцiя можетъ стать, такъ сказать, актуальнымъ вопросомъ… И тогда г.г. Устрялову, Блюму, Бернарду Шоу и многимъ другимъ — покровительственно поглаживающимъ большевицкаго пса или пытающимся въ порядкѣ торговыхъ договоровъ урвать изъ его шерсти клочокъ долларовъ — придется пересматривать свои вѣхи уже не въ кабинетахъ, а въ Соловкахъ и ББК’ахъ, — какъ ихъ пересматриваютъ много, очень много, людей, увѣровавшихъ въ эволюцiю, сидя не въ Харбинѣ, а въ Россiи…
Въ этомъ — все же не вполнѣ исключенномъ случаѣ — неудобоусвояемые просторы россiйскихъ отдаленныхъ мѣстъ будутъ несомнѣнно любезно предоставлены въ распоряженiе соотвѣтствующихъ братскихъ ревкомовъ для поселенiй тамъ многихъ, нынѣ благополучно вѣрующихъ, людей — откуда же взять этихъ просторовъ, какъ не на Россiйскомъ сѣверѣ?
И для этого случая мои очерки могутъ сослужить службу путеводителя и самоучителя.