- •Петрова светлана владиславовна цивилизационные и геополитические детерминанты функционирования режимов власти и структур оппозиции на постсоветском пространстве северного и южного кавказа
- •Диссертация на соискание ученой степени доктора политических наук
- •Глава 1. Теоретико-методологические основы исследования цивилизационно-культурной детерминации политического процесса . . . . . . . . . . . . . . . 34
- •Глава 2. Развитие геоэтнополитической культуры власти и оппозиции в условиях многонационального Юга России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .109
- •Глава 4. Геоэтнполитический дискурс элит и субэлит Армении и Азербайджана . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 319
- •Введение
- •Глава 1. Теоретико-методологические основы исследования цивилизационно-культурной детерминации политического процесса
- •1.1. Культурно-цивилизационная детерминация геополитических
- •Процессов: проблемы исследования
- •1.2. Взаимодействие российского государства и народов Кавказа в процессе культурно-исторического развития
- •Глава 2. Развитие геоэтнополитической культуры власти и оппозиции в условиях многонационального Юга России
- •2.1. Специфика современной геоэтнополитической культуры
- •Политического процесса на Северном Кавказе
- •2.2. Традиционализм и модернизм в гражданской культуре южно-российских регионов
- •70 Лысенко а.В. Культурные ландшафты Северного Кавказа: структура, особенности формирования и тенденции развития: автореф. … д-ра геогр. Наук. Ставрополь, 2009.
- •81 Архестова, м.З. Информационно-коммуникативная концепция локальной цивилизации: автореф. Дис. … филос. Наук. Нальчик, 2011.
2.2. Традиционализм и модернизм в гражданской культуре южно-российских регионов
Российская часть Кавказа является сегодня зоной постепенно затухающих сплошных, сложных и взаимопереплетающихся конфликтов. Собственно говоря, зона эта гораздо шире и охватывает весь Кавказ в целом, однако в независимых, хотя бы формально, новых государствах Южного Кавказа, именно в силу этой независимости, пусть и очень относительной, конфликтность приобретает свои специфичные черты, требующие отдельного рассмотрения.
Российский Кавказ состоит из 9 регионов — субъектов Российской Федерации. Семь из них являются национальными республиками: Адыгея, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Ингушетия, Чечня и Дагестан. В этническом составе этих республик русские составляют меньшинство, но в Адыгее они абсолютное, а в Карачаево-Черкесии относительное большинство. Так называемые титульные нации составляют абсолютное большинство только в Ингушетии и Чечне. Еще два региона — это Краснодарский и Ставропольский края, где весомое этническое большинство составляют русские, хотя эти русские разделены по происхождению на казачий и неказачий компоненты. В этих регионах присутствуют также многочисленные, нередко компактно расселенные, притом иногда более давние, чем русские, другие этнические меньшинства.
У народов Северного Кавказа, в отличие от Южного Кавказа, в силу неразвитости капиталистических отношений буржуазный национализм сформироваться не успел. Горско-русские противоречия здесь имели форму религиозной борьбы и горской антиколониальной солидарности. После Октябрьской революции соответственно первоначально образовалась Горская Республика. Ее дробление по этническому признаку было связано с тактическими целями большевиков, и в ее осколках в конце концов сформировались свои партийные этнические элиты, для которых примером и моделью послужили республики Закавказья. Некторые исследователи считают, что формирование ярко выраженных этнократий на всем (кроме Дагестана) Северном Кавказе есть результат политики и идеологии сталинизма. В Дагестане действует своего рода консоциальная этнократия в основном двух — аварской и даргинской — элит. Но здесь неравноправие этнических меньшинств не меньше, если не больше, чем в других регионах Кавказа. Наконец, и Краснодарский, и Ставропольский края в извстной мере по форме тоже этнократические организмы, но здесь элита в этническом плане в основном русская.
Характер этнократических элит во всех регионах Северного Кавказа в принципе одинаков, так как все они – наследники прежней советской номенклатурной верхушки, вступившей в симбиоз с новой крупной необуржуазией. При этом все компоненты элит так или иначе имеют свои коррумпированные, криминальные, компрадорские черты. Для т.н. «олигархов» этничность менее релевантна, чем для номенклатурщиков, но вне зависимости от этнической принадлежности, они обычно поддерживают местную этнократию, ибо это является условием успеха их бизнеса. Нельзя не отметить, что в отношении общероссийской элиты это все тоже верно, но без этнического аспекта. Сегодня общероссийская, питерская, московская элита бизнеса и власти явно не этнократична. Напротив, этнократичны в своей идеологии как раз ее маргинальные оппоненты – от ампиловцев и лимоновцев до националистов и сторонников Навального.
Обращаясь к историческим традициям реализации власти на Северном Кавказе, важно заметить, что этнократическая централизация, вертикальная и пирамидальная структура власти на протяжении многих веков до русского завоевания Кавказа были не свойственны местным традициям. Власть верховных князей была отнюдь не абсолютной, а более символической, нежели реальной. Адыгское общество в своей западной части состояло как из племен, в которых княжеская власть вообще была отменена, так и из племен с иерархией князей различных степеней. Притом даже дворянин не очень высокого статуса, если он был владетелем селения, именовался «куажэпш» – буквально «князь села» и был в значительной мере независим от своего сеньора. Кабардинцы, восточные адыги были более организованной силой, но и тут власть делилась между несколькими фамилиями, а верховный князь обладал скорее почетным, нежели реальным административным ресурсом.
Единой ингушской или чеченской государственной власти практически не существовало. Вайнахское общество делилось на племена-тухумы и роды-тейпы, властные решения принимались только через консенсус старейшин, через советы (кхел) и касались только отдельных крупных сел или их групп. В Дагестане отдельные небольшие феодальные владения строились в основном на этнической основе, не охватывая всего этноса в целом. Часть территории была в реальном подчинении у феодала (хана, шамхала, эмира, уцмия). Одна часть общин (джамаатов) была связана с ним вассальными формами зависимости, а другая часть джамаатов представляла собой так называемые вольные общества, управлявшиеся на основе консенсуса старейшин. Некоторые историки считают, что современное этнократическое всевластие президентов кавказских республик, как и губернаторов краев, не соответствует традициям кавказской геоэтнополитической ментальности. Это использование властных вертикалей для создания явных преимуществ элите одного этноса или даже племени, либо клана, является источником этнических напряжений, так как оно препятствует консоциально-демократическим горизонтальным связям как низовых, одноэтносных, так и в особенности полиэтнических ячеек. Такой стихийный протест снизу против всевластия коррумпированной властной вертикали проявился осенью 1999 г. в Дагестане, притом среди даргинцев, стоящих, наряду с аварцами, на вершине шкалы этнократического престижа. В данных конкретных условиях протест принял религиозную, – «ваххабитскую» форму. Суть его была в том, что группа джамаатов объединилась в самоуправляемый по собственным нормам «кантон», который изгнал со своей территории власть «вертикали». Вторжение боевиков из Чечни в Дагестан дало повод властям военным путем ликвидировать мятежный регион.
Современные джамааты, аульные и ущельные общества практически не представлены в структуре власти, хотя их скрытое влияние остается значительным. Этнократические лидеры и политики местного масштаба опираются нередко на поддержку тех джамаатов и аулов, где сосредоточены их родственники и связанная с ними клиентела. Сходную роль играют тухумные и тейповые связи, также коррелирующие с отдельными поселениями.
Как было показано выше, современная гражданская политическая культура России также носит фрагментарный характер. Она насыщена взаимодействующими субкультурами – мини-культурами, самостоятельными автономными образованиями. Вертикальные субкультуры различаются по социальным и демографическим характеристикам, а горизонтальные – по религиозным, этническим, региональным признакам. Региональная субкультура оказывается подсистемой региональной культуры и региональной политики. Исторические условия и специфика национально-территориального устройства таковы, что в России политическая идентификация по региональным основаниям превалирует над идеографической. Глубокая расчлененность и неоднородность российского геополитического пространства обусловливает существование региональных общностей, являющихся активными субъектами политики. Каждая территориальная общность обладает региональным сознанием, в основе которого лежит региональная идентификация (уральцы, кавказцы, волжане, поморы, казаки и т.п.), региональными интересами и ценностями, в частности, экологической доминантой, общим историческим и политическим опытом, этноконфессиональными особенностями, наличием региональных «агентов» формирования политической культуры (в том числе политических организаций), своеобразием природных условий. Чувство региональной субъектности является одним из терминальных потребностей человека, а в условиях кризиса, когда становятся менее прочными все социальные связи, повышение значения принадлежности к территориальной общности служит своеобразной компенсацией отсутствия других социальных отношений. Региональная политическая культура в современной России представляет собой многокомпонентное и вариативное образование, в котором ретранслируется политическая жизнь региона и обеспечивается сохранение основных композиционных характеристик политического процесса на местах. В региональной политической культуре откладываются специфика и характеристика исторического опыта территорий, отражается ментальность и духовные ценностные приоритеты населения региона. Следует заметить, что во всех региональных культурах современной России обнаруживаются такие черты, как установка на отстраненность от власти, высокая степень персонификации политики, признание особой роли вождизма, определенный правовой нигилизм. Применительно к России демократия неотъемлема от обеспечения разным культурным традициям доступа к центрам власти и учета многообразия культур, признания равенства способов жизнедеятельности. Региональная культура является основным характеризующим критерием политического облика региона.
Особое уникальное геополитическое положение и неповторимый историко-политический опыт сформировали одну из самых ярких региональных политических культур нашей страны, каковой является Юг России. В принятой схеме политического районирования России Южный федеральный округ выделяется уникальной многокомпонентностью, и включает в себя Краснодарский и Ставропольский края, Ростовскую, Волгоградскую и Астраханскую области, а все национально-государственные образования Северного Кавказа входят в Северо-Кавказский федеральный округ. Объединение всех этих территорий ранее в одну политико-экономическую единицу, обосновывалось, прежде всего, причинами политического характера, ибо входящие в состав региона административные образования экономически не связаны в одинаковой мере. Данный регион уникален в политико-культурном отношении тем, что в нем представлены крупные социальные конгломераты цивилизационных периферий – христианской и исламской культур. Также в нем налицо проявлено внутрирегиональное противоречие между двумя социально-экономическими макроуровнями: аграрно-индустриальным, характерным для Дона, Нижней Волги, Кубани, Ставрополья, и аграрно-доиндустриальным (общинным) в национальных республиках.
В российской регионалистике не существует общего подхода к определению самого понятия «Юг России». Н. Давыдова при анализе региональных типов сознания, понимает под «Южной Россией» «довольно широкое территориально-региональное образование, включающее в себя помимо казачьих краев и областей Северного Кавказа с преимущественно русскоязычным населением, но ярко выраженной этнической доминантой, еще и Центральное Черноземье, поскольку жителям всей этой местности в целом присущ сходный тип ментальности. Да и по уровню социально-экономического развития указанные районы во многом схожи»103. М. Нистоцкая объединяет понятием «российский Юг» обширную территорию от Воронежа и Саратова до Закавказья и объединяет десять субъектов Российской Федерации104. С. Сущий, А. Дружинин, Е. Морозова, С. Кислицын, В. Колосов и А. Криндач считают, что социокультурная специфика данного региона максимально выражена в пределах трех административных территориальных единиц (Ростовской области, Ставропольского и Краснодарского краев), которые могут быть выделены в качестве самобытной целостности105. На наш взгляд, такое понимание сущности политической культуры на Юге должно быть дополнено анализом социокультурных процессов и в национальных республиках. Культурная составляющая южного региона всегда отличалась четкой ценностно-мотивационной совокупной регламентированностью южнорусских (казачьих) областей, развивающихся в тесной взаимосвязи с народами Северного Кавказа. Наряду с ними явственно развивается оппозиция «регион – центр» и, соответственно, борьба за контроль над основными местными ресурсами (особенно транспортными, лесными, рекреационными, энергетическими), а также соперничество между территориями внутри региона за право доминирования в нем. Современное политико-культурное состояние позволяет выделять в указанном регионе и ряд более «частных» субкультур, характеризующих специфику городского и сельского населения.
Одним из важнейших факторов, оказывающих влияние на формирование особой гражданской культуры на Юге России, является его уникальное геополитическое положение. Основные его особенности заключаются в следующих факторах: особый статус региона как «буферной зоны» и эпицентра политической нестабильности и этнических конфликтов на Северном Кавказе, обширность территории, плодородные почвы, мягкий климат, через регион проходят связующие Европу со странами Азии коммуникации, уникальная курортно-рекреационная база. Важными системообразующими факторами региональной политической культуры Юга являются структура населения и его этноконфессиональный состав. Структура населения Южной России значительно отличается от общероссийской по трем показателям: доле укорененного населения, соотношению возрастных групп и доле сельского населения. Юг – один из самых «сельских» регионов России, урбанизация которого происходила главным образом в советский период. Эти факторы объясняют приверженность населения региона традиционным ценностям, проявляющуюся в самых различных формах. Конфессиональный состав населения Юга России специфичен, т.к., по мнению Е. Морозовой, мотивы трудовой этики, аскезы, проповедуемые протестантскими конфессиями, оказались созвучны особенностям социально-психологического склада южан, их предприимчивости и нацеленности на успех106. Развитость регионального самосознания и особенности проявления национального характера на Юге России – значительнейшие системообразующие факторы местной политической культуры. В региональных политических субкультурах (городской и сельской, молодежи и пенсионеров и др.) складывается своя иерархия ценностей, определяющая особенности политического сознания и поведения этих групп.
Еще одной примечательной конкретно-исторической спецификой политической культуры Юга России является характер освоения этой территории, которая одной из последних была включена в состав России. Колонизационная правительственная экспансия, стремившаяся преобладать над Каспийско-Черноморским бассейном, очень часто сталкивалась с ожесточенным сопротивлением коренного горского населения. Особенности колонизационных процессов на Юге России обусловили ряд явлений в политико-культурной сфере. Казачество восприняло миф о своей мессианской роли хранителей истинного православия, его защитников в столкновении с другой цивилизацией. Население кавказских республик акцентирует внимание на своем «коренном» происхождении на этой территории и религиозном факторе, как хранителе своего этнического своеобразия. Некоторые исследователи107 даже рассматривают проблему формирования общекавказского самосознания у народов Северного Кавказа, характеризующимся общерегиональными интересами и рядом психологических факторов. А. Кудрявцев пишет: «…речь идет о регионе, где история не только объективно (как ткань причинно-следственных связей), но и субъективно – в силу чрезвычайно развитой у северокавказских народов исторической памяти оказывает заметное инерционное воздействие на современные события»108.
В период 1991–2003 гг. произошли изменения системообразующих факторов политической культуры региона в силу изменения геополитического статуса Юга после распада СССР, складывания новой политической системы, в т.ч. федеративного устройства, развития плюрализма и многопартийности. Транзитному периоду соответствует фрагментарная политическая культура, преобладание локальной политической лояльности над национальной. Усугубляет ситуацию тот факт, что социокультурной однородности российского Юга практически никогда не существовало.
Непрекращающаяся миграция, обеспечивающая постоянный приток «нетрадиционного» для данного региона населения и неизбежную эскалацию между переселенцами и постоянными жителями также непосредственным образом влияет на содержание политической культуры Юга России. Значительная часть всех вынужденных мигрантов, поселившихся в России, выбрала в качестве места пребывания Ставропольский и Краснодарский края, Ростовскую область109. Национальная структура миграционного потока примерно соответствует национальным пропорциям населения региона. В то же время именно миграция привела с 1989 г. к формированию в регионе достаточно крупных диаспор народов, которые ранее здесь были представлены всего десятками и сотнями людей (турки-месхетинцы, курды). Резкие различия в культуре, структуре накопления и потребления новых мигрантов и местного старожильческого населения приводят к возникновению напряженности. Известны случаи капсулирования мигрантских диаспор, когда группа переселенцев замыкается в себе, воспринимая старожильческое население как враждебное. В случае капсулирования нормальное взаимодействие между мигрантами и старожилами нарушается, опасность внезапного (на первый взгляд) конфликта с применением насилия резко возрастает. Такое положение дел нарушает безопасность как мигрантов, так и местного населения. В современной науке даже возник и активно используется такой термин, как «мигрантофобия»110. Так Кубань в последние годы принимает около 10 % всех мигрантов в Россию из ближнего зарубежья, хотя население ее составляет только 3,3 % от общего числа жителей России. Черноморское побережье Краснодарского края форсированно заселяется представителями некоренных народов России, «второй» родиной для мигрантов из ближнего зарубежья стал г. Сочи. За 1996 г. здесь было зарегистрировано граждан армянской национальности в 2,2 раза больше, чем в 1995 г. Интересно и то, что из 4617 разрешений на приобретение российского гражданства – 3229 были предоставлены людям армянской национальности и только 816 – русским111. За семь-восемь лет русские на Черноморском побережье оказались в меньшинстве. В 1993 г. приток новых поселенцев на Кубань в 6,1 раза превысил среднероссийский уровень и был самым высоким в Российской Федерации112. В последующие годы миграционный поток увеличился еще на 12,5 % и составил 90 тыс. человек. Общее количество вынужденных переселенцев, прибывших в край вследствие межнациональных конфликтов и прошедших регистрацию в органах МВД, составляет немногим более 195 тыс. человек113. Если учесть что регион и без того многонационален, то станет ясно, что эти процессы значительно усложняют обстановку. Однако статистика не отражает реальной ситуации, так как большая часть мигрантов не обращается в органы власти и проживает на территории края без регистрации. Потоки мигрантов на Юг страны идут не только из стран ближнего зарубежья, но и из регионов России. Состав мигрантов многонационален. Наибольший процент составляют русские – 76,4 %, украинцы – 7,9 %, армяне – 7,1 %. Как правило, на одного зарегистрированного мигранта приходится 4–5 незарегистрированных. Только в Краснодарский край за последние годы приехало на постоянное место жительства более 600 тыс. человек со всех регионов бывшего СССР, что составляет 11–12 % всех жителей Краснодарского края.
Продолжается отток русского населения из республик Северного Кавказа. Те русские, которые остались в местах прежнего проживания, испытывают сильное давление как объективных обстоятельств (потеря работы в результате разрушения промышленности), так и со стороны национал-радикалов. Усилился приток выходцев из Дагестана в Краснодарский край (соседний Ставропольский край уже принял значительное количество переселенцев из Дагестана, специалисты говорят о миграционном пресыщении Ставрополья). Мигранты-кавказцы вызывают настороженность местного славянского населения. Превышение 10 % порога численности мигрантов от всего количества населения станицы, хутора, города считается в современной науке опасным пределом, после которого отношение к мигрантам становится враждебным. Ученые фиксируют закономерность: «Пример других государств показывает, что стоит доле иноэтничных мигрантов вырасти до 10 %, как чуть ли не автоматически начинается всплеск фобий. Так в середине 1990-х гг. численность иммигрантского населения достигла во Франции 10-процентного барьера – и на президентских выборах Ж.-М. Ле Пэн, который увидел в иноэтничном населении «угрозу существования Франции» и предложил «очистить страну от мигрантов», получил 15 % голосов. Сходная ситуация характерна для многих из тех стран, куда с 1960-х гг. направлялись интенсивные потоки гастарбайтеров и переселенцев»114.
Указанные приоритетные моменты на современном этапе воплотились в сочетательном и взаимовлиятельном сосуществовании на одном территориально-пространственном поле двух больших групп народов: кавказской и славянской. Их социокультурное взаимодействие оказывает определяющее влияние на развитие политической культуры Юга России. Это социокультурное противостояние отражается в системах базовых ценностей, в политических ориентациях и моделях политического поведения. Специфика Юга России как пограничного края находит отражение в переплетении ряда тенденций, проявившихся со времени появления первых русских переселенцев. С одной стороны, здесь сильны «охранительные», «державные» ориентации. В массовом сознании славянских народов глубоко укоренен миф границы, ставшей почти сакральным понятием, что нашло отражение в казачьем менталитете. Именно рубежное положение сделало Юг зоной контакта цивилизаций и культур, обусловило такие черты региональной общности, как терпимость, адаптивность, восприимчивость к чужому опыту. В массовом восприятии кавказских народов устойчиво существуют патриархальные ценности и автократические ориентиры.
Выраженными характеристиками модификаций политической культуры являются традиционализм и государственнические ориентации. Традиционализм проявляется в общинности мировосприятия населения Юга России, в глубоком уважении к интересам и правилам сообщества. На Юге шире, чем где-либо в России, распространено понимание справедливости с точки зрения уравнительности (30 % )115. В основе консерватизма южного образца лежат такие ценности традиционного типа культуры, как коллективизм, честный труд, целомудрие. Более половины населения региона считают, что у России свой, особый путь развития. Юг России традиционно уверенно выступает за закон и порядок, за сильное государство. Это объясняется тем, что в силу геополитического положения Юга его жители испытывают острую потребность в стабильности, не отличаются повышенной чувствительностью к либеральным веяниям из столицы. Кроме того, на Юге России усвоение новых ценностей ограничено сезонным характером аграрного труда, типом поселений, архаичностью отношений, детерминацией сельского труда природой. Аграрные районы медленнее усваивают новые социальные идеи и отдают предпочтение ранее испробованным. Русский национальный характер приобретает на Юге черты, отличающие местных жителей от жителя Сибири, «Северов» или Центральной России. Это склонность к сентиментальности, религиозность, терпеливость и одновременно социальная взрывчатость. Сказывается и тот факт, что низкие доходы компенсируются высокие уровнем развития приусадебных хозяйств на селе, наличием огородов и дачных участков у большинства горожан. Тесная связь горожан с землей, осознаваемая всеми дефицитность земли делают земельные отношения центральными и в политических отношениях региона.Все это создает основу для консервативных настрений, «презираемых» креативными слоями населения.
На наш взгляд, негативное отношение к консерватизму нуждается в существенной коррекции. Стереотипные представления о консерватизме складывались под влиянием либеральных идеологических установок, в то время как консерватизм основан на естественном стремлении большинства людей к устойчивым условиям существования, к сохранению привычной среды, правил, норм, институтов. Как политическая идеология, консерватизм рационализирует охранительную позицию, выполняет мобилизационные, даже организационные функции. На наш взгляд, следует говорить о традиционализме и консерватизме как о форме гражданской политической культуры применительно к транзитным обществам. В то же время очевидно и то, что использование этих форм не может быть беспредельным. Исторический опыт развития традиции в разных странах показывает, насколько эфемерна грань, отделяющая естественную защиту самобытности от агрессивной обособленности. С уважением относясь к проявлениям традиционализма и консерватизма необходимо готовить почву для их постепенного преодоления в контексте современных процессов глобализации и интернационализации.
Е. Морозова считает, что формирование целостности политической культуры Юга России в принципе возможно на основе новой региональной идеи, способной объединить модернизаторов и традиционалистов и дать убедительную мотивацию активности населения – идее развития региона как житницы и здравницы Российской Федерации116. Однако непонятно как это сделать на практике, так как курортная зона и сельские районы принципиально отличаются практически по всем показателям. Представляется, что этот регион либо надо разделить на соответствующие субъекты или включить Краснодарский край в новый южнороссийский субъект, включая Адыгею и Карачаево-Черкесию, что позволит избежать примитивного дуализма и перевести решение проблем в иную плоскость. Вместе с этим, традиционно-консервативные фреймы существенно затрудняют формирование развитого гражданского общества и традиций партнерских отношений между властью и общественными объединениями. Консервативность населения региона проявляется, в том числе в консервативности депутатов и чиновников. Общественные объединения, которые могут играть важную роль, слабо включены в совместную с властями деятельность. В субъектах федерации консультативные органы из руководителей национально-культурных объединений при органах власти либо фактически бездействуют, либо не созданы вообще.
Процесс возрождения казачества привел к образованию новой социальной общности, объединяющей активную часть населения и сохранившей с казачеством генетическую, духовную связь. Эта социальная общность несет в себе мощный потенциал обновления социума. Пока объектом возрождения становятся собственно казачьи организации. М. Савва, Е. Крицкий, С. Кислицын считают, что появление казачьего движения – своеобразный «ответ» русского этноса на вызов эпохи, порожденный обострением чувством этнической ущемленности. Казачество может использовать специфику исторического и регионального самосознания русского населения и консолидировать региональную этносоциальную общность. Большую корректирующую роль в развитии политической культуры играют мигранты и вынужденные переселенцы, так как с точки зрения ценностных ориентаций коренное население и мигранты заметно отличаются. Значительным фактором, воздействующим на политическую субкультуру в региональном обществе, становится кризис социализации молодежи – как на государственном, так и на региональном уровне. Демографический сдвиг на Юге России произошел позже, чем в северных или центральных регионах. Хотя патриархальная семья как основной тип семьи сохранялась на Юге дольше, сейчас наблюдается последствия кризиса семейной социализации, связанной с разрушением прежней структуры семейного авторитета. Этническому самосознанию казачества с самого начала был свойствен определенный синкретизм. С одной стороны, представители казачьего сословия идентифицируют себя с русскими, что подтверждается доминированием общерусских черт в культуре, языке и поведении. С другой – культивируются представления об этнических особенностях казачества, выделяющих эту категорию населения из общей русской нации. Впрочем, в условиях иноэтничного окружения отпадает необходимость в специальном развитии этноопределяющих признаков. Грань между казаками и этнически близким неказачьим населением становится достаточно условной.
В современной ситуации, когда исчезают социально-экономические основы этнокультурного своеобразия казачества, когда сословная принадлежность утратила значение и стала условностью (во всяком случае, в северокавказских республиках она не подкрепляется несением службы), когда возникла полная проницаемость этнокультурных перегородок, – казачество все более становится общерусским и общеславянским. Самоидентификация осуществляется либо по формальному признаку, либо на ретроспективной основе, за счет тяготения к «историческим корням». Сказанное в равной мере относится ко всем казакам Юга России, в том числе и к тем, которые проживают на территории бывших национальных автономий – ныне суверенных республик. Но терские казаки в большей степени ощущают свою этническую особость, придавая ей политическое значение.
Влияние казачества на развитие современных этнополитических процессов в регионе определяется комплексом факторов. Во-первых, на уровне массового сознания наблюдается некоторая напряженность во взаимоотношениях между казаками и большинством горских народов. Особенно негативно оценивается возможность создания казачьих вооруженных формирований. В массовом сознании русского населения казачество, наоборот, выступает гарантом соблюдения его прав. Представители казачества достаточно осторожно относятся к процессам этнической суверенизации, к местным национальным лидерам, к идеям кавказской интеграции. Речь идет, разумеется, лишь об общих тенденциях, которые никак не исключают тесного сотрудничества отдельных казачьих структур с национальными движениями, иногда откровенно сепаратистского толка, или их участия в региональных объединительных процессах. В Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии казачьи организации выступили против разделения существующих национально-государственных образований по этническому признаку. Определяющим мотивом стала озабоченность судьбой казачьего и, шире, русского населения, лишенного собственных форм национальной государственности в регионе.
Казачество, являясь носителем центробежных идей, при неблагоприятных условиях выступает как субъект не только этнокультурного, но и территориально-политического самоопределения. Именно такая тенденция наметилась в первой половине 1990-х годов, когда процессы суверенизации бывших автономий и активизации национальных движений фактически создали новую политическую ситуацию в регионе117.
В этнокультурном и политическом самоопределении казаков обозначились две тенденции. С одной стороны, казаки, как и многие горские народы, подвергшиеся репрессиям, настаивают на реабилитации. Это политически сближает их с северокавказскими этносами, хотя претензии на особый статус казачьих анклавов или на восстановление «территорий исконного проживания» периодически вызывают конфронтацию между казачьими сообществами и горским населением. В целом не отказываясь от «протекции» федеральных властей ,намеченной в указе Президента «О государственной поддержке казачества», казачество стремится определить свой правовой статус во взаимоотношениях с властями суверенных республик и занять достойное место в «семье кавказских народов».
С другой стороны, казачество оказалось вовлеченным в процессы национального возрождения, охватившие северокавказские автономии на этапе их трансформации в суверенные республики. В Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии местные отделы Терского и Кубанского казачьих войск выступили солидарно с организациями, представляющими интересы русского населения. Тем самым было заявлено о готовности отстаивать самостоятельность своих земель в случае этнотерриториального размежевания.
В многонациональном обществе культурные различия рассматриваются как очень ценные для всего гражданского общества. Исследователи доказали, что сохранение этнической принадлежности обеспечивает гражданскую устойчивость, что эти две вещи не антагонистичны, а взаимосвязаны. И более того, этническая принадлежность как раз стимулирует развитие общегражданской118. Значимость этничности будет иметь значение и дальше, потому что опора на национальные идеи по-прежнему продолжает оставаться наиболее надежным путем завоевания политического лидерства в условиях незавершенных изменений в социальной структуре. Среди этнических ценностей, которые стимулируют этническую мобилизацию являются: язык народа, территория, культурное и историческое наследие, идеи государственности. Развитие региональной этнополитической ситуации на Северном Кавказе в первой половине 1990-х годов выявило две ее особенности, связанные с проблемой самоопределения. Для подавляющего большинства национальных движений самоопределение в рамках Российской Федерации оказалось предпочтительнее любых форм сепаратизма или интеграции на антироссийской основе. К этому склонялись даже наиболее радикальные силы, требовавшие реформирования федерализма по этническому принципу.
Неблагоприятные природные, культурно-исторические, лингвистические и государственные условия наложили весомый отпечаток на культурный облик народов Северного Кавказа. В их характе сочетаются сверхчеловеческое терпение и повышенная эмоциональная возбудимость, расчетливость и артистическая страстность, умение с завидным мужеством отстаивать свои чаяния и интересы при способности иной раз совершать опрометчивые поступки с непоправимыми последствиями, жесткости и пластичности, патернализма и индивидуальной предприимчивости. Экстремальные условия существования на собственной родине культивировали и закрепляли полутрибалистский образ жизни. Автаркичность и притом заведомая материальная недостаточность горно-аульной экономики обусловливали особый статус кавказского поселения как села-крепости, то есть центра организации трудовых процессов, самозащиты, укрощения соседей или набегов на них, урегулирования внутренних распрей — хозяйственных, субэтнических, клановых, кровных119. Люди жили веками и продолжают жить в состоянии непрекращающейся патриархальной мобилизации. Большое влияние на общество традиционных институтов. До сих пор на общественное сознание оказывают значительное влияние такие структуры, как советы родов (тейпов, тукхумов и т.д.), старейшины, религиозные братства, действуют на основании норм права эпохи «военной демократии», т.е. более чем тысячелетней давности. Можно уверенно говорить о том, что нарушения прав человека в регионе, совершаемые традиционными социальными институтами, сопоставимы по своим масштабам с нарушениями, ответственность за которые ложится на государство.
Cоветская модернизация способствовала значительному росту технической компетенции и формальных показателей образованности кавказского населения, росту бытовых стандартов существования. Однако идейные приоритеты атеизма и материализма не могли в конечном счете не сказываться на понижении общего духовного стандарта и, следовательно, культуры личностей и масс, не могли не превращаться в предпосылки низменного национализма и религиозной ксенофобии. Постсоветскому религиозному буму сопутствовали не только процессы многозначного переоформления социальных и властных структур. Возрождение национальных и религиозных чаяний, происходившее в ситуации пресеченных и вульгаризированных традиций, не могло не привести к характерному для 1990-х резкому падению духовно-нравственных и интеллектуальных стандартов среди населения. Этому падению сопутствовали и характерные для последнего десятилетия ХХ века деградация учебного и издательского дела, упадок творческого уровня значительной части научной и художественной интеллигенции, огрубение значительной части духовенства120.
Современное этнокультурное развитие северокавказского региона связано с утверждением политической субъектности населяющих его коренных народов. Национальное самоопределение, бытовавшее в рамках советской автономии, теперь ассоциируется с государственным статусом самоопределяющегося этноса. Известно, что культурная близость не является гарантией от межэтнических противоречий и конфликтов. Напряженность и противоречия в культуре могут сами по себе явиться фактором обострения межнациональных отношений. Однако, независимо от того, в какой сфере общественной жизни возникают трения, они очень часто могут быть опосредованы через идеологию и проникать в сознание масс как представления о противостоянии культурных ценностей и символов. Сфера культуры может транслировать и аккумулировать различные виды противоречий и оказаться самостоятельным полем межэтнического противоречия. В сфере титульных этносов дебатируются проблемы культурной нереализованности, нередко перерастающей в чувство ущербности. Национализм малых народов, будучи реакцией на перенесение в прошлом травмы и приниженный статус нерусских народов, в условиях социального кризиса, политической дестабилизации и слабой модернизации населения часто приобретает агрессивные формы.
«Эффекты федерализации»121, в северокавказском варианте ориентированные на создание системы безусловно зависимых от Центра национально-государственных формирований оставляло за ним все возможности директивного руководителя, посредника и арбитра, а за местными партийно-государственными элитами из числа «титульных социалистических наций» – некоторый контроль над произвольно сформированными автономными территориями. Причем это был контроль в условиях этнической чересполосицы, недостатка земли и материальных ресурсов, неутихших этнорелигиозных страстей и быстро переоформлявшихся клановых связей. Процесс реархаизации и, более того, криминализации былых коммунистических «нацкадров», допущенных к местной «кадровой политике», к частичному участию в репрессивном аппарате, к перераспределению местных ресурсов и дотаций из Центра, развития местных культур «национальных по форме и социалистических по содержанию», был делом исторически обусловленным. Низкий духовно-нравственный уровень советской элиты в сочетании с малой хозяйственной эффективностью и постепенным политическим расслаблением Центра неизбежно порождал процесс социокультурной реархаизации. Былые хранители коммунистической идеологии исподволь превращались в связанные круговой порукой кланово-этнократические группировки122. Обращение к полузабытым национальным и религиозным не столько даже ценностям, сколько символам в условиях разраставшихся, и притом самых разнообразных и разнонаправленных, международных контактов оказывалось для местных соперничающих элит незаменимым ресурсом в борьбе за статус, за доступ не только в коридоры российского Центра, но и в международные структуры. Правовой нигилизм и вооруженный бандитизм становились неотъемлемыми спутниками такого обращения. Защитники национальных наследий превращались в фигуры военно-криминального характера, такие как З. Яндарбиев и А. Закаев. Именно на юге России123 находятся главные центры салафизма (ваххабизма) – политизированной формы ислама, которая используется в политических целях лидерами национальных радикальных движений. Религиозная и национальная идеи выполняют различные функции в ходе войны против Российского государства. Национальная идея предназначена для объединения «своих» в интересах национальной элиты, решившей расширить свое влияние и возможности. Исламский фундаментализм обеспечивает поддержку радикальным национальным движениям со стороны других национальных групп в России и за рубежом. 124
Приходится констатировать, что объективно рассчитанный на долгие десятилетия путь гражданских и демократических преобразований и вхождения не просто в современность, а в особо усложненный постмодернистский мир оказался предпосылкой некоего частичного духовного и социального регресса. В республиках Северного Кавказа это стало платой за симуляцию национальных возрождений без глубоких духовных традиций, исторических знаний и культурной преемственности125. В национальных республиках многие посткоммунистические лидеры, будучи плотью от плоти вчерашней номенклатуры, используют для поддержания и укрепления своей авторитарной власти всё те же привычные методы патерналистской мобилизации, включая нагнетание этнических и ксенофобских страстей.
Уменьшение вероятности конфликтов при взаимодействии культур может быть достигнуто лишь в результате тщательно продуманной культурной политики, разработанной на основе конструктивного диалога между представителями национальных культур, учеными-экспертами и органами управления. Степень развитости культуры того или иного этноса определяется включенностью в современную жизнь его исторической памяти – чем больше объем этой памяти, тем выше культурный потенциал ныне живущих поколений. Поэтому забота о сохранении этнокультурной среды должна войти в повседневную жизнь всех народов. Русские реже связывают возрождение своего народа с ценностями национальной культуры, чем титульные нации. Таким образом, этническая дифференциация в восприятии ценности языка, национальной культуры, суверенитета республик говорит о социально-культурном диссонансе. У русских во всех республиках преобладает квазиевропейская ориентация над восточноазиатской. Абсолютизация того или иного типа культуры может сказываться на восприятии геоэтнополитических аспектов действительности. Социально-психологический фон межнациональных отношений воспринимается русскими более пессимистично, чем малыми титульными народами: русские в 2–3 раза чаще оценивают межнациональные отношения как напряженные. Как свидетельствуют материалы исследования, у русских потребность во внутригрупповой консолидации значительно ниже, чем у малых титульных народов Кавказа126. Исследователи отмечают тенденцию «дистанцирования» от славянской, прежде всего русской национальной культуры127.
Процессы модернизации своеобразно протекают на Юге России. Социально-экономическое развитие, освоение новых технологий и, соответственно, изменения в нормах и морали в регионе не сбалансированы в разных сферах жизни и у разных народов. Западная свобода поведения уже налицо, особенно среди молодежи, а сдерживающее влияние старших уже значительно ослаблено. Можно уверенно говорить о разрушении традиционных механизмов социального контроля. В то же время традиционное представление о «чужих» как врагах и о возможности аморального поведения в отношении «чужаков» другой национальности еще очень живуче. Это повысило уровень конфликтности молодежи горских народов. Возникла ситуация, когда значительная часть населения региона, не успев освободиться от проблем прошлого, стала заложником проблем современного мира. У народов, создавших то, что мы называем западной цивилизацией, протяженная во времени социальная модернизация была сбалансированной: появление нового сопровождалось отмиранием старого. Народы Северного Кавказа получили большинство достижений модернизированного технологического общества в готовом виде, и стремительность процесса перехода сохранила архаичные нормы поведения и традиции.
Южным региональным ресурсным центром социальных и маркетинговых исследований в рамках проекта «Юг России – регион национального согласия и мира» был проведен опрос 1000 человек, посвященный изучению межнациональных отношений128. По данным этого исследования, в Краснодарском крае в 1995 г. было 54 % людей, считающих, что межнациональные отношения можно охарактеризовать как негативные, то в 2001 г. таких людей на Кубани уже 64 %. При этом процент давших категоричную оценку, т.е. заявивших, что конфликт уже налицо, вырос в полтора раза – с 18 до 29,4 %. В чем причина такого роста? Ведь по сути мало что изменилось. Как и шесть лет назад в Чечне шла война, а в самом крае периодически возникали конфликтные ситуации между местным населением и мигрантами-неславянами. Однако, в 1995 г. люди больше надеялись на то, что все эти проблемы разрешатся. В 2001 г. эта надежда меньше, а уровень тревожности выше. Наверняка сказались и звучавшие на протяжении нескольких лет резкие до безответственности заявления некоторых должностных лиц прежней краевой администрации по вопросам межнациональных отношений. Как изменилось представление о причинах межнациональных конфликтов на прошедшие 6 лет? В 1995 г. опрошенные во всех субъектах федерации люди на первое место ставили такую причину, как «деятельность политиков». В 2001 г. лидировать стала такая позиция, как «экономические трудности», которая оттеснила с небольшим отрывом деятельность политиков на второе место. Можно сказать, что очень затянувшееся ожидание улучшений материальной стороны жизни стало утомлять людей. Динамика ответов показывает, что тема равенства народов звучит все громче. Так называемое престижное потребление, когда недавние мигранты строят большие дома, обзаводятся дорогими машинами, сутками просиживают в ресторанах под национальную музыку, становится все более раздражающим для остального населения. И пусть доля таких демонстрантов богатства среди всех мигрантов невелика, именно они, что называется, бросаются в глаза и создают проблемы для всех переселенцев. В условиях Кубани с высоким процентом сельского населения и консервативным общественным сознанием это чувствуется наиболее остро.
Из сказанного следует что, межнациональные отношения оказывают очень большое влияние на формирование культуры гражданственности в регионе, поскольку это один из важнейших факторов, воздействующих на политические процессы на юге России. Поэтому с учетом сложившихся реалий была создана Программа администрации Краснодарского края, которая должна способствовать налаживанию межнациональных отношений и которая выделяет следующие аспекты:
1. Обеспечение межнационального согласия через воздействие экономической инфраструктуры. Это означает предусмотреть переориентацию краевых инвестиций в наиболее конфликтогенные районы, где в результате обострения социально-экономической обстановки могут возникнуть межнациональные конфликты. Обеспечение для всех граждан, независимо от национальности, равных условий для их жизнедеятельности.
2. Создание культурной инфраструктуры межнационального согласия. Это предполагает регулярное проведение фестивалей народного творчества, выставок изделий народных промыслов, проведение национальных праздников, освещение истории формирования многонационального населения Кубани, его обычаев и традиций.
3. Гуманизация межнациональных отношений, включающая в себя как строгое соблюдение законности, так и отказ от насильственных методов при решении межнациональных проблем, создание различных гуманитарных фондов для оказания помощи беженцам, разоблачение исторических фальсификаций, являющихся одним из конфликтогенных факторов.
4. Создание на краевом уровне постоянно действующей конфликтной комиссии (третейского суда) на основе Совета представителей Национально-культурных общественных объединений, создание аналогичных советов в зонах конфликтов, проведение слушаний по возникающим этническим проблемам129.
Стабилизирующим фактором являются культурные и духовные ценности. Способность к взаимопониманию есть гарантия сохранения отдельных культур. Кавказ в целом на протяжении всей своей истории является территорией интенсивных этнокультурных контактов. Мощные переселенческие волны накатывались одна за другой. В результате здесь исторически сформировалась определенная открытость, восприимчивость к культурным ценностям иных этносов, проживающих в регионе. Даже в последние семьдесят лет, когда в культурной политике преобладали установки на унификацию культуры, Кавказ в большей степени сохранил свое этническое разнообразие и особенности традиционных культур населяющих его народов, чем другие «советские» территории.
Немаловажную роль в стабилизации обстановки сыграла деятельность органов власти, различных общественных организаций и политических объединений по созданию условий для полноценного и взаимовыгодного развития культур народов, населяющих Кубань. Еще в 1992 г. краевым Советом народных депутатов была принята программа совершенствования межнациональных отношений. Действовали краевой, районные и городские советы представителей национально-культурных объединений. Культурно-этнические общества получили широкое развитие в Краснодарском крае. В Краснодарском крае создано 187 национально-культурных обществ, 14 национально-культурных автономий.
Здесь они добровольно объединились под эгидой Центра национальных культур, действующим в г. Краснодаре с 1992 г. Аналогичные структуры действуют в Новороссийске, Туапсе, Сочи. Новый социокультурный институт, как показало время, имеет самодостаточную устойчивость130.
Координационный совет армянских культурных обществ Краснодарского края занимается проблемами сохранения армянского этноса, его самобытности, распространения знаний о культуре и истории армянского народа. Отделение общества армянской культуры «Севан» в городе Сочи является самым старым, в 2013г. ему исполнилось 25 лет.
Общество украинской культуры, функционирующее с 1996 г. заботится о сохранении культуры черноморских казаков как составной части кубанского казачества, воспитании подрастающего поколения на основе любви к истории и культуре Кубани, изучении и пропаганде литературного украинского языка, творчества украинских писателей Кубани, установления культурных связей с Украиной.
Общество русской культуры, открывшееся в 1993 г. способствует возрождению и развитию богатств национальной культуры в рамках взаимообогащения традиционных культур разных народов, укреплению связей между русскими общинами, отдельными лицами, объединению их усилий для защиты общероссийских, общенациональных ценностей, дружбы и сотрудничества со всеми народами России и русского зарубежья.
С 1992 г. работает краевое общество еврейской культуры «Шолом». В центре его внимания благотворительная деятельность, направленная на развитие еврейской национальной культуры и укрепление межнациональных связей.
Общество курдской культуры памяти Ахмеда Хани ставит своей целью содействие интернациональному воспитанию молодежи, достижение взаимопонимания между народами, защита социальных и культурных прав членов общества, пропаганда и изучение курдской истории, культуры, языка. Краевой центр культуры народов Дагестана занимается проблемами в области совершенствования межнациональных отношений, укрепления дружбы между народами, осуществляет мероприятия по удовлетворению культурных, духовных потребностей дагестанского населения края.
В уставе Краснодарского краевого отделения турок-месхетинцев «Ватан» записано: восстановление законных прав репрессированных турок и их реабилитация, содействие возвращению репрессированных на историческую родину – Месхетию, Джавахетию, оказание помощи переезжающим на постоянное место жительства в Турцию, установление взаимопонимания между народами. Имевший мест конфликт между турками-месхетинцами, отказавшимися интегрирваться местное сообщество на приниципах трудоустройства и усвоения ценностей межнациональной культуры, и казаками был ликвидирован на сонове организации переезда турок-месетинцев в США и Турцию.
Таким образом, национальные общественные объединения являются важными институтами в деле совершенствования и развития национальных отношений в Краснодарском крае. Проводимые вышеназванными организациями культурные мероприятия имеют главной целью сближение людей разных национальностей – зная чужие традиции и национальные ценности, люди лучше понимают друг друга. Неправительственные общественные организации – центры национальных культур, способствуют формированию гражданского общества, высокого уровня политической культуры, предупреждает межэтнические конфликты.
Если общество будет развиваться в направлении гражданского общества, то основой гражданской легитимации власти и политической стабильности как в республиках, так и на уровне федерации в целом могут стать не этноприоритетные, а только консолидирующие ценности. В научном труде «Конфликты и согласие в современной России» выделяются пять главных направлений поиска объединяющей идеи: 1) в определенном социальном строе общества, в социальной идее; 2) в обеспечении государственности, державности; 3) в выпячивании значения чувства патриотизма (менее интернационализма); 4) в объединяющей религиозной идее, прежде всего идее православия; 5) в проповедовании различных невежественных взглядов мистического, иррационального, антинаучного, обывательского, часто оглупляющего характера»131. Осуществление на практике некоторых из этих направлений, может формировать гражданское сознание, гражданскую лояльность и идеологию нации как согражданства, что может стать базой общероссийской гражданской идентичности и легитимности не только власти, но и всей политической системы многонационального российского общества.
При формировании гражданской культуры в таком полиэтничном регионе как Юг России необходимо учитывать обстоятельство полиэтничности региона. Гражданская культура формируется на основе правовых норм и правового сознания, которое в национальных республиках имеет свои особенности, базирующиеся как на этнических традициях, так и на сформировавшейся еще в советский период национально-государственной культуре. Главный узел вопросов формирования гражданской культуры в национальных республиках связан с проблемой интеграции в нее национально-государственных культур. Рассматриваемый процесс должен быть управляемым, и он невозможен без участия в нем всех ветвей власти, без активной поддержки интеллигенцией страны. В процессе формирования гражданской культуры необходимо законодательно исключить в республиках какие-либо правовые преимущества титульных этносов по отношению к нетитульному населению, что ведет к дискриминации последних.
Серьезным препятствием интеграции национально-государственных культур в общероссийскую гражданскую культуру является национализм с его главным проявлением – этнорегиональным сепаратизмом, который, к сожалению, в недавнем прошлом ошибочно получил поддержку центральных властных структур. Преодолеть эту ошибку – одна из основных задач формирования демократической общегражданской культуры в России. Необходимо неукоснительное исполнение законов об уголовной ответственности за разжигание национальной вражды, в том числе антисемитизма.
Трансформационные политико-культурные изменения, сопутствовавшие российским многосистемным преобразованиям 1991–2003 гг., кардинальным образом проявились и в общественном сознании населения Юга России. Современная политическая культура на Юге страны носит фрагментарный характер, соответствующий транзитному периоду российской действительности. Одной из основных черт такой культуры является преобладание локальной политической лояльности над национальными общественными модификаторами132. Специфика региональной культуры в современном контексте характерна доминированием элементов традиционализма и преемственности над новаторскими приоритетами.
Либеральные ценности индивидуальной свободы предпочтительны лишь для малой части южан (16,2 %)133, свобода трактуется большинством (81,7 %) как возможность быть самому себе хозяином. На Юге шире, чем где-либо в России, распространено понимание справедливости с точки зрения уравнительности (30 % опрошенных). В основе консерватизма южного образца лежат такие ценности традиционного типа культуры, как коллективизм, честный труд, целомудрие. А 55,3 % населения региона (58,5 % среди казаков) считают, что у России свой, особый путь развития. Юг России выступает за «порядок», за сильное государство. По данным службы «Мониторинг», приоритеты у славян и кавказцев на Юге общие: порядок, социальная защита, целостность России. Такая ценность, как «права человека», у славянского населения в рейтинге на третьем месте, у народов Северного Кавказа – на пятом. «Защита демократии и недопущение возврата к прежнему» стоит у жителей Ставропольского и Краснодарского краев, Ростовской области на последнем месте в рейтинге134. В силу геополитического положения Юга его жители испытывают повышенную потребность в стабильности, а посему не отличаются повышенной чувствительностью к новым веяниям из столицы и обеспечивают поддержку «партии порядка». Так, в марте 1991 г. за введение президентства в России на Юге высказалось существенно меньше избирателей, а сохранение СССР одобрило гораздо больше, чем в среднем по стране135.В дальнейшем Юг Росии длительное время находился в «красном поясе», в настоящее время здесь активно развивается консервативное православное казачье движение за счет государства.
Традиционной для населения является установка на сильного политического лидера, причем в его харизматический образ могут входить один или сочетание доминирующих архетипов: «отец», «хозяин», «герой», «борец». Выбор архетипа или их иерархий определяется как господствующими на данный момент массовыми настроениями, так и характером избирательной кампании. В губернаторской кампании 1996 г. образ Н. Кондратенко складывался на базе архетипа «отец», «батько». А. Ткачев своим губернаторством во многом обязан протекции «батьки». В национальных республиках архетип авторитарного кланового лидера обеспечивает практически бессменное правление первых лиц, все ротации обеспечиваются лишь благодаря предвзятости федерального центра. На Юге высока степень властного патернализма. Местный руководитель рассматривается как единоличный правитель на данной территории, наделенный практически неограниченными полномочиями. Он должен являться так называемым крепким хозяйственником (то есть должен обладать высокими профессиональными навыками, иметь соответствующее образование, чаще всего техническое или сельскохозяйственное, обладать опытом работы на высоких постах в структурах исполнительной власти или КПСС), быть «опытным», то есть иметь возраст от 40 до 60 лет (в провинции доминирует так называемая система «последовательного восхождения по служебной лестнице», фактически исключающая из руководящих органов лиц, чей возраст не соответствует данной «норме»), обладать определенными популистскими навыками (то есть регулярно демонстрировать свое единство с народом, свое понимание нужд населения, «простоту» в общении и т.п.). Консервативность населения региона проявляется, в том числе в консервативности депутатов и чиновников. Общественные объединения, которые могут играть важную роль, слабо включены в совместную с властями деятельность. В субъектах федерации консультативные органы из руководителей национально-культурных объединений при органах власти либо фактически бездействуют, либо не созданы вообще. В политическом сознании населения Юга России (за исключением самых крупных городов) отсутствует партийная ориентация (в строгом смысле этого понятия), а имеются лишь аморфные течения «демократическое», «коммунистическое», «патриотическое». За какой именно партией пойдут избиратели, зависит от того, насколько будет выражена ее приверженность базовым ценностям региональной общности. Результаты всех избирательных кампаний показывают стабильность и устойчивость консервативных электоральных предпочтений населения Юга России.
Гражданская культура это во многом электоральная культура Российской Федерации, включающая в себя те политические ориентации, которые определяют позиции граждан в избирательном процессе: отношение к выборам, как форме политического поведения; партийную идентификацию; идентификацию по отношению к лидерам и кандидатам; исходные или тематические ориентации, оценка политических событий. Особую роль играет институализация демократических выборов, как важный фактор формирования новой гражданской политической культуры. Существенным системообразующим фактором политической культуры Юга России является накопленный в регионе политический опыт. Под политическим опытом здесь понимается феномен политического процесса представляющий собой комплекс знаний, навыков, умений, рационально осмысленных средств организации, аккумулированных в ходе политической деятельности. Политический опыт фиксирует не только то, что уже осуществлено практически, но и те формы организации и деятельности, которые не получили окончательной реализации. Опосредование политической культуры электората политической культурой общества, частью которой она является; политической системой, которая в пределах политико-правового пространства очерчивает соответствующие условия функционирования института выборов; насущной институализацией выборов; деятельностью политических сил и их агентов, разрабатывающих избирательные и информационные технологии, а также функционированием массовой коммуникации; политическим сознанием общества, политическими ориентациями и политическим поведением индивидов.
Бесспорна зависимость электорального выбора от социокультурной и политической ориентации избирателей или «навязанной» им соответствующей политической позиции или ориентации. Характерно значение рационально-эмоционального типа голосования в России, когда избиратели голосуют за человека, воплощающего по их мнению наилучшим образом чаяния и идеалы россиян, державничество, патриотизм и др. в яркой, личностной форме выражающего с помощью СМИ уверенность в возможностях их реализации. Традиционный южнороссийский регионализм усиливает кризисное состояние, как регионального социума, так и страны в целом. Ситуацию можно назвать «двойным пограничьем»: пограничье геополитическое и пограничье психологический кризис идентичности, и др. обусловливают рост регионалистских настроений. Но южнороссийский регионализм не обладает сколько-нибудь значительным сепаратистским потенциалом.
Недопустимо считать, что Юг России – анклав традиционализма и патриархальных модификаторов, он достаточно дуалистичен и включает два основных типа политической культуры – традиционалистской национально-патриотической и урбанизированной модернистской вдоль побережья Черного моря и основных городов региона.
В политической культуре Краснодарского края выделяется особый субрегион – Сочинский анклав. Считающийся лидером курортного комплекса региона, географически удаленный от административного центра края, город имел особый статус еще в советское время как «город федерального подчинения». Он живет с краем как бы в разных плоскостях и «экономических скоростях». Если сама Кубань является индустриально-агарным регионом, то в Сочи продолжают развиваться отрасли «третичного сектора», так что рыночные ориентации у населения, связанного с обслуживанием отдыхающих, сформировались довольно давно, а время воспринимается ими циклично: от одного курортного сезона до другого. Население открыто для контакта с представителями других культур – как российских, так и зарубежных. Эта специфика усилилась в период подгтовки и проведения Олимпиады и выражается в локальном самосознании и стимулируется мощным информационным комплексом, функционирующим в городе. Жители Сочи в основном негативно реагируют на обращение «кубанцы», общепринятое в крае. Особенности политического сознания и поведения проявляются во время выборов. В Сочи зафиксирован минимальный для края процент участия граждан в выборах (в среднем 30–35 %) и устойчивые демократические предпочтения, некоторые городские территории голосовали тогда «против всех»136, выражая протест административному нажиму.
Сочинский мегаполис является постиндустриальным центром Юга России. В силу своей «курортной» и спротивной специфики в нем сложилась уникальная общественно-политическая ситуация. Компонент «регионального самосознания» южан, катализированный и интеракционируемый долговременной рыночной спецификой этого города, особым комплексом восприятия всего нового через призму субъективной полезности сформировали в 500 тыс. «большом Сочи» (а в летний период это более миллиона человек) специфичную политическую культуру. Из современных политических культур Юга России она единственная носит яркие черты гражданской культуры и обладает всеми тенденциями развития по этому пути. Она характерна распространенностью систем ценностей и норм, убеждений и образцов поведения, соответствующих современной демократии. В сочинской субкультуре широко развито политическое осмысление различных общественных проблем и их перевод в практическую плоскость гражданского действия. В Сочи действует более 10 многотиражных газет, многие из которых оппозиционны городским и краевым областям. В них открыто критикуются действия властей, многие горожане заявляют о своей гражданской позиции, обсуждаются проблемы и способы решения неприглядных действий властей против интересов сочинцев137. В городе очень активно действуют массовые организации полноценного гражданского общества: общественная организация «Наш Сочи», антибюрократическая организация «Содействие. Помощь. Спасение». Вот лишь последние гражданские инициативы. В начале 2003 г. более 10000 граждан поставили свои подписи в поддержку требования об отставке мэра Сочи и губернатора Краснодарского края. В августе 2003 г. более 25000 горожан приняли участие в гражданской акции «Что должна сделать власть?», представив властям свои требования к ним. В городе функционируют городские советы представителей национально-культурных объединений, налаживающие межкультурный диалог национальных и этнических групп. В Краснодарском крае происходит своеобразная борьба доминирующей в крае «розоватой батькивщины», активно использующей антимиграционные выступления для частичной легитимации губернаторской власти и городской – гражданской культуры Сочинского конгломерата. В этой борьбе администрация использует все средства против голосующих отлично от патриотического краевого большинства. Сочи приписали к Апшеронскому округу, хотя в городе живет 61 % избирателей, а в Апшеронском районе – лишь 14 %. Сам же Апшеронск на фоне Большого Сочи – просто мизерен. Власти пытается решить задачу электоральной нейтрализации урбанизированной и неблагонадежной приморской полосы при помощи ее раздела на большее число фрагментов, каждый из которых был слит с консервативным большинством из глубинки. Три новых округа теперь основной частью лежат в сухопутной части края, а к морю выходят сравнительно небольшими плацдармами. Две «большие морские» комиссии расформированы, взамен созданы три «малые континентальные» в провинциальных городках.
При участии автора данной работы в г. Сочи в середине 2003 г. был проведен презентативный опрос общественного мнения138. Представительная выборка (почти 1000 чел.) позволяет показать информативные материалы для полноценного анализа составляющих, регламентирующих политическую гражданскую культуру горожан Сочи и её основные отличия от культуры Юга России139. Так, сочинцы критичнее, чем жители всего Юга России, 43,7 и 24,1 % соответственно, относятся к текущей ситуации в стране. Среди наиболее важных составляющих ухудшений горожане выделяют снижение правовой защищенности граждан, уменьшение стимулов к труду и снижение личной уверенности в завтрашнем дне. Для жителей всего Юга основополагающими моментами стали – снижение социальной защищенности и забота о снижении экономического развития страны. Действия Президента не одобряют 13 % сочинцев, тогда как на Юге – всего 3 %. Всего около 1 % полностью одобряют деятельность главы города, тогда как общий уровень поддержки местной власти по региону более 9 %. Не доверяют милиции более 74 % горожан, а на Юге – не более 50 %. Жители Сочи практически поголовно (87,8 %) отрицательно относятся к «честности» выборов, тогда как патриархальное население всего Юга доверяет их результатам на 36,5 %.
Доминирующие на Юге ценности «власть» и «порядок» трактуется населением Сочи отличительно от региональной традиции. Так, они вполне принимают идею «порядка», которая трактуется ими как «стабильность», «защита собственности и безопасности граждан». В то же время порядок, связанный с ограничением гражданских свобод, введением режима чрезвычайного положения и государственным вмешательством в область частного права, воспринимается здесь весьма негативно, так как все это приводит к ограничению свободы деятельности и поведения граждан. Даже во время подавления тех или иных беспорядков жители Сочи в не одобряют широкое применение силы, часто воспринимая использование властью принудительных и карательных ресурсов как неадекватное ситуации. При этом население города зачастую не осуждает использование информационного или экономического давления на противника. Кроме того, следует отметить еще одну особенность отношения сочинцев к власти – здесь всегда присутствует та или иная степень оппозиционности к любому руководству. Жителями-провинциалами Юга, особенно народами Северного Кавказа, порядок воспринимается как наличие достаточно жесткой и твердой власти, пусть даже и нарушающей права человека, но обеспечивающей индивиду защиту от внешнего и внутреннего врага, а также определенный прожиточный минимум. Такое понимание порядка соответственно ведет к формированию представлений о сущности и назначении власти в обществе.
Для жителей Сочи предпочтительными являются идеи свободной политической конкуренции, реализации некоторых принципов политической свободы (прежде всего, свободы печати, свободы слова, электоральной свободы). В то же время к приоритетным ценностям не относятся свобода митингов и шествий, так как горожане, наученные горьким опытом уличных столкновений полярных политических сил, крайне подозрительно относятся к различного рода манифестациям, угрожающим их размеренному и относительно зажиточному существованию. Экономические приоритеты сочинцев также резко отличаются от интересов остального населения Юга страны. Экономическая мощь развитых предпринимательских структур, богатые финансовые возможности и существенный наплыв денежных источников в курортную зону предопределяют здесь доминацию либеральных ценностей. Так, например, примерно 12% населения Сочи считают возможным куплю-продажу земли без каких-либо ограничений, еще 62 % согласны с утверждением, что земли следует продавать тем, кто будет на них работать (имея в виду, прежде всего, себя в качестве собственников дачных и садово-огородных участков) и лишь 19 % сочинцев выступают против земельного оборота вообще140.
Населению Сочи свойственна значительная толерантность и терпимость по отношению к постоянно проживающим других национальностей в городе вне зависимости от их этнической принадлежности. Наличие широких возможностей для самореализации, полиэтнический состав населения, относительное благосостояние горожан обеспечивают спокойствие в межнациональной сфере и достижение этнонационального консенсуса. В то же время, горожане достаточно настороженно относится к приезжим любой национальности, выступают против отмены института прописки, поддерживают репрессивные действия органов правопорядка против лиц, незаконно проживающих на их территории. Таким образом, здесь принцип «крови», этнического единства уступает место принципу «почвы», местной корпоративности. Что же касается региона, то здесь национальный вопрос стоит гораздо острее. Зоны межнациональных противоречий, «чеченский фактор», последствия местного межнационального конфликта в Осетии и Ингушетии, на Дальнем Востоке чрезвычайно понижают уровень толерантности и национальной терпимости. Кроме того, низкий уровень жизни, безработица, преступность, ограниченные возможности самореализации непременно ведут к поиску внешнего или внутреннего врага, которым нередко становится проживающий рядом сосед другой национальности.
Толерантные взаимодействия между представителями различных национальностей и соответствующих им культур обеспечивается взаимодействием национальных школ. Еще выдающиеся педагоги мира отстаивали мысль о необходимости получения ребенком образования на родном языке. Кто не освоил материнский язык, вряд ли сумеет основательно изучить другие языки. Поэтому развитие национального образования оказывается важным со всех точек зрения. На национальную школу возложено сегодня решение задачи подготовки подрастающего поколения в жизни в условиях многонациональной и поликультурной среды, приобретения навыков общения и сотрудничества с людьми разных национальностей и вероисповеданий. Постижение культуры своего народа формирует представление о многообразии культур, что впоследствии становится основой диалога культур и развития навыков терпимости, гуманного межнационального общения. Единство общечеловеческого и национального в образовании особенно актуально сегодня, когда в мире наблюдается параллельное и одновременное развитие двух тенденций: интернационализация духовной жизни общества, возрастание взаимопроникновения национальных культур, усиление миграционных процессов, с одной стороны, а с другой – повышение национального самосознания, стремление народов к самоопределению, усиление роли национальной школы в духовном становлении подрастающего поколения.
В Сочинском регионе осуществляется программа «Национальная школа», задуманная как механизм создания такой системы образования. Целью разработки и реализации программы «Национальная школа» является создание необходимых предпосылок и комплекса условий для развития национального образования в Сочинском регионе посредством приобщения развивающейся личности к этнокультурным традициям, духовным ценностям своего народа, для воспитания человека, способного к интеграции в мировое общество.
Для решения проблем межнациональной стабилизации и гражданской самосознания необходимо использовать развитие подобной системы образования. Поскольку именно образование является одним из ведущих механизмов формирования благоприятного климата межнациональных отношений в обществе. Краснодарский край обладает богатой культурной мозаикой из разных народов. Их уважение и развитие является условием стабильного существования региона. Неравенство и дискриминация вызываются социальными и политическими условиями, а конфликты, нетерпимость возникают под воздействием соответствующего воспитания, идеологического воздействия и политической мобилизации. Воспитание в духе культурной толерантности является основой утверждения в обществе культуры мира и согласия. Развитие таких тенденций позволит, на наш взгляд, значительно снизить этнонациональную конфликтность в культурном пространстве на более масштабном уровне региона – Краснодарского края, где на сегодняшний день распространено этноцентричное мышление и «ксенофобная» риторика краевых властей и даже среди представителей академической среды. Так, мониторинг краснодарских изданий.141, публикующих вопросы дискурса межэтнических отношений показал актуализацию ксенофобно окрашенного дискурса этничности, антисемитские нападки и негативные отзывы о мигрантах. Политический дискурс подогревает и стимулирует такую информационную политику. Так, губернатор А. Ткачев открыто заявил: «Мы будем поддерживать коренное население, которое живет на Кубани столетиями: это и армяне, и греки, и славянские народы»142. Результатом таких настроений губернатора стало вступление в силу после опубликования Постановления главы администрации Краснодарского края № 787 «О мерах по регулированию миграционных процессов и обеспечению защиты прав и законных интересов граждан Российской Федерации, проживающих на территории Краснодарского края». Чрезмерная «активность» в реализации таких мер способна только усугубить и без того напряженную этнонациональную обстановку в регионе.
В Сочинском регионе, в силу специфики гражданских основ политической культуры, восприятие национальных различий и отношение к другим народам много более толерантное и миролюбивое, хотя имеются негативные моменты. Студентами психолого-педагогического факультета Сочинского государственного университета туризма и курортного дела весной под руководством автора работы проводилось социологическое исследование, основной целью которого было изучение предпочтений молодежи в сфере общения143. В результате выяснилось, что около 40 % студентов в возрасте от 17 до 24 лет предпочитают дружбу и общение с представителями одной национальности. Ничего не имеют против межнациональных браков большинство, но сами бы в подобный брак не вступили 30 %. Особенно интересными для нашей темы являются сравнительные самооценки положения русских и армян в регионе, как своего собственного положения, так и другого этноса.
Самохарактеристики русских респондентов и характеристики, которые давались русскому этносу в целом респондентами из армянской группы, в большинстве аспектов совпадают. Причем зачастую они даже как бы перекрещиваются, т.е. качества, которые обычно русские приписывают армянам, такие, как, например, коллективизм, склонность к взаимопомощи, армяне приписывают русским. Иногда же эти характеристики бывают прямо противоположными, причем негативный характер они носят со стороны русских, а позитивный – со стороны армян. Так, русские отмечают возросшую в последнее время национальную нетерпимость: «Здесь на Кубани, нетерпимость национальная. Черный – значит черный». Армяне же говорят о толерантности, доброжелательном отношении к другим народам: «Чтобы спокойно смотреть на то, что творится здесь, в Краснодарском крае, нужно иметь большую терпимость…Я имею в виду, что мягкий южный климат, он привлекает все южные народы, они считают, что здесь спокойно, что можно жить, заниматься делом, торговать, сравнительно легко решаются проблемы с регистрацией и пропиской».
Характеристики армян тоже имеют много общего. Так, и русскими, и армянскими респондентами отмечаются такие качества, как, в первую очередь, трудолюбие, говорится о сплоченности семьи, уважительном отношении к старшим. Однако в армянской группе особо подчеркивается, что такая сплоченность существует лишь на уровне семьи: «за забором», на уровне же этноса, ситуация совсем другая. Одной из основных характеристик этноса, прозвучавших на армянской группе, была «детскость», со всеми вытекающими достоинствами и недостатками.
И русские, и армяне чрезвычайно недовольны положением своего народа. У русских респондентов недовольство это связано в основном с экономическим положением этноса, большинство членов которого не могут достигнуть сколько-нибудь удовлетворяющего их материального положения. Вина за это традиционно возлагается, с одной стороны, на политиков различного уровня (здесь четко прослеживается разделение на «мы» – народ и «они» – некая темная сила, распределяющая блага как материального, так и статусного плана), а с другой стороны – на приезжих, в основном беженцев из кавказских регионов: «Народ – нищий… На втором плане, под забором. Вот мы всегда говорим: меньшинства национальные, смотрите не обидьте, а русский народ кто-нибудь спросил? Вот приезжает беженец-кавказец оттуда, он через полгода строится, а приезжает русский, у него что-то ничего не получается. Вроде он не инвалид, с руками, с ногами… А потому, что оттуда он действительно приезжает нищим, и здесь он никому не нужен! Вот попробуйте обидьте с пропиской какого-нибудь нацмена и попробуйте русского. Русский – это вроде так, прошло и незаметно, а вот нацмена – это уже национальный вопрос, то есть в России для русского места нет». «Мы были поставлены в неравное положение еще в те советские времена. Развивали что? Развивали республики. Вот вспомните куда мы ездили за вещами, куда мы ездили за теми же продуктами, как развивалась в то время Армения, как развивалась Грузия, где в магазинах было все, все можно было купить… Структура цеховиков, ведь откуда нам все это везли? За это время накопили, можно сказать золотой запас, теперь, когда стало совсем невмоготу, они с этим золотым запасом, приезжают сюда, строят себе, живут прекрасно, покупают детям там машины, то, се, а наши дети оказались бедными, оказались нищими, это видно даже в школе, как одеваются дети наших меньшинств, наших беженцев, и как одеты наши дети, как они едят. Полностью монополизировали сферу торговли и обслуживания».144
Положение армян в регионе рассматривается русскими респондентами как гораздо лучшее, что, по их мнению, является не заслугой армян, а скорее следствием национальной политики тех самых «темных сил», обеспечивающих армянам, по сравнению с русскими, стартовые преимущества, в том числе и на региональном уровне: «Для них нет нерешаемого вопроса, любой нерешенный вопрос рассматривается как ущемление национальных прав». «Сейчас армян стало больше, чем русских, все позакупили, не только в городе, но и в станице, а наши люди живут тяжело». Респонденты-армяне также весьма недовольны положением своей этнической группы, правда, уже по другим причинам. Если русские респонденты считают, что принадлежность к национальному меньшинству открывает широкие возможности, то сами армяне резюмировали свое положение в следующей фразе: «Материально – нормально, а прав никаких».
Отношение к армянам характеризуется как: «Произвол со стороны местных властей и правоохранительных органов очень большой, можно поймать, отвезти в кутузку, поиздеваться, отобрать деньги. И самое главное – армяне, по сути своей, никуда не жалуются… Армянин всегда знает, что, по сути, он всегда не прав». Среди участников армянской группы очень сильно ощущается депривационный момент, а как следствие – фрустрация, растерянность, попытки найти точки соприкосновения в общем прошлом, коль скоро их нет в настоящем: «Мы оторваны от наших корней и беззащитны, нам некуда жаловаться. А ведь это – наша история, наша общая Родина, наши предки проливали кровь за нашу общую Родину, а где это есть? Где все это?». Отмечаются факты издевательства в школах над армянскими детьми, особенно в последнее время. В целом тема очень болезненная для респондентов группы. Респондентами отмечается в этом контексте то обстоятельство, что основная волна неприязни идет со стороны малообеспеченных людей, которые не видят, каким образом зарабатываются деньги, зато очень хорошо видят, как они тратятся. Так что проблема национальной неприязни во многом связана с общим низким уровнем социально-экономического развития страны. «Это стремление к материальному достатку у армян – оно выше, намного выше. И знаете чем это объясняется? Тем, что у армян большие семьи и им необходимо позаботиться обо всех. И если он не будет пахать изо всех сил, его семья будет просто голодать» (армяне). По мнению экспертов, процентов на 75–80 ситуация определена официальной позицией властей. «Пусть не раздувание каких-то конфликтов, но даже игнорирование проблем, бездействие уже приводит к таким делам. Это же выгодно, когда русские ненавидят армян, это значит, не надо решать никаких проблем, а можно просто сказать: все ваши деньги у армян».
Как демонстрирует исследовательский комплекс различных источников и опросов общественных мнений, в том числе распространенных обывательских фреймов, в структуре политической культуры Сочи важное место занимает развитое политическое общение. Население города открыто для контакта с представителями других культур – как национальных, так и политических. Эта специфика выражается в локальном самосознании и стимулируется мощным информационным комплексом, функционирующим в городе. Жители его в основном негативно реагируют на обращение «кубанцы», общепринятое в крае. Развитие в городе обслуживающего комплекса сделало сочинцев толерантными, стойкими в отстаивании своих гражданских прав и восприимчивыми к конструктивному диалогу с представителями всех сообществ и всех уровней ради достижения общего блага. Диалогичность же является важнейшим свойством гражданской культуры. Она есть не что иное, как способ воспроизведения в строении этой культуры противоречивого характера отображаемой действительности.
В диалогическом взаимодействии различных элементов культуры происходит обогащение самого способа отражения конкретных особенностей политической жизни и ее участников. Эти элементы носят взаимообусловленный характер и тем самым обнаруживают внутреннюю противоречивость политического процесса как его движущую силу. При этом сама гражданская культура функционирует как диалог различных субъектов и их политических позиций. Такое представление позволяет исследовать существенные особенности данной культуры как пространства взаимодействия людей. Общение является универсальной формой взаимодействия людей, благодаря которой осуществляется социальная связь между субъектами и достигается взаимопонимание. Это глубокий процесс, включающий в себя не только внешние контакты и обмен информацией, порождаемые необходимостью объединения усилий и достижения общих целей, но в первую очередь восприятие и понимание друг друга, сопричастность к внутреннему миру людей, сознание человеческой общности, сотворчество форм жизнедеятельности, единство. Человек здесь целостен и открыт в своих поступках и адресованности окружающим людям, стремится к сопринадлежности определенному сообществу. В. фон Гумбольдт подчеркивал, что люди должны объединяться не для того, чтобы утратить свое своеобразие, а для того, чтобы избавиться от изоляции, открывать пути от одного к другому, сравнивая свои внутренние достояния и видоизменяя интеллектуальные и моральные представления. «Поэтому непрерывное стремление постигнуть глубочайшее своеобразие другого, использовать его и, проникаясь величайшим уважением к нему как к своеобразию свободного существа, воздействовать на это своеобразие – причем уважение едва ли позволит применить какое-либо иное средство, нежели раскрытие самого себя и сравнение себя с ним как бы у него на глазах, - все это является высшим правилом искусства человеческого общения, искусства, которым, быть может, до сих пор больше всего пренебрегали»145.
Общение как особый коммуникативный процесс имеет высокую социальную значимость, поскольку осуществляет в ряду других задач информационное обеспечение всех видов политической практики. Информационная сторона общения выражается в том, что в нем происходит непрерывный процесс производства и перемещения политической информации, ее трансляции, приема и хранения. Распространяемая в виде знаний, ценностей, образцов и т.п. информация питает все общественные процессы, в том числе и в сфере политики. Информационный обмен протекает в ситуации существенной разности информационных потенциалов участвующих сторон и наличия объективной потребности в их взаимном обогащении и относительном выравнивании с целью организации коллективной деятельности по решению возникающих проблем. В то же время это только вспомогательный механизм политического взаимодействия, обеспечивающий согласование интересов и предпочтений участников. М. Каган так отмечал специфику общения: «Общение – это процесс выработки новой информации, общей для общающихся людей и рождающей их общность»146.
Политическое общение в Сочи специфично тем, что происходит в определенной коммуникативной форме. Оно функционирует на основе развитой информационной связи и направленно на передачу сообщений. Однако оно не сводится к информационному обмену. Само движение информационных потоков имеет здесь многостороннюю направленность, и все участники выступают в качестве полноправных субъектов. При этом создается новая информация, новое знание, политические приемы, нормы и т.д. Ведь общение не только ориентирует человека в окружающем его политическом мире на основе готовых стереотипов, но и обеспечивает его творческое освоение. В результате политические установки и поведение людей подвергаются корректировке и вырабатываются конкретные формы согласования политических интересов и действий. А это не просто трансляция информации, а такое взаимодействие, в котором стороны преследуют свои далеко не всегда совпадающие цели и постепенно обретают общий смысл и совместимость. Общение в городском эпицентре охватывает область взаимных влияний и связей, выражающих общность политической жизни и единство ее интеллектуально-психологических оснований. В нем происходит не только передача и декодирование политической информации, но и выработка новых значений, взаимное понимание и соорганизация.
Х. Ортега-и-Гассет писал: «Развивать свою мысль и высказывать свое мнение – одно и то же перед лицом другого «я», это означает подчинение другому «я», добровольное признание чужого закона и чужого приговора, вера в то, что высшей формой существования является диалог, во время которого обсуждаются разумные основания наших идей»147.
Налаживаемый гражданский диалог в политико-культурном сочинском поле позволяет характеризовать его как одну из наиболее зрелых форм общения. В нем устанавливается определенная мыслительная связь, реализуемая в вербальной форме. Это особая организация таких отношений, предполагающая относительную самостоятельность сторон и открытое сопоставление их смысловых позиций. Вполне естественна определенная асимметричность этих отношений, при которой некоторые из участников доминируют и оказывают наибольшее влияние на других, благодаря своему статусу, опыту, информированности, способностям и т.п. Но и в этом случае за партнерами сохраняется определенная возможность свободного выбора дальнейшего хода и практических последствий обсуждений. Диалог всегда отличается взаимной направленностью информационных потоков, постоянным чередованием коммуникативной активности. Он проходит с соблюдением определенных правил и норм. Рационально организуя различные потоки социальной информации, диалог способствует формированию общих установок и мотивирует поведение участников. «В диалоге происходит образование новых смыслов и достижение взаимного понимания. В нем важны не только познание, но и известная духовная близость и сопряженность партнеров»148. А для этого требуется гибкое мышление, способное к восприятию различных мнений и ориентации, оппозиционных устремлений.
По природе своей гражданский диалог в Сочи критичен, он осуществляет отбор жизнеспособных программ и представлений. Столкновение различных мнений обычно требует интенсификации процесса обсуждения, углубления в проблему, привлечения дополнительной информации. Использование нормативно-ролевых предписаний, взаимный контроль и координация индивидуальных усилий способствуют достижению общих целей. При этом происходит постоянное уточнение значений и способов взаимного понимания, ограничение зоны поисков и постепенное устранение разногласий. Диалог предполагает постоянную корректировку позиций, уточнение аргументации149. Отсюда и повышенное внимание сочинцев к деятельности властей, которые призваны обеспечивать объединение людей и совместное решение конкретных задач. Диалог является способом существования гражданской культуры. В нем особенно наглядно проявляются ценностные отношения между людьми. Политические позиции формируются и осознаются только при сопоставлении с другими позициями, раскрывая свое содержание и включенность в общую культурную систему. При этом имеет место отнюдь не слияние или растворение различных ценностей в монолитной системе. Разнообразные подходы сохраняют свое своеобразие и самостоятельность, но обязательно взаимодействуют. Только в отношениях с другими позициями может выкристаллизоваться и утвердиться любая политическая позиция. Пересечение различных позиций предполагает их единство как диалогическое согласие. При этом происходит взаимодействие, взаимоотражение, взаимоприятие политических позиций. Они предполагают существование друг друга. Все это способствует утверждению открытости, альтернативности и плюрализма всей культурной системы.
Диалогичность гражданской культуры становится важнейшим источником ее развития. Многие ее характеристики фиксируются в разнообразных формах политического общения. Можно сказать, что диалог выступает формой функционирования и развития данной культуры150. В нем формируются политические убеждения и установки, демократические ценности и идеалы. Вся гражданская культура выступает как система взаимодействий ее носителей. В процессе диалога реализуются политические представления и чувства, устойчивые реакции и поведенческие стандарты людей, выступающие предпосылкой их преобразующей деятельности. Сама культура в своих предметных и ориентационных проявлениях становится не только фактором, но и результатом широкого политического общения. Поэтому без анализа гражданского диалога не могут быть познаны особенности ее формирования и развития.
В заключение необходимо подчеркнуть, что сложившееся на сегодня отношение к политической культуре Юга России как консервативной и традиционалистской нуждается в существенной коррекции. Консерватизм на Юге носит обыденный характер и основан на естественном стремлении большинства людей к устойчивым условиям существования, к сохранению привычной среды, правил, норм, институтов. Как политическая идеология, консерватизм рационализирует охранительную позицию, более того, выполняет мобилизационные, даже организационные функции151. Южане-консерваторы опираются на устои в качестве заслона нигилизму и радикализму, которые порой бездумно или слепо отрицают существующий порядок вещей, если он не согласуется с их представлениями о том, какой должна быть действительность. Традиции в политической культуре Юга тоже имеют огромную социальную ценность. Они дают в обыденной жизни осознание устойчивости ценностей, привносят наглядный смысл в жизненные усилия и тем самым экономят силы и энергию, необходимые для самосохранения общества. «Необходимо понимание глубинной сущности традиций, того обстоятельства, что традиции – это средство обеспечения исторической преемственности и единства исторического процесса во всем его многообразии»152.
Особые условия, жизненная предприимчивость сформировали в отдельной южной области специфическую Сочинскую субкультуру, характерную наличием многих характеристик развитой гражданской культуры. В отдельном пространственно-социальном конгломерате такая культура выступает сферой корректировки, гуманизации объективных политических интересов различных субъектов, их реальных политических действий. При этом ценности и нормы культуры не имеют директивного характера и не могут жестко определять политическое поведение индивидов и групп. Речь идет об общем ориентировании граждан, выработке неких культурных стандартов их взаимоотношений. Это позволяет выявить социокультурные механизмы политического взаимодействия с тем, чтобы полнее использовать заложенные в них возможности для оптимизации общественной деятельности.
Региональная политическая культура всего Юга России была образована под воздействием многочисленных факторов, трансформировалась на трудном и сложном пути исторического развития. На каждом из этапов этого пути возникали разноразрешимые противоречия между региональными стремлениями и общероссийского вектора. Современные условия реформирования российской государственности не допускают воспроизводства перипетий феодальной раздробленности. В этой связи перспективность становления регионализма может опираться как на конструктивную, так и деструктивную альтернативы развития. Более прогрессивным, на наш взгляд, является путь достижения множественности в единении, в целостности, реализации принципов сообщественной демократии, развитие полноценного и толерантного гражданского диалога. Другой путь, тупиковый и проблематичный для каждого региона – в развитии национального превосходства, автаркии и разрушении системных общественных конвертаций. Так что цель эффективной региональной политики – обеспечить преобладание конструктивных начал, развивать взаимопонимание, ценностные ориентации к убеждению, этические нормы, компетентность и коллективное творчество. Геополитическая и этнополитическая культура Юга страны в её многоцветии и разнообразии, своеобразии его операциональных элементов способствует раскрытию творческих возможностей субъектов и укреплению их общности.
Главной проблемой формирования гражданской геоэтнополитической культуры в национальных республиках в границах ЮФО и СКФО является интеграция в нее национально-государственных культур, со всеми их особенностями социально-этических норм и правового сознания, базирующихся на этнических традициях и на сформировавшейся в советский период национально-государственной культуре. Серьезным препятствием интеграции является национализм с его главным проявлением – этнорегиональным сепаратизмом и религиозной ортодоксией. Особенности политической культуры Юга России заключаются в разнообразии его операциональных элементов, способствующих раскрытию творческих возможностей своих субъектов и укреплению их общности. В сочинском анклаве Краснодарского края в большей мере, чем в основной части Краснодарского края прослеживалась тенденция достижения множественности в единении, в реализации принципов сообщественной демократии, политической конкуренции, в развитии полноценного и толерантного гражданского диалога. В целом геоэтнополитическая культура т.н. «русскоязычного» юга России характеризуется позитивностью, патриотизмом, толерантностью, открытостью, здоровым консерватизмом, умеренной «рыночностью» отношений, умеренным этноцентризмом, восприятием российской геополитики как единственно возможной и правильной, но при уважении геополитических интересов других стран.
1 Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979. С. 295.
2 Международное регионоведение. СПб., 2009.
3 Dijkink G. National Identity and Geopolitical Visions: Maps of Pride and Pain. London, 1996.
4 Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей. М., 2004.
5 Гаджиев К.С. Геополитические горизонты России (контуры нового миропорядка). М., 2011. Его же. Большая игра на Кавказе: вчера, сегодня, завтра. М., 2012.
6 Замятин Д.Н. Россия и нигде: географические образы и становление российской цивилизационной идентичности // Диалог со временем. Вып. 24. М., 2008; Нурышев Г.Н. Геополитика и национальная безопасность России. Череповец: Изд-во ИНЖЭКОН, 2007; Нурышев Г.Н. Современная Россия в глобальном мире: геополитический анализ. Саарбрюкен, 2012; Нурышев Г.Н. Россия в современной геополитике. Вологда, 2012; Коровин В. Накануне империи. Прикладная геополитика и сетевые войны. М.: Евразийское движение, 2008.
7 Ильин М.В. Проблема формирования «острова Россия» и контуры его внутренней геополитики // Вестник МГУ. Серия 12. Политические науки. 1995. № 1.
8 Кара-Мурза А.А. Кризис идентичности в современной России: возможности преодоления // Реформаторские идеи в социальном развитии России. М., 1998.
9 Цымбурский В.Л. Остров Россия: геополитические и хронополитические работы 1993-2006 гг. М., 2007.
10 Дринова Е.М. Конфессиональная геополитика: политические процессы в религии. Волгоград, 2010.
11 Семенов В.А. Этногеополитические аспекты безопасности России. Тема диссертации и автореферата по ВАК. Диссертация …доктора политических наук. М., 2000; Чернов П.В. Россия: этногеополитические основы государственности: Генезис и основные закономерности. Диссертация …доктора политических наук. М., 2000.
12 Старостин А.М. Философские инновации в когнитивном и пракселогическом контексте. М.: УРСС, 2012.С.181-182.
13 Состояние научной экспертизы по проблемам этнической истории, культуры, меэжэтнинческих и конфессиональных отношений в Северо-Кавказском Федеральном округе. Экспертный доклад. Под ред.. В.А.Тишкова. Москва-Пятигорск-Ставрополь. 2013.С.25.
14 Алмонд Г., Пауэлл Дж. Б. Сравнительная политология сегодня: мировой обзор. М.: Аспект-пресс, 2002; Тилли Ч. Демократия. М.:АНО «Институт общественного проектирования», 2007; Даль Р. О демократии. М.: Аспект-пресс. 2000; Эндрейн Ч. Сравнительный анализ политических систем: М, 2000; Лейпхарт А. Демократия в многосоставных сообществах: сравнительное исследование. М., 1997.
15 Голосов Г.В. Сравнительная политология. Новосибирск, 1995; Ильин М.В. Основные методологические проблемы сравнительной политологии // Полис. 2001. № 6; Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991; Цыганков А.П. Современные политические режимы: структура, типология, динамика. М., 2005; Российская историческая политология. Сост. С.А.Кислицын. Ростов н/Д 1998.
16 Шмиттер Ф. Процесс демократического транзита и консолидации демократии // Полис. 1999. № 3; Хантингтон С. Третья волна. Демократизация в конце ХХ века. М., 2003; Пшеворский А. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 1999; Меркель В., Круассан А. Формальные и неформальные институты в дефектных демократиях. Полис. 2002. №1; Штомпка, П. Культурная травма в посткоммунистическом обществе // Социологические исследования. 2001. № 2; С. 6-16; Мельвиль А.Ю. Демократические транзиты (теоретико-методологические и прикладные аспекты). М., 1999. Никитченко А.Н. Транснационализация демократии (Третья волна демократизации в свете теорий международных отношений) // Полис. 1996. № 5; Сморгунов Л.В. Сравнительная политология: теория и методология измерения демократии. СПб. 1999. С.165; Третьяков В.Т. Императивы Путина. Управляемая демократия и неуправляемый авторитаризм. 5.11.2003.
17 Гаман-Голутвина. О.В. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. М.: Росспэн, 2006, Кислицын С.А. Контрэлиты. оппозиции и фронды в политическй истории России. М.2012.Он. Научная элита в ситеме политической власти. М.,2012.
18 Кефали И.Ф. Философия геополитики. СПб., 2007. С.8.
19 См.: Герман Р. Российская геополитика на Северном Кавказе: политизация неполитического // Россия и мусльманский мир. 2010. №4.
20 Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли: международный альманах. Свод № 3. М.: Танаис-ДиДик, 1994. С. 517.
21 Искаков Б.И. Вопросы совершенствования учебных программ по статистике в экономических вузах России // Совершенствование преподавания общеэкономических и гуманитарных дисциплин в вузах УМО. Фин. акад. при Правительстве РФ, 27–28 марта 1997 г. М., 1997. С. 13–17.
22 Панарин А.С. Глобальное политическое прогнозирование. М.: Алгоритм, 2000. С. 100.
23 Бенсон А. Фактор сионизма / пер. с англ. и предисл. В.А. Карто. М.: Русский вестник, 2001. С. 102.
24 Киссинджер Г. Дипломатия / пер. с англ. В. В. Львова. М.: Ладомир, 1997. С. 155.
25 Колосов В.А. Политическая география: проблемы и методы / под. ред. С.Б. Лаврова. Л.: Наука, 1988. С. 27.
26 Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. М., 1999. С. 35.
27 Троицкий Е.С. Русская этнополитология. ( в 2х томах) М.Граница. 2001.
28 Асаул А.Н., Джаман М.А., Шуканов П.В. Этногеографические факторы глобализации и регионализации мира. СПб., 2010. С. 201.
29 Социокультурная методология анализа российского общества. Заседание № 4. История как феномен культуры // Рубежи. 1996. № 9.
30 Лурье С.В. Культурная антропология в России и на Западе: концептуальные различия // Общественные науки и современность. 1997. № 2.
31 Гуревич А.Я. Теория формаций и реальность истории // Вопросы философии. 1990. № 11.; Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопросы истории. 1991. № 2, 3.; Барг М.А. Цивилизационный подход в истории // Коммунист. 1991. № 3.
32 Крапивенский С.Э. Социокультурная детерминанта исторического процесса // Общественные науки и современность. 1997. № 4.
33 Ахиезер А.С. Россия; критика исторического опыта (Социокультурная динамика России). Т. I. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997.
34 Социокультурная методология развития российского общества. Заседание №1. Специфика социокультурных исследований // Рубежи. 1996. № 5.
35 Ракитов А.И. Новый подход к взаимосвязи истории, информации и культуры: пример России. 1994. № 4.
36 Бороноев А.О., Павленко В.И. Этническая психология. СПб., 1994.
37 Каган М. Философия культуры. М., 1995. С. 278; Дорогенский А.В. Социодинамика техногенной цивилизации. Мн., 1996. С. 24–25; Ахиезер А.С. От культурологического к социокультурному анализу инноваций в обществе // Вестник МУ. Серия 12. Политические науки. М., 1996. С. 22.
38 Лубский А.В. Русский культурный архетип // Культурология. 1998. С. 388.
39 Политическая культура / отв. ред. Ю.С. Пивоваров. М., 1996. С. 43.
40 Сморгунов Л.В. Сравнительная политология: история, методология и тематика // Политический процесс в России в сравнительном измерении. СПб., 1997.
41 Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993; Пушкарев Л.Н. Что такое менталитет? Историографические заметки // Отечественная история. 1995. № 3.
42 Емельянов Ю.М., Скворцов Н.Г. Культурантропология как традиционная наука и ее нетрадиционные возможности // Вестник ЛГУ. Серия 6. Л., 1991. Вып. 3.
43 Пушкарев Л.Н. Что такое менталитет. Историографические заметки // Вопросы философии. 1994. № 1.
44 Общество и культура: философское осмысление культуры. Ч. 1. М., 1988.
45 Соколов К.Б. Социальная эффективность художественной культуры: Процессы распространения и освоения художественных ценностей. М., 1990; Ценности культуры и современная эпоха. М., 1990; Культура и ценности. Тверь, 1992; Кризисный социум. Наше общество в трех измерениях. М., 1994; Культурология. XX век: Антология. Аксиология, или Философское исследование природы ценностей. М., 1996.
46 Мостовая И.В., Скорпик А.П. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Полис. 1995. № 4. С. 72.
47 Маркаряк Э.С. О концепции локальных цивилизаций. Ер., 1962; Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991; Тойнби А. Постижение истории. М., 1991; История европейской цивилизации в русской науке: Античное наследие. М., 1991; Новикова Л.И. Цивилизация как идея и как объяснительный принцип исторического процесса // Цивилизации. Вып. 1. М., 1992; Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993; Ерасов Б.С. О статусе культурно-цивилизационных исследований // Цивилизации и культуры. Вып. 1. М., 1994.
48 Лубский А.В. Русский культурный архетип // Культурология. 1998. С. 388.
49 Мостовая И.В., Скорпик А.П. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Полис. 1995. № 4. С. 56.
50 Жданов Ю.А., Давидович Б.Е. Сущность культуры. Ростов н/Д, 1979.
51 Глаголев В.С. Геополитические аспекты партнерства цивилизаций в контексте современных коммуникаций // Диалог культур и партнерство цивилизаций: 8-е международные Лихачевские научные чтения, 22–23 мая 2008 г. СПб.: Гуманитарный университет профсоюзов. 2008. С. 254–256.
52 Жильцов С.С., Зонн И.С., Ушков А.М. Геополитика каспийского региона. М. 2003. С.43.
53 Чернов П.В. Россия. Этногеополитические основы государственности. М., 1999. С. 152.
54 Дугин А.Г. Основы геополитики. М., 1997. С. 179–180.
55 Развитие феодальных отношений у народов Северного Кавказа: материалы региональной научной конференции. Махачкала, 1998; Сельская община Дагестана и Северного Кавказа: материалы региональной научной конференции. Махачкала. 2003.
56 Пронштейн А.П. Некоторые проблемы возникновения и развития феодальных отношений на Северном Кавказе в новейшей советской историографии // Развитие феодальных отношений у народов Северного Кавказа. Махачкала, 1988. С. 28.
57 Черноус В.В. К вопросу о горской цивилизации // Россия в XIX – начале XX в. Ростов н/Д, 1992.
58 Кцоева Т.У. Кавказский суперэтнос // Эхо Кавказа. 1994. № 2; Абдулатипов Р.Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность // Научная мысль Кавказа. 1995. № 1.
59 Абдулатипов Р.Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность // Научная мысль Кавказа. 1995. № 1. С. 55.
60 См.: Кавказ: проблемы культурно-цивилизационного развития: доклады всероссийской научной конференции. Ростов н/Д, 2000; Бакаев A.M. Адыгская цивилизация // Вестник КБГУ. Вып. 2. Нальчик, 1996, Вып. 3. Нальчик, 1997; Аникеев А.А., Крикунов В.П., Невская В.Н. Северо-Кавказская цивилизация: проблемы типологии // Актуальные проблемы историографии и методологии истории. Ставрополь, 1997; Материалы дискуссии в журн. «Научная мысль Кавказа». 2000. № 2; 2002. № 1; и др.
61 Куртов А.А. Южный Кавказ: колебания геополитического маятника и риски стабильности // Южный Кавказ: перспективы безопасности и сотрудничество в регионе: матералы конференции. 24 сентября 2012 г. М., 2012 .С. 18.
62 Тхагапсоев Х.Г. Кавказский этнокультурный мир как тип локальной цивилизации // Политкультурное пространство Россиской Федерации: в 7 кн. Культура Южной Росии. Кн. 2. СПб.: Петрополис, 2012. С. 70–71.
63 Давидович В.К. Существует ли кавказская цивилизация // Научная мысль Кавказа. 2000. № 2. С. 28.
64 Дамениа О.Н. Кавказская культурная общность: миф или реальность // Научная мысль Кавказа. 2002. № 2. С. 16.
65 Дамениа О.Н. Абхазия на рубеже эпох (опыт понятийного анализа). СПб., 2011. С. 282.
66 Шадже А.Ю. Феномен кавказской идентичности // Научная мысль Кавказа. 2000. № 2. С. 39.
67 Жданов Ю.А. Солнечное сплетение Евразии. Ростов н/Д, 1999. С. 23.
68 Матвеев Г.А. Ю.А. Жданов о взаимодействии русской культуры и культур народов Кавказа // Международные ждановские чтения. Ю.А. Жданов: Вклад в разработку методологических проблем научного творчества и развитие инновационной деятельности в Южно-Российском регионе. 8 сентября 2010 г. Ростов н/Д, 2010.
69 Кислицын С.А. Юрий Жданов – рядом со Сталиным, Шолоховым, Ильенковым…М. URSS.2012.
