- •Петрова светлана владиславовна цивилизационные и геополитические детерминанты функционирования режимов власти и структур оппозиции на постсоветском пространстве северного и южного кавказа
- •Диссертация на соискание ученой степени доктора политических наук
- •Глава 1. Теоретико-методологические основы исследования цивилизационно-культурной детерминации политического процесса . . . . . . . . . . . . . . . 34
- •Глава 2. Развитие геоэтнополитической культуры власти и оппозиции в условиях многонационального Юга России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .109
- •Глава 4. Геоэтнполитический дискурс элит и субэлит Армении и Азербайджана . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 319
- •Введение
- •Глава 1. Теоретико-методологические основы исследования цивилизационно-культурной детерминации политического процесса
- •1.1. Культурно-цивилизационная детерминация геополитических
- •Процессов: проблемы исследования
- •1.2. Взаимодействие российского государства и народов Кавказа в процессе культурно-исторического развития
- •Глава 2. Развитие геоэтнополитической культуры власти и оппозиции в условиях многонационального Юга России
- •2.1. Специфика современной геоэтнополитической культуры
- •Политического процесса на Северном Кавказе
- •2.2. Традиционализм и модернизм в гражданской культуре южно-российских регионов
- •70 Лысенко а.В. Культурные ландшафты Северного Кавказа: структура, особенности формирования и тенденции развития: автореф. … д-ра геогр. Наук. Ставрополь, 2009.
- •81 Архестова, м.З. Информационно-коммуникативная концепция локальной цивилизации: автореф. Дис. … филос. Наук. Нальчик, 2011.
Глава 2. Развитие геоэтнополитической культуры власти и оппозиции в условиях многонационального Юга России
2.1. Специфика современной геоэтнополитической культуры
Политического процесса на Северном Кавказе
Главной проблемой формирования гражданской культуры в национальных республиках в границах ЮФО и СКФО является интеграция в нее национально-государственных культур, со всеми их особенностями социально-этических норм и правового сознания, базирующихся на этнических традициях и на сформировавшейся в советский период национально-государственной культуре. Серьезным препятствием интеграции является национализм с его главным проявлением – этнорегиональным сепаратизмом и религиозная ортодоксия. Развитие национальной автаркии и разрушение системных общественных конвертаций – тупиковый и проблематичный путь развития гражданской культуры для каждого региона. В республиках формируются условия для налаживания демократической жизни в диалоговом режиме и ее глубокой интеграции в политическое пространство России, которые нуждаются в более масштабном стимулировании.83
Российские социологи, проводившие свои исследования в 1990-х гг., соответственно разделили население всех регионов (включая национальные республики) России на три основных макрогруппы: 1) жители обеих столиц и крупных межрегиональных центров, для которых характерны сформированность групповых интересов, активное участие в политике, наличие развитой партийной системы – что предопределяет публичный и цивилизованный характер политического процесса; 2) жители областных и республиканских центров, близких к ним крупных райцентров со свойственной им ориентацией на фигуру местного начальника и опеку с его стороны; групповые интересы и механизмы их выражения при этом четко не сформированы, а участие в политике сводится к поддержке ими не партийных политиков, а известных местному населению деятелей; 3) жители малых городов и населенных пунктов в сельской местности, у которых вообще отсутствует сформировавшаяся модель политического сознания и поведения, а местные дела и интересы практически вытеснили интерес к политическим процессам общегосударственного масштаба; сами люди при этом политически пассивны, и ожидают указаний либо поощрений со стороны непосредственного начальства и вышестоящих властей.
В политологической литературе выделяются черты политической культуры России: 1) государственничество (подданичество); 2) патернализм; 3) патриархальность; 4)правовой нигилизм; 5) бунтарство. Главные проблемы современной российской политической культуры связаны с тем, что она является фрагментарной, в ней преобладают нормы и ценности всех трех типов политической культуры в смешении с некоторыми элементами современной гражданской культуры. Деятельность любых здоровых сил, способных консолидировать общество, затруднена в связи с разделенностью политической культуры ее на несколько непримиримых политических субкультур (консервативно-коммунистическую, радикально-реформаторскую, национал-сепаратистскую в ее различных версиях). Однако по мере длительного устойчивого функционирования и развития политической системы, произойдет и консолидация общества и формирование гражданской культуры как стержня политической культуры всего российского народа.
Для части регионов России характерны и другие политические субкультуры и, прежде всего, этнонациональные субкультуры; национальное самосознание коренных малочисленных народов. Здесь происходит процесс актуализации региональных и национальных политических культур, которые как воплощение политического опыта регионов играют определяющую роль в формировании региональной политической идентичности и функционировании механизмов региональной и национальной мобилизации. Например, для Ростовской области и Краснодарского края характерна специфическая казачья политическая субкультура, базирующаяся на признании современного казачества неким особым «народом», казачьих коллаборационистов типа Краснова и прочих изменников Родины – борцами со сталинизмом. Причем казачье общественно-политическое движение позиционирует себя не как элемент формирующегося гражданского общества, а в качестве странной национально-сословно-государственной структуры, уникального этносоциального феномена84.
Когда происходит этническая мобилизация, этническая обусловленность политического сознания выступает как самостоятельный рациональный и/или эмоциональный выбор индивидов, опирающихся на примордиальные признаки этноса, с другой стороны, она определяется степенью целенаправленным воздействием интеллектуальной и политической элиты, не исключая манипуляции этническим сознанием, формирования феномена временно «навязанной этничности» или ослабления этнической идентичности85. Этническая мобилизация, по мнению М.Н. Губогло, выступает в этнокультурной (лингвистической, исторической, традиционной, религиозной) и этнополитических формах одновременно, что приводит к процессу превращения этноса в определенную политическую силу со своими политическими требованиями, программой, лидерами, организациями.
Национально-этническое самосознание выступает в формах идеологических учений и теорий, а также в некоторых массовых фольклорных понятиях и поведенческих стереотипах. Но в отличие от стихийного чувства этнической общности, политическое национально-этническое самосознание вызревает в среде интеллигенции и национальных элит, которые часто берут на себя смелость домысливать за народ его мечты и чаяния. На следующем этапе интеллектуальная и политическая национальная элита распространяет эти идеи, внедряет их в массовое сознание и осуществляет этническую мобилизацию в избранном направлении. В результате основные постулаты национально-этнического самосознания приобретают более примитивные, сведенные к простым мифам формы и в этом виде они определяют модифицированный характер массового самосознания нации в целом. Оно содержит в себе не всегда научные суждения об историческом развитии и психологических особенностях своего этноса комплекса национальной жертвенности или победоносности, хозяйственно-экономической жизни, духовном облике, о будущем национальной государственности и территориальности, о национальной судьбе, и о других народах и страна, находившихся в постоянном контакте или воевавшими с ними, подавлявших их и проч. Культура, традиция, язык, образ жизни и религиозность образуют своего рода ментальную «матрицу» этнического сознания, являющегося частью этнополитической культуры86. На определенном этапе развития к ним добавляются факторы общности исторических судеб. В процессе становления форм этнического сознания вырабатываются и способы их культурного самовыражения. Они составляют определенный инструментарий, без которого невозможно нормальное развитие национальной культуры87.
Давно замечено, что национально-этническое сознание может при недооценке его основных инструментов и признаков аннулировать реформы, минимизировать значение федеративной государственности, единого языка межнационального общения и т.д. Политическая значимость этнических чувств, – писал Э. Геллнер, – важный феномен в истории XIX–XX вв., а недооценка роли национализма была общей ошибкой, как либеральной мысли, так и марксизма. Рефлексия исторической укорененности и традиций обостряет национально-этническое самосознание, и каждое новое поколение начинает свою историю с переосмысления прошлого своего народа88.
Сравнивая признаки потестарно-политической культуры российских народов с разработанными в разное время Г. Алмондом, У. Розенбаумом, Д. Элейзаром, У. Блюмом типами политической культуры, можно сделать вывод о наличии в России «фрагментированного» типа политической культуры. В ее основе лежит заметная социальная, социокультурная, конфессиональная, национально-этническая и иные фрагментации общества. В то же время, очевидно, что российская политическая культура, несмотря на фрагментированность, отличается высокой степенью политической стабильности.
Исследователи считают, что развитие этнической принадлежности и культуры межнационального общения реально взаимосвязаны. И более того, возникло предположение, что этническая принадлежность будет стимулировать развитие общегражданской культуры межнационального общения. По мере развития гражданского общества, основой легитимации власти и политической стабильности как в республиках, так и на уровне федерации в целом могут быть не этноприоритетные, а консолидирующие ценности. Это реально поможет формировать гражданское сознание, гражданскую лояльность и идеологию нации как согражданства, что может стать базой общероссийской гражданской идентичности и легитимности не только власти, но и всей политической системы многонационального российского общества. Понятие этнополитической культуры, тесно связанно с категориями «межнационального общения» «отношения» и «культуры». Исходным и объединяющим выступает общение, традиционно понимаемое как «взаимные сношения, деловая или дружеская связь». Это словарное определение представлено в широком значении. В более узком смысле оно выступает как «сложный, многоплановый процесс установления и развития контактов между людьми, порождаемый потребностями в совместной деятельности и включающий в себя обмен информацией, выработку единой стратегии взаимодействия, восприятия и понимание другого человека»89.
В результате определенного поведения, в данном случае направленного на самосознание и самопознание, происходит накопление личного опыта в различных сферах жизнедеятельности и процессе общения людей.
Нормативно-регулятивная функция общения исходит из того, что любое общество или отдельная социальная ячейка и группа должны упорядочивать общения в своей среде, ослаблять тенденции, ведущие к непониманию, устранять влияния стихийных настроений. Оно должно также согласовывать действия отдельных личностей и групп, приводить их в соответствие с общими интересами данной ячейки или общества.
Политология определяет соответственно политологический подход к общению. Исходя из теории политики, можно утверждать, что субъектом этнополитической культуры, как и классической политической культуры, могут быть индивид с его установками, ценностями, приоритетами, любая этносоциальная группа. Ее объектом выступают политическая система и отдельные ее компоненты: режим, институты, партии, организации. Структура геоэтнополитической культуры также представляет собой сложное образование, которое совмещает историю развития национальной политической системы и ее подсистем с индивидуальным политическим опытом, она отражает механизм формирования целенаправленного политического действия, регуляции политических отношений.
Этнополитическая культура отражает соответственно национальное и этнополитическое сознание, включает в себя образцы поведения, социальный опыт и знание, является системой ценностей, которые доминируют в обществе. Этнополитическое сознание, как один из центральных элементов политической культуры, представляет собой субъективный образ политического бытия. Устойчивые стереотипы этнополитического сознания во всех его формах и проявлениях в совокупности представляют собой когнитивный элемент политической культуры. Источниками стереотипов этнического сознания могут выступать как теоретические, так и обыденные представления. Трансформация элементов этнополитической культуры ведет за собой трансформацию политического сознания индивида, так как на уровне политического сознания знания переходят в ценности, а затем в цели и модели поведения людей в сфере политических отношений.
Этнополитическая культура, являясь динамичным образованием, может быть подвержена трансформации, в результате которой происходит смена основных ценностей. В современной России в процессе становления гражданского общества идет поиск путей и способов ее выхода на устойчивую траекторию общественного развития; в российском политическом пространстве возникают определенные противоречия, этнополитические конфликты, как на государственном, так и на этническом, национальном, групповом уровнях. На этом фоне проявляются элементы также фрагментарной этнополитической культуры, развитие различных политических субкультур. Трансформация этнополитической культуры также является закономерностью, но в настоящее время совершенно не изученной. Ясно только одно - трансформация этнополитической культуры оказывает сильное влияние на политическое сознание молодежи как наиболее восприимчивой к изменениям.
Этнополитическая культура содержит в себе модели этнополитического поведения, В связи с этим на передний план выдвигается целый ряд вполне актуальных задач, одна из – это осмысление проблемы совмещения традиционных элементов с элементами инновационного процесса формирования этнополитической культуры. В этих условиях возрастает роль этнополитической идентификации всех субъектов общества, и в первую очередь особой социальной группы – студенческой молодежи. Этнополитическая идентификация означает процесс усвоения индивидом требований российской или сугубо этнической идентичности, идеалов, знаний, чувств, опыта.
Исторически непрерывный процесс обмена разных народов своими культурными достижениями: ценностями, правовыми формами взаимодействия, социальными нормами поведения, традиционно-нравственными и эстетическими требованиями регулирования жизнедеятельности людей, детерминирует сущность общения с позиций межнационального взаимодействия. С учетом вышеназванных подходов межнациональное общение можно определить как целенаправленное взаимообогащение субъектов национальной общности результатами творчества и социальной деятельности на основе осознания сопричастности к историческому сосуществованию с целью обеспечения культурной преемственности.
Культура межнационального общения тесно связана с межкультурной коммуникацией, теория которой появилась в научной литературе в начале 1920-х гг. в связи с необходимостью изучения процессов межличностного общения, взаимного понимания человека человеком, эффективности жизнедеятельности, достижения успеха, а также в связи с развитием средств массовой информации, их воздействием на сознание индивида и массовое сознание, необходимостью изучения механизмов манипулирования личностью, массами, управления обществом, его культурой.
Межкультурная коммуникация подразумевает межнациональное общение представителей разных культур, а также культурные контакты. В процессе межнационального общения представителей различных культур происходит обогащение национального самосознания. Из более развитых обществ в менее развитые проникают элементы культуры, которые могут содействовать сокращению исторического пути народов, в процессе культурных контактов. Однако не всегда культурные контакты бывают положительными.
Совокупность этих направлений развития создает основу для осознания решающей роли владения компетенцией межнационального общения в условиях жизни во взаимозависимом мире, когда человек должен демонстрировать «терпимость к культурным различиям и взаимоуважение культур как признак цивилизованного общения на кросснациональном уровне»90.
В последнее время интерес к культурным различиям между нациями увеличивается очень быстрыми темпами. И не случайно, что исследование различий в культурных традициях, проведенное голландским ученым Геердом Хофстеде вместе с компанией IBM, выявляет культурные различия, являющиеся результатами по-разному запрограммированных умов91. Фундаментальный труд Хофстеде «Программное обеспечение ума» помогает по-новому взглянуть на интересную картину мира, которому не хватает знания о самом себе, мира, не подозревающего о серьезных различиях между группами, населяющими его, и не сознающего скрытых «программ», которые управляют поведением культур в эпоху глобального процесса контактирования и сближения культур. Поскольку мы живем в эпоху глобализации процессов, можно ожидать наступления эры интегрированной культуры. Но чтобы в нашем сложном мире оставаться самим собой, культурные различия нужно воспринимать как данное и пытаться освоиться в «чужой» культуре, не теряя своей собственной. Общая практика, а не общие ценности – вот что решает практические проблемы, различия в ценностях нужно понимать, а различия в практике нужно снимать. Именно эти два шага – понимание и разрешение проблем – являются залогом выживания человечества в эпоху всеобщей глобализации92. Вот в этом и заключается ведущая роль межкультурной коммуникации и межнационального общения.
Культура межнационального общения определяется в научной литературе по-разному, ее анализ показал, что в основном, сложилась философская концепция культуры межнационального общения (В.С. Библер, Л.М. Джунусов, М.С. Джунусов, М.С. Каган). Ее ведущими идеями являются межнациональное общение, как целого народа, так и отдельной личности, которое складывается на основе взаимосвязи исторических ценностей национальной культуры и тенденций развития мировой культуры. Межнациональное общение народов определяется историей развития их культур и способностью включиться в мировой исторический процесс.
Общественное и национальное сознание является базой формирования культуры межнационального общения людей и личностей старших и младших поколений одновременно. Основы культуры межнационального общения личности закладываются в процессе социализации индивида.
В науке имеются определения культуры межнационального общения, данные через понятие толерантности, которая, несомненно, имеет прямое отношение к исследуемой нами проблеме этнополитической культуры. Само понимание толерантности неоднозначно, так как оно может быть истолковано как способность и возможность без протеста воспринимать личность или вещь, а так же уважение свободы другого, его образа мысли, поведения, религиозных взглядов. Под межнациональным общением следует понимать право разных народов на геополитическое месторазвитие, развитие своего языка, культурных ценностей, традиций в процессе различного рода контактов, причем главным инструментом регулирования отношений между народами является толерантность. То есть толерантность выступает как правовой гарант отношений между народами на разных уровнях и видах общения93. Толерантность можно рассматривать как чувство терпимости и уважительного отношения к мнениям других людей, не совпадающим с собственными. Толерантность допускает право каждого на свободное выражение своих взглядов и реальное равноправие людей в практической жизни, которое проявляется в том, что человек, не отказывается от своих убеждений, одновременно относится благожелательно к мнениям других людей.
Исходя из данных ранее определений межнационального общения, культуры и толерантности можно вывести определение геоэтнополитической культуры как систему взглядов и позиций по актуальным вопросам межгосударственных и межнациональных отношений, определенных стереотипов поведения субъекта межнациональных отношений и общения (индивида, социальной группы, этноса), овладевшего позитивными, плодотворными способами и методами взаимодействия в многонациональной среде, выступающего источником обмена информацией в культурном пространстве с целью постижения глобализационных процессов в мире, понимания и принятия иных культурных ценностей.
Геоэтнополитическая культура характеризует собой такой уровень прежде всего духовного контакта людей разных национальностей, высота которого выражает степень развития в данное время взаимодействия народов и государств как высшей стадии прогресса в сфере межнациональных отношений. Геоэтнополитическая культура, включающая культуру межнационального общения, неразрывно связана с утверждением в поведении людей отношений равенства и справедливости. Она представляет собой систему взглядов и норм поведения, соответствующих отношениям между нациями, народностями, предполагает высокий уровень развития интернационалистского сознания и поведения.
Геоэтнополитическая культура включает в себя помимо таких элементов, как познавательный, эмоционально-нравственный и поведенческий компоненты, еще и целевую установку на достижение определенного состояния межнациональных отношений и формирования интегральной национально-государственной и геополитической идентичности. Познавательный компонент – это информационная база, то есть все то, что составляет содержание истории отношений и общения всего человечества (макро-социума); отдельно взятых народов, национальностей, семей (микро-социума). В этот же компонент входит осознание значимости социальной среды для развития культуры общения, дальнейшего ее совершенствования. Эмоционально-нравственный компонент – это эмоционально-чувственная сторона культуры межнационального общения, связанная с потребностями личности, отражающая ценности, идеалы, установки на общение, стремление личности к пониманию, развитию, реализации посредством участия в живом общении с представителями как своей, так и других национальностей. Поведенческий компонент – это психологическая готовность личности к реализации своих функций участника процесса межнационального общения, выражающаяся в конкретных действиях, поступках, поведении. Но все это может «повиснуть в воздухе», если не будет обеспечено государственной поддержкой в ходе реализации концепции государственной национальной политики, и геополитики, включающей в себя фиксированные механизмы реализации национальной политики, национально-культурного самоопределения народов, геополитические аспекты решения сепаратистских, миграционных и др. проблем.
Обстоятельства и их осмысление личностью предполагает знание особенностей общения представителей разных национальностей, тенденций развития общества, тех процессов, которые происходят в стране, регионе, макросреде – в окружающем мире. Одновременно формируется критическое отношение к своему времени, различного рода событиям. Вот почему текущая история отношений различных народов и стран всегда выступает предметом тщательного изучения и анализа, оценки ее с позиций истории отношений народов и цивилизаций вообще.
Субъективные факторы, понимаемые как внутренние движущие силы развития психики. Они включают в себя критическое отношение к жизни, объективное, пытливое отношение к информации, с целью отделить в ней истинное и ложное; восприимчивость к опыту старших, то есть то, что принято называть воспитанием на обычаях, традициях, общением поколений, стереотипах поведения и понимания места своей страны окружающем мире.
Вторая группа факторов формирования этнополитической культуры – это объективные факторы. Они выступают в качестве внешних предпосылок, которые создаются социальным окружением – это общесоциальные внешние факторы: уровень социально-экономической, внутриполитической, внешнеполитической стабильности в обществе, уровень развития межнациональных отношений в стране, а так же господствующий образ жизни, который определяется политическим режимом в стране и уровнем развития общества.
Геоэтнополитическая культура, как разновидность политической культура, является сложносоставной и фрагментарной, т.к. она и включает целый спектр политических ценностей и взглядов с различающимися ценностными ориентациями; различиями между субкультурами столичного и провинциального электората и заметными отличиями в политических приоритетах и ориентациях населения субъектов Российской Федерации. Для политико-культурных ориентаций и стереотипов россиян русских регионов Южного федерального округа характерен менталитет державности. Здесь отмечается роль традиций взаимоустройства, взаимопомощи и сопереживания, на основе которых воспроизводятся устойчивые коллективистские ориентации. Развиты элементы политической культуры активистского типа с ее рациональным началом и отказом от поддержки националистических партий и движений. Значительно влияние подданической политической культуры, для которой свойственен поиск лидера, обладающего качествами «отца российской нации» и которую во многом эксплуатировали информационные технологии, формирующие в общественном мнении имидж политического лидерства.
Но для части регионов России характерны и другие политические субкультуры и, прежде всего, этнонациональные субкультуры; национальное самосознание коренных малочисленных народов. Здесь происходит процесс актуализации региональных и национальных политических культур, которые как воплощение политического опыта регионов играют определяющую роль в формировании региональной политической идентичности и функционировании механизмов региональной и национальной мобилизации.
Этническая обусловленность политического сознания в России раскрывается через понятие политического сознания и его соотношение с понятиями «менталитет» и «национальное самосознание». Когда происходит этническая мобилизация, она выступает как самостоятельный рациональный и/или эмоциональный выбор индивидов, опирающихся на примордиальные признаки этноса, с другой стороны, она определяется степенью целенаправленным воздействием интеллектуальной и политической элиты, не исключая манипуляции этническим сознанием, формирования феномена временно «навязанной этничности» или ослабления этнической идентичности94. Этническая мобилизация, по мнению М.Н. Губогло, выступает в этнокультурной (лингвистической исторической, традиционной, религиозной) и этнополитических формах одновременно, что приводит к процессу превращения этноса в определенную политическую силу со своими политическими требованиями, программой, лидерами, организациями.
Национально-этническое самосознание выступает в формах идеологических учений и теорий, а также в некоторых массовых фольклорных понятиях и поведенческих стереотипах. Но в отличие от стихийного чувства этнической общности, политическое национально-этническое самосознание вызревает в среде интеллигенции и национальных элит, которые часто берут на себя смелость домысливать за народ его мечты и чаяния. На следующем этапе интеллектуальная и политическая национальная элита распространяет эти идеи, внедряет их в массовое сознание и осуществляет этническую мобилизацию в избранном направлении. В результате основные постулаты национально-этнического самосознания приобретают более примитивные, сведенные к простым мифам формы и в этом виде они определяют модифицированный характер массового самосознания нации в целом. Центральными категориями, на которых строится система этнополитической культуры, являются в первую очередь понятия: Бог, Власть и Народ. Представления об этих началах формировались в недрах коллективного бессознательного, а затем проявлялись в разнообразных формах политического развития. Культура, традиция, язык, образ жизни и религиозность образуют своего рода ментальную «матрицу» этнического сознания, являющегося частью этнополитической культуры95. На определенном этапе развития к ним добавляются факторы общности исторических судеб. Этническое сознание порождает феномен, одним из аспектов которого выступает этнический образ. Это – апробированный способ осознания тождественности членов общества между собой и реальными или божественными предками. В процессе становления форм этнического сознания вырабатываются и способы их культурного самовыражения. Они составляют определенный инструментарий, без которого невозможно нормальное развитие национальной культуры96.
Построение модели геоэтнополитической культуры может осуществляться путем выявления параметров, раскрывающих ценностные характеристики национальной и политической жизни общества, деятельность и поведение субъектов этнополитики. При этом целесообразно учитывать цивилизационные, социокультурные, и национальные основы политической культуры общества. Для этнополитической культуры особое значение имеют религиозно-этические ценности. Кроме протестантской этики успеха, основанной на прагматических основаниях и индивидуалистических принципах, о чем писал М. Вебер, или националистической и религиозно-фундаменталистской, на современном этапе развивается и другая этика – гражданской ответственности, толерантности, социальной солидарности, диалога религий и национальных культур. Принципиальное в контексте кросскультурного и межцивилизационного взаимодействия политических практик приобретает проблема толерантности, особенно активной гражданской позиции в национальном вопросе, которая основывается на гуманистических ценностях, основных принципах международного права и предполагает выраженное стремление взаимообогащению различных народов и самобытных культур. Она проявляется не просто в праве всех индивидов быть различными, в обеспечении терпимости и некой абстрактной гармонии между различными конфессиями, политическими, этническими и другими социальными группами, а в готовности и в стремлении к сотрудничеству с людьми, различающимися по внешности, языку, убеждениям, обычаям и верованиям, в формировании интернационалистской этнополитической культуры. Такая активная толерантность является настоящим ключом к гражданскому самосознанию в демократическом обществе.
Геоэтнополитическая культура — это многоаспектный концепт, в который включено широкое разнообразие познавательных действий, ценностей и эмоциональных обязательств. Он многоаспектен или многомерен в том смысле, что он состоит из нескольких аналитически различных, но вместе с тем взаимосвязанных факторов. Этот концепт не новая теория о политике, и он не взывает к новому политическому феномену, просто фокусирует внимание на символических, оценочных и когнитивных реакциях людей по отношению к политической системе, а также на отношениях этих ориентаций с другими аспектами политики. Надо добавить, что для части ученых он также фокусирует внимание на самой политической системе, на базовых принципах организации этнополитической жизни, на специфике национальной политии.
Геополитическая культура Северо-Кавказского региона оказала реальное влияние на политический процесс, и обусловило его специфику. Многие ученые признают сегодня, что геополитическая идентичность народов этого региона представляет собой реально существующий феномен, который не только иллюстрирует многообразие модернизирующегося социума, но мощный фактор его развития97. Традиционно главным следствием такого развития считается национализм и экстремизм. Однако следует помнить, что национализм на Кавказе был порожден идеологией национально-освободительного движения, развившегося в ходе в рамках Российской империи. Альтернативная идеология «пролетарского интернационализма», предложенная большевиками, имела результатом создание интернациональной Горской Автономной Социалистической Советской Республики и Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики. Фактический отказ от этой идеологии в период сталинизма привел к ликвидации ГАССР и ЗСФСР и к утверждению этнократии национальных партийных элит в рамках союзных республик при почти что гласном неполноправии всех этнических меньшинств в каждой республике, а затем к распаду СССР и оформлению нынешних этнократий.
Новым явлением в реальности Кавказского региона было формирование т.н. «интегристского» движения (в основном исламской ориентации), целью которого представляет создание единой политической системы с применением характерным для конфликтов малой интенсивности операционных элементов военных действий и взятие власти в свои руки. За единениями такого рода стоят определенные политические силы, которые управляют их действиями. Особое место среди них занимают спецслужбы, которые для проведения подрывной деятельности, создают такого типа интегристские группировки. В этом отношении интересно рассмотрение действующей а Кавказском регионе организации «Конгресса народов Ичкерии и Дагестана». Крупнейшая военизированная религиозно-политическая исламская организация интегристского направления «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана» дейстует в основном на территории Чечни. Это Объединение было основано в конце 1997 года. В разработке и осуществлении его военно-политических программ оказали помощь целый ряд влиятельных центров исламского мира (например: лига исламской молодежи).Программа конгресса была рассчитана на длительный период и охватывала задачи первичных и последующих этапов. На первом этапе было запланировано выведение Дагестана из состава Российской Федерации и создание на его территории военно-теократического государства («Дагестанский исламский эмират» - по афганскому сценарию, который должен был осуществиться в 20 в. в рамках реанимационной концепции кавказской войны. Задачей последующих этапов считалось создание единого государства (имамата) на других территориях северно-кавказской исламской общины (умма): (Ингушетия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия-Алания, Карачаево-Черкесия, Адигея и Абхазия). На всех этапах главной базой военно-политической экспансии объединения была Чечня. Главной силой для осуществления запланированных задач были представлены военные формирования, которые входили в состав движения. Руководящие органы:главным руководящим органом конгресса был Меджлис Аш-шура (исламский совет), который действовал на коллегиальной основе и именами которого были поддерживающие программные задачи конгресса влиятельные политики и полевые командиры республик Северного Кавказа. Координационным органом объединения считался совет безопасности. В состав движения входил также «Штаб освобождения Дагестана» (структура, которая координировала союз с чечено-акинской организацией).98 Эти организации были в той или иной стпени разгромлены в конце 1990-х гг, однако их идеология не исчезла. Вспышки терроризма в Дагестане и на Юге Росиии свидетельствуют, что геополитическая идеология исламского интегризма прдолжает оплодотворять экстремистскую оппозицию,борющуюся за власть в регионе.
Анализ современной политической системы, включая отношения власть - оппозиция, в республиках Северо-Кавказского федерального округа необходимо делать на основе выявления степени их политической автономии от центра. С формальной политико-правовой точки зрения все субъекты являются республиками, которые в советское время имели более высокий статус в составе России в сравнении со всеми остальными регионами- областями и краями. Это влечет за собой стремление к большей степени автономии и в настоящее время, хотя по российской конституции все субъекты федерации являются равноправными. Тем не менее, существует ярко выраженное и исторически обусловленное тяготение республик Северного Кавказа к политической самостоятельности.
Носителями этой тенденции являются, с одной стороны, старые советские элиты, которые сформировались в тот период, когда республики обладали большим набором прав и полномочий в сравнении с краями и областями и имели особый статус национально-территориальных автономий. С другой стороны, политическая автономия является целью националистически настроенных групп, среди которых остаются и носители сепаратистских настроений. В то же время, как показывает исследование проведенное В. Колосвым и Д. Тоалом, влияние советских по происхождению элит в настоящее время достаточно быстро снижается, а сепаратизм не пользуется широкой популярностью среди населения. Сравнительный анализ содержания дискурсов и социологических данных позволил установить, что официальная позиция в целом сравнительно мало популярна в самом регионе. В терминах критической геополитики это означает, что «внутренняя» «высокая» геополитика, развиваемая находящимися у власти политическими силами, не вполне совпадает с «низкой» геополитикой – набором представ лений, символов и образов о геополитических перспективах региона и его месте в составе российского государства, причинах политической напряженности и постоянных вспышек насилия, разделяемых значительной частью общественного мнения. В этом состоит коренное отличие геополитического видения государственной территории и внешнего мира, а также представлений о внешней политике России. Между официальным дискурсом и мнением всей оппозиции имелись принципиальные расхождения. В отличие от официальной точки зрения, оппозиционный дискурс о Северном Кавказе носил алармистский характер. Политические соперники администрации были убеждены, что ситуация в регионе ухудшалась и была чревата серьезным кризисом. Содержание дискурсов оппозиции о Северном Кавказе как одном из наиболее важных в геополитическом отношении регионов страны соответствует геополитическим традициям во взглядах на внешнеполитические приоритеты. «Внутренний» геополитический дискурс западников-либералов о Кавказе вполне вписывается в традиции западнической традиции, официальный дискурс – государственнической, левый и национал-патриотический – соответственно, неокоммунистической, радикально-экспансионистской и почвеннической. В то же время есть и пункты, по которым наблюдается консенсус всех политических сил. Эксперты сходятся во мнении, что на нынешнем этапе ключевую роль в стабилизации положения играет экономика: региону остро нужны инвестиции и новые рабочие места. Большая часть экспертов также полагают, что Северный Кавказ – неотъемлемая частьРоссии. Его дезинтеграция будет означать начало распада все го российского государства. 99
Стремление республик Северного Кавказа закрепить свое особое положение в составе федерации было характерно для уже прошлого этапа 1990-х гг., который был исторически связан с советским периодом, когда статус республики действительно являлся значимым. В 1990-х гг. республики принимали декларации о государственном суверенитете, который далее закреплялся в их новых конституциях. С некоторыми из республик в тот период центром был заключены договора о разграничении полномочий, которые наделяли эти республики дополнительными полномочиями (Кабардино-Балкария, Северная Осетия). Формальные полномочия республиканских властей на Северном Кавказе являются обычными и стандартными, не выделяющими эти регионы. Практика договорных отношений между центром и регионами в 2000-е гг. была полностью пересмотрена и свернута, так что на новых правовых основаниях такой договор подписан только с Татарстаном. На Северном Кавказе единственным регионом, который настаивал на подписании договора с центром и на расширении своих полномочий, была Чеченская Республика, но тогда согласовать приемлемый текст договора Москве и Грозному не удалось. В настоящее время вопрос о подписании такого договора не рассматривается в принципе. В 1990-е гг., когда данная практика была более распространенной и давала регионам куда больше власти, республики Северного Кавказа не были ее основными выгодополучателями. После того, как пошли на спад националистические настроения начала 1990-х гг., в итоге сохранилось только стремление Чеченской Республики к получению большей степени автономии от центра, которое проявлялось по-разному на разных этапах ее истории, но в сущности так и осталось нереализованным на уровне формально-правовых отношений с центром. Практика договорных отношений с центром в отношении республик Северного Кавказа не действует и не используется. Такое положение дел вполне соответствует интересам центра, стремящегося унифицировать взаимоотношения со всеми субъектами федерации и не идти без острой необходимости на уступки республиканским элитам. Со своей стороны властные элиты в республиках уже поняли, что добиться особого статуса в составе федерации не удается даже Чечне, и свернули усилия в этом направлении.
Самым важным и интересным в этой связи является стремление республик к неформальной автономии. Наиболее ярко выражется это стремление в Чеченской Республике, где автономизация и сепаратизм имеют наиболее глубокие корни. Региональные власти, как правило, не претендуют на неформальный контроль над территориальными подразделениями ФСБ. В соответствии с давно сложившимися принципами работы ФСБ в регионах руководители ее региональных управлений все являются пришлыми, не имеющими корней в местной элите и не принадлежащими к титульным национальностям республик. В настоящее время это правило распространяется на все республики Северного Кавказа и руководителей региональных управлений ФСБ. По оценкам экспертов, во всех случаях между региональными властями и управлениями ФСБ складываются нормальные деловые отношения при определенном дистанцировании сторон друг от друга.
В остальных случаях региональные власти обычно стремятся к установлению взаимовыгодных отношений и в лучшем для себя случае – к контролю над деятельностью федеральных структур. Их интерес к силовым структурам, к республиканским министерствам внутренних дел, органам прокуратуры, а также к контролю над судебной властью определяется рядом причин. Во-первых, это широкое распространение коррупции во власти и бизнесе. Во-вторых, борьба с терроризмом. В обоих случаях контроль или неформальные отношения с силовыми структурами и органами судебной власти облегчают решение региональными элитами своих задач, в т.ч. теневых.
В настоящее время элиты различных республик с разной степенью успешности стремятся расширить свой политический контроль на федеральные ведомства. Наибольшей автономии от федеральных структур на своей территории удалось к настоящему времени добиться двум регионам – Чеченской Республике и Кабардино-Балкарии100.
Остальные три республики находятся в промежуточном положении, но, в целом, влияние центра на федеральные структуры существенно выше, чем влияние региональных элит. Дагестан и Ингушетия, однако, известны многочисленными попытками пролоббировать назначение на эти должности фигур, выгодных местным элитам. В целом неформальная автономия Ингушетии по данному критерию ниже средней, но не так низка, как в Карачаево-Черкесии. В Дагестане борьба за федеральные должности носит наиболее острый характер и идет с переменным успехом.
В целом, как показывает анализ, в последние годы центр стремился продвигать на федеральные должности фигур, не связанных с местными элитами и не принадлежащих к титульным национальностям, что понимается в контексте усиления федерального контроля и ограничения местной автономии.
Главной привилегий региональных элит до сих пор остается формирование относительно автономной судебной власти, хотя она формально включена в единую систему федеральной судебной власти в России. Как показывает практика, регионы готовы очень активно отстаивать эту привилегию, что проявилось в Ингушетии. Влияние на прокуратуру резко снизилось, но в некоторых регионах власти выстраивают тесные отношения с «пришлыми» прокурорами, как это проявилось в Дагестане и Ингушетии. В целом же, подводя итоги анализа данного критерия, отметим, что уровень неформальной автономии республик Северного Кавказа невысок и в последние несколько лет снижается.
В то же время формальное парламентское представительство других республик Северного Кавказа значительно слабее с точки зрения его влияния на принятие решений в интересах этих регионов. В случае Дагестана, который представлен в Государственной Думе наибольшим количеством депутатов (8 депутатов), особенно хорошо заметно, что каждый депутат и сенатор представляет собственную группу влияния и действует в ее узких интересах, мало влияя на принятие центром решений в интересах региона в целом. Распространенной тенденцией является получение сенаторских и – реже – депутатских постов крупными бизнесменами из московской диаспоры, которые также ориентированы скорее на интересы своего бизнеса, чем на регионы.
В условиях определенной зависимости регионов Северного Кавказа от московского центра их руководители нередко соглашаются поддержать продвижение на должности сенаторов или депутатов Госдумы людей, никак не связанных с этими регионами. Такие фигуры могут становиться посредниками в отношениях между центром и региональной элитой. Они, как правило, не включены в местные политические отношения, но могут содействовать принятию решений, в т.ч. финансовых в интересах регионов, которые они формально представляют в Госдуме.
В то же время следует отметить, что в силу небольших размеров республик их думское представительство в целом не может быть большим. На практике оно обеспечивается за счет привлечения максимально большого числа голосов в поддержку «Единой России». Но все равно в реальности это позволило Ингушетии и Северной Осетии провести по одному депутату, Карачаево-Черкесии – двух (чуть лучше положение Кабардино-Балкарии с тремя депутатами и Чечни с четырьмя). Одновременно каждый регион представлен в Совете Федерации двумя сенаторами. Иногда возникают даже ситуации, когда депутаты Госдумы от республик фактически находятся в оппозиции к региональной власти и не влияют на продвижение региональных интересов в центре.
Главный лоббистский ресурс подавляющего большинства республик Северного Кавказа, кроме Чечни, не связан с формальными представителями регионов в парламенте и выходцами из республик в федеральной исполнительной власти. Отсутствие институциализированной основы для такого представительства не позволяет эффективно продвигать интересы регионов и значимо и постоянно влиять на принятие решений органами федеральной власти. В недавнем прошлом сменились главы Карачаево-Черкесии и Дагестана, Ингушетии. Несколько ранее ушли опытные главы республик в Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Все нынешние главы республик Северного Кавказа являются относительно новыми руководителями. В литературе отмечается внедрение не связанных непосредственно с регионом чиновников, в т.ч. русских по национальности на посты руководителей республиканских правительств, их заместителей, министров (примеры Кабардино-Балкарии, Дагестана, в недавнем прошлом – Чечни, Карачаево-Черкесии).
Интересно отметить, что наиболее жесткая кадровая политика проводится центром как раз в отношении тех регионов, которые характеризуются особым размахом этнополитических проблем и сложной историей отношений с центром. Элементы диалоговой политики присутствуют только в случае с Чечней, где эта практика признается неизбежной самим центром, что неудивительно, поскольку «точкой отсчета» в отношениях Москвы и Грозного была попытка отделения Чечни от России. И, с другой стороны, больше возможностей для укрепления своей неформальной автономии имеет Северная Осетия, которая считается самым лояльным и относительно беспроблемным регионом (несмотря на ситуацию в Пригородном районе), и на которую в этой связи обращают меньше внимания.
Режимы власти республиках Северного Кавказа стремятся к внутренней политической автономии, к консолидации власти на своей территории, но в последние годы она очень сильно ограничена элементами внешнего управления, опирающегося на лояльных центру федеральных представителей в регионах. В то же время в советское время республики Северного Кавказа тоже занимали периферийное положение в региональной системе. Их значение выросло в постсоветский период, в т.ч. по причинам негативного характера, когда они стали восприниматься, как источник проблем, требующих постоянного внимания. Но влияние республик на функционирование федеральной власти очень мало, за исключением Чечни, вышедшей на первые позиции не только из-за своих проблем, но и благодаря целенаправленному взаимодействию региона и центра.
Для республик Северного Кавказа характерны высокая степень зависимости законодательной власти от исполнительной, а также низкий профессионализм депутатского корпуса. В целом рычаги парламентского контроля над деятельностью региональной исполнительной власти на Северном Кавказе задействованы очень слабо, что, впрочем, характерно и для России в целом.
Процесс наделения полномочиями кандидата на пост главы региона, предложенного президентом, повсеместно был бесконфликтным и свидетельствовал об очень высокой степени лояльности региональных парламентов. Бросается в глаза, например, практическое отсутствие практики голосования депутатов против кандидата в губернаторы. На основе данных о голосовании депутатов при наделении полномочиями кандидата на пост главы региона можно сделать вывод об абсолютной лояльности парламента Чечни, где 41 депутат, весь состав парламента, проголосовал за Р. Кадырова. Почти стопроцентной была поддержка М. Магомедова, позднее Р.Абдулатипова парламентом Дагестана и Р. Темрезова парламентом Карачаево-Черкесии: в обоих регионах по три депутата не участвовали в голосовании, а остальные были «за». В Ингушетии и Кабардино-Балкарии присутствующие депутаты почти все голосовали «за», но отмечалась неявка многих депутатов, о реальной позиции которых по этой причине судить сложно. В Ингушетии эта ситуация объяснялась тем, что парламент формировался при президенте М. Зязикове из лояльных ему людей, и часть депутатов, видимо, не была готова поддерживать нового президента Ю. Евкурова, но и не могла открыто выступить против него. Проявления же открытой нелояльности, как уже сказано, в минимальных пределах обнаруживаются только в Северной Осетии, где более развит институт оппозиционных партий. Таким образом, основу депутатского корпуса повсеместно составляют две группы депутатов, голосующие почти одинаково, – люди, прямо связанные с главой республики, и депутаты, вписанные в существующую систему политических и экономических отношений и потому, как правило, лояльные главе республики.
По числу депутатов, располагающих собственными ресурсами влияния, выделяются только Карачаево-Черкесия и Дагестан с их множеством этнических и бизнес-кланов, считающих обязательным свое представительство в парламенте. В этих двух республиках по этой причине неизбежным является предварительное согласование интересов между ветвями власти, т.е. не следует ожидать автоматического и «бездумного» голосования за любые законопроекты. Противоположная ситуация полного отсутствия в парламенте самостоятельных фигур характеризует Чечню и, с оговорками, Ингушетию. Небольшая партийная оппозиция при провластном большинстве существует в Кабардино-Балкарии и Северной Осетии, но только в последней республике она готова к открытому оппозиционному голосованию, ни на что, впрочем, не влияющему.
По всем экспертным оценкам уровень демократии в республиках Северного Кавказа является крайне низким.
В отсутствие достоверных данных о явке избирателей трудно судить о степени реального интереса граждан к выборам. Но совершенно очевидно, что действуют механизмы массовой мобилизации властями зависимых категорий избирателей – бюджетников, чиновников и т.п., явку которых тоже нельзя считать проявлением подлинной гражданской активности. На наш взгляд, действует и скрытый этнополитический механизм включения населения в избирательный процесс и достижения практически 90%-го голосования за правящую партию.
В то же время сами электоральные процессы в республиках Северного Кавказа проходят в условиях ограничения политических свобод, попыток управления голосованием и подсчетом голосов, подкупа избирателей. Поэтому факты сменяемости власти на выборах отнюдь не свидетельствуют о том, что выборы проходят в условиях честной и свободной конкурентной борьбы. В частности, первые президентские выборы в Карачаево-Черкесии проходили на фоне громких скандалов, когда противоборствующие стороны обвиняли друг друга в массовых нарушениях. Эксперты обращают внимание на недостоверность многих официальных данных о результатах голосований, прежде всего – о явке избирателей и голосовании за представителей действующей власти. Достаточно распространенными остаются авторитарные практики использования силовых структур, прежде всего – МВД для давления на оппозиционные силы.
Хотя, при этом надо заметить, что традиции проведения массовых акций, в т.ч. оппозиционного характера в республиках Северного Кавказа все-таки есть и достаточно развиты в отдельных регионах, прежде всего в Дагестане, Ингушетии, отчасти – Карачаево-Черкесии и Северной Осетии. При этом не отмечается жесткого подавления и разгона этих акций, т.е. явного ограничения свободы собраний. Дагестан интересен тем, что в Махачкале постоянно проходят митинги и пикеты различных групп граждан, не столько из самого города, сколько из районов, которые стремятся привлечь внимание к определенным проблемам (земельный вопрос и др.). Участники этих акций нередко получают возможность для встречи с представителями властей и хотя бы обсуждения, если не решения возникших проблем. Достаточно разнообразным и конкурентным является и информационное пространство Дагестана. Правда, в других республиках в настоящее время общество более пассивно в проявлении своей гражданской позиции.
В этой связи важно определить степень публичной активности властей и развития обратной связи в отношениях с обществом. Эксперты отмечают, что целый ряд глав республик стремится к наращиванию своей публичности, они часто выступают в СМИ, проводят встречи с гражданами т.п. Наиболее активным в публичной сфере является, безусловно, глава Чечни Р. Кадыров. Был активен бывший глава Кабардино-Балкарии А. Каноков, уделявший серьезное внимание своему пиару. Вполне открытую политику проводит глава Ингушетии Ю. Евкуров. В Дагестане после прихода к власти Р. Абдулатипова публичная активность главы республики довольно велика, но оценивается неоднозначно.
Интернетизация региональной власти находится пока на низком уровне. Более традиционные формы работы регионального руководства с гражданами (через СМИ, личные встречи и т.п.) постепенно теряют свою эффективность, но республиканские власти еще не успели перестроиться и уделить должное внимание Интернету, проигрывая пока стратегическую перспективу. Отметим, что это уже привело однажды к крайне негативным последствиям для прежней власти в Ингушетии при М. Зязикове, позиции которого во многом были подорваны за счет деятельности оппозиционного сайта Ингушетия.org. Интересно отметить, что исполнительная власть в сети Интернет оказывалась, как правило, менее открытой, чем законодательная. Открытость органов региональной исполнительной власти в сети Интернет на Северном Кавказе все-таки медленно растет, и уже появляются позитивные примеры некоторых законодательных собраний. Уже возникает очень существенный разброс в транспарентности государственных закупок, проводимых посредством официальных сайтов. Эту ситуацию тоже нельзя назвать совершенно негативной. По данным Института развития свободы информации на 2010 год (рейтинг информационной доступности официальных сайтов органов государственной власти для размещения информации о размещении заказов), в лучшую сторону выделился Дагестан, который занял 17-е место среди всех российских регионов (коэффициент информационной доступности 61,8 %). Остальные регионы, впрочем, находились в хвосте: Чечня на 62-м месте, Кабардино-Балкария на 72-м, Карачаево-Черкесия на 74-м, Ингушетия на 77-м и Северная Осетия на 79-м.
Динамику транспарентности госзакупок тоже нельзя назвать однозначно положительной. Даже Дагестан, хотя и переместился с 20-го места, которое он занимал в 2009 г., при этом допустил небольшое снижение коэффициента. Негативным является пример Кабардино-Балкарии, которая в 2009 г. была на 54-м месте с коэффициентом 46,8 % (в 2010 г. – 37,9 %). Зато существенно улучшились результаты по Чечне (с 29,5 % в 2009 г. до 43 %). Немного выросли коэффициенты в трех остальных республиках.
Подавляющее большинство ныне действующих глав республик никогда не участвовало в конкурентных выборах. Р. Темрезов, М. Магомедов, Р. Абдулатипов и Т. Мамсуров имели только опыт успешного избрания в небольших мажоритарных округах на выборах депутатов региональных парламентов (но серьезных конкурентов у них не было). Бывший глава Карачаево-Черкесии Б. Эбзеев выдвигался в свое время на выборах президента республики и набрал очень мало голосов.
Конечно, уровень эффективности обратной связи власти и общества на Северном Кавказе по-прежнему оставляет желать лучшего. Об этом свидетельствует слабо налаженная, по оценкам экспертов, работа органов власти с обращениями граждан. Не развит институт общественных палат, которые, как правило, пассивны и малозаметны. По-прежнему, обратная связь с обществом осуществляется не по формальным каналам и не на основе законодательства, а через личные связи, приоритетность помощи гражданам, основанной на преференциях определенным этносам, землякам и родственникам. В этих условиях, конечно, очень сложно оценивать различия в уровне демократичности республик Северного Кавказа.
На Северном Кавказе есть предпосылки для формирования местного самоуправления. Они связаны с достаточно конкурентной социальной средой, характеризуемой этническими, клановыми и другими противоречиями. Достаточно высокая степень замкнутости и обособленности местных сообществ, имеющих свои неплохо развитые идентичности, влечет за собой распространенный интерес к самоуправлению и отрицательное отношение к жесткому давлению со стороны вышестоящей власти. В случае с Дагестаном это создает определенный баланс в отношениях между региональной и местной властью, позволяющий формировать самодостаточные локальные режимы (наиболее яркие примеры – Махачкала, Хасавюрт, с недавних пор – Дербент и др.) и вынуждающий региональную власть проводить осторожную политику, не вмешиваться во «внутренние» дела некоторых муниципальных образований, а в случае непродуманного вмешательства приводящий к поражениям. В этих условиях отказ ряда республик от проведения всенародных выборов местных глав является отражением не отсутствия предпосылок для муниципальной автономии, а стремления региональных властей снизить риски возможных политических поражений.
Важной тенденцией является постепенное омоложение властной элиты на Северном Кавказе, начавшееся в самое последнее время. Надо заметить, что этот процесс во многом был стимулирован федеральным центром, который стремится оживить процессы ротации в элите. На сегодняшний день в двух регионах – Чечне и Карачаево-Черкесии – работают самые молодые региональные руководители в России. Приход к власти Р. Кадырова в Чечне уже привел к формированию молодой команды, широко представленной в правительстве республики и администрации ее главы. С другой стороны, традиции медленного продвижения по карьерной лестнице, уважительного отношения к старшим создают устойчивые геронтократические тенденции. В сущности, их начал разрушать только федеральный центр (а также бурные процессы в Чечне), поскольку естественные процессы в этих регионах вели к самовоспроизводству сложившейся элиты .
Властная элита находится в весьма неустойчивом состоянии. Не складывается и устойчивый депутатский корпус, где исключение составляет только Дагестан. Во всех остальных регионах на последних выборах состав депутатского корпуса обновился более чем наполовину, а в Кабардино-Балкарии более чем на 60 %. Постоянно работают механизмы перехода из власти в бизнес и обратно, часть элиты уезжает в Москву и другие регионы или возвращается обратно. Все эти процессы как раз и объясняются клиентельными механизмами формирования органов власти, когда любая смена чиновников по цепочке влечет за собой частичную ротацию подконтрольных им властных органов.
Формирование региональных партийных систем на Северном Кавказе, как показало исследование, в постсоветский период прошло ряд этапов. Для начала 1990-х гг. был характерен резкий рост активности националистических движений. В Чечне в 1990-х гг. такому движению даже удалось захватить власть в регионе. В то же время встраивание республик Северного Кавказа в российскую партийную систему, формируемую в процессе думских выборов, проходящих в том числе по партийным спискам с 1993 г., привело к складыванию партийных предпочтений у жителей республик и заставило местные элиты определяться в своем отношении к общероссийским партиям и движениям.
Наиболее важной составляющей электорального процесса на первом этапе конкуренция между лояльными власти партиями и движениями с одной стороны и КПРФ с другой. Причем общественная поддержка КПРФ находилась на очень высоком уровне во всех республиках, кроме Ингушетии (а также Чечни, где развивались свои процессы). Республиканские элиты со своей стороны тяготели к поддержке партий и движений, наиболее близких к федеральной власти, но при этом имевших скорее центристскую, более консервативную направленность, чем либеральную. В частности, на выборах 1993 г. значительная часть элиты поддержала Партию российского единства и согласия (например, в Кабардино-Балкарии), а в 1995 г. симпатиями элиты пользовался НДР.
По мере закрепления республиканских элит у власти и повышения их влияния на избирателей усиливается борьба между «партией власти» (в ее разных вариантах в зависимости от текущей конъюнктуры) и КПРФ, которая с разными результатами проходит на уровне регионов в целом и отдельных районов и городов, приводя к существенным различиям в результатах голосований. При этом с каждой новой избирательной кампанией, как правило, позиции «партии власти» усиливаются. Это ярко продемонстрировали выборы 1999 г., на которых в ряде регионов очень большую поддержку получил ОВР (например, в Ингушетии). В то же время основная часть элиты продолжает дистанцироваться от партий, выбирая своих фаворитов, исходя из текущей политической конъюнктуры в федеральном центре.
Резкие изменения в партийных системах на Северном Кавказе происходят в 2000-е гг. с созданием партии «Единая Россия». Демонстрируя лояльность центру, основная часть властной элиты поддержала эту партию. С тех пор и до настоящего времени отмечается резкий рост уровня институционализации партий в политической системе республик Северного Кавказа. Но этот процесс развивается, в сущности, в интересах только одной партии – «Единой России».
Одной из важнейших характеристик институционализации партий становится вступление в ряды «Единой России» всех глав регионов Северного Кавказа. Не был членом партии на момент вступления в должность глава Ингушетии Ю. Евкуров, который затем вступил в партию.
Правда, как и по России в целом, состав руководства региональной исполнительной власти не имеет ярко выраженного партийного характера, и в нем члены «Единой России» соседствуют с беспартийными. По нашим расчетам на основе доступных данных, члены «Единой России» составляют около половины или немного больше в правительствах Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Дагестана. В Северной Осетии явное преимущество сохраняют беспартийные. По Чечне и Ингушетии надежных данных о членстве чиновников в партии, позволяющих делать выводы, к сожалению, нет. Процесс партизации затронул не только корпус глав регионов, но и руководящий состав региональных правительств, однако, далеко не полностью, и формирование региональных правительств на партийной основе не проводится. Переход на обязательную смешанную систему при проведении выборов в региональные законодательные собрания привел к резкому росту влияния института партий в республиканских парламентах, которые ранее формировались на преимущественно непартийной основе (очень ограниченное влияние имела КПРФ, часть элиты поддерживала «партии власти» типа НДР). Важно отметить, что республики Северного Кавказа резко и быстро изменили свою избирательную систему, что во многом объяснялось практикой демонстрации лояльности к тем тенденциям, которые задает федеральный центр. Большинство республик перешло на полностью пропорциональную систему: Кабардино-Балкария, Ингушетия, Чечня, Дагестан. Только Карачаево-Черкесия и Северная Осетия предпочли, как и большинство регионов России, смешанную систему с примерно равным количеством депутатов, избираемых по спискам партий и в мажоритарных округах. Во всех республиках, кроме Северной Осетии, выборы по партийным спискам прошли уже два раза, что способствовало закреплению основ новой партийной системы. В изменившихся институциональных условиях практически вся элита и политические активисты должны были сделать выбор в пользу той или иной партии. В условиях быстрого формирования «Единой России» и ее доминирования на выборах, а также зависимости регионов от центра именно эта партия привлекла главное внимание элиты.
В условиях смешанной системы, которая действует в двух республиках, еще сохраняется определенная возможность для прохождения в парламенты беспартийных политиков и/или самовыдвиженцев (иногда самовыдвиженцы являются членами партий, но не выдвигаются от партий, если возникают противоречия с партийным руководством: такие случаи отмечались на прошлых выборах в Карачаево-Черкесии). В то же время в самом парламенте «независимые», чтобы не остаться на периферии парламентской деятельности, вступают во фракции, обычно – «Единой России». К примеру, в Карачаево-Черкесии из 36 округов в 14 победу одержали самовыдвиженцы, что формально свидетельствовало о более низком уровне институционализации партий в партийной системе этой республики. Но из 14 самовыдвиженцев 8 вступили во фракцию «Единой России», 4 – «Справедливой России», только двое не вошли во фракции. В Северной Осетии самовыдвиженцы выиграли в 9 округах из 35. Из них трое вступили во фракцию «Единой России», двое пополнили фракцию «Справедливой России», четверо остались вне фракций.
В условиях полностью пропорциональной системы абсолютно все депутаты входят в партийные фракции (хотя не все являются членами партий). При смешанной системе, как показано выше, лишь считанные депутаты остаются вне фракций. Большинство «независимых» примыкает к «Единой России», некоторые – к «Справедливой России».
Процесс институционализации партий на Северном Кавказе продвинулся достаточно далеко и на муниципальном уровне, где довольно широко распространена пропорциональная система. Ее внедрение, как правило, поощрялось региональными руководителями или же было обусловлено стремлением местных глав структурировать партийную систему в своих интересах.
На данный момент выборы по партийным спискам на местном уровне не используются только в Чечне. В республиках со смешанной избирательной системой выборы по спискам на муниципальном уровне сведены к региональным столицам – Черкесску и Владикавказу. Однако, в Ингушетии при формировании органов местного самоуправления в 2009 г. было принято решение о проведении по спискам выборов во всех городских округах и муниципальных районах. В Кабардино-Балкарии выборы по спискам проводятся в городах – Нальчике, Прохладном, Баксане. В Дагестане пропорциональная система используется примерно в половине муниципальных образований первого уровня, в т.ч. почти во всех городских округах.
Выборы по партийным спискам обычно понимаются на Северном Кавказе, как управляемый процесс. Если межпартийная конкуренция начинает, по мнению властей, выходить из-под контроля, то возможным становится возврат к мажоритарной системе. Такие примеры уже есть в некоторых муниципальных районах Дагестана. При этом на муниципальном уровне партийные системы пока окончательно не сложились. Об этом свидетельствует достаточно большое количество беспартийных местных глав, победы самовыдвиженцев на выборах местных глав, доминирование беспартийных в некоторых муниципальных собраниях. Особенно неустойчивая ситуация в этой связи складывается в Дагестане, отчасти – в Карачаево-Черкесии и на выборах местных депутатов – в Северной Осетии. Доминирование «Единой России» на местных выборах в полной мере характерно для Чечни и, за счет пропорциональной системы, в Ингушетии. Только в этих регионах и еще в Кабардино-Балкарии можно говорить о высоком влиянии института партий на муниципальных выборах.
Таким образом, развитие института партий на Северном Кавказе было искусственно стимулировано распространением выборов по пропорциональной системе после 2003 г. При этом принадлежность в «Единой России» фактически стала механизмом консолидации элиты и обеспечения политического контроля. Более высокий уровень конкуренции в элитах влечет за собой развитие элементов многопартийности, а также сохранение значительного числа «независимых» политиков. Последнему способствует и относительно медленный процесс проникновения партий на муниципальный уровень.
При этом пропорциональная избирательная система стала пониматься на Северном Кавказе как по-своему выгодный политический механизм, соответствующий стремлению основных групп влияния к кулуарным договоренностям и определенным компромиссам. Получивший распространение отказ от выборов в мажоритарных округах на уровне регионов в целом и их столиц, по сути, стал механизмом снижения конфликтности в элитах, поскольку позволил элиминировать значение межличностной конкуренции, которая на Кавказе может приводить к дестабилизации, вплоть до вооруженных столкновений.
Можно выделить два варианта формирования партийных систем в регионах. Сценарий с доминированием «Единой России» предполагает предварительные договоренности о распределении проходных мест между значимыми фигурами или же формирование представительного органа одной, ведущей группой влияния. На этот вариант ставка делалась в Северной Осетии, хотя он не стал эффективным из-за протестных настроений. Сценарий более или менее управляемой многопартийности предусматривает распределение мест между партиями, которые или представляют разные группы местной элиты, или управляются из одного центра и обеспечивают видимость конкуренции. Данный вариант является более распространенным хотя бы по той причине, что законодательство требует обязательного представительства не менее двух партий, а значит, управление выборами и структурированием партийной системы должно предусматривать наличие других лояльных партий. В этом качестве, например, в Чечне и Кабардино-Балкарии использовалась «Справедливая Россия», а в Ингушетии еще и ЛДПР. В наиболее ярком виде данный сценарий представлен в Дагестане, где причудливые и изменчивые партийные конфигурации на региональном и муниципальном уровне отражают особенности взаимоотношений в элитах.
В некоторых регионах наблюдается появление партий, которые на федеральном уровне слабы и идеология которых не имеет никакого отношения к деятельности их филиалов на Кавказе. При всей неизбежности развития в республиках Северного Кавказа элементов многопартийности формирующиеся там партийные системы отличаются ясно выраженным доминированием «Единой России». Об этом свидетельствуют проведенные нами расчеты эффективного числа партий и его динамики. Эти расчеты показывают, что эффективное число партий (по Х. Молинару), рассчитанное на основе результатов выборов, едва превышает единицу, а эффективное число парламентских партий (расчеты на основе долей их фракций в депутатском корпусе) и того меньше, практически равняясь единице. Причем данный показатель еще и снижается в сравнении с предыдущими выборами.
Во всех республиканских парламентах «Единая Россия» располагает квалифицированным большинством, имея две трети мест. Доля ее фракции в депутатском корпусе достигает 90 % в Чечне. Наименьшей эта доля является в Дагестане – 69 %. В остальных республиках она находится в пределах от 70 до 80%: 72 % в Кабардино-Балкарии, 74% в Северной Осетии, 78% в Ингушетии и 80% в Карачаево-Черкесии.
Число партий, представленных в региональных парламентах, правда, существенно различается. В Чечне это всего лишь две партии, а в Дагестане – пять. В Кабардино-Балкарии и Ингушетии заградительный барьер преодолели четыре партии, в Карачаево-Черкесии и Северной Осетии – три. Как видно, в трех регионах партийная система все-таки носит урезанный характер по числу парламентских партий, в сравнении с общероссийской.
При этом состав парламентских партий тоже существенно отличается от общероссийского. Неудивительно, что из него чаще всего выпадает ЛДПР, которая представлена только в Ингушетии и Кабардино-Балкарии, и то благодаря поддержке региональной власти. «Справедливая Россия» не смогла преодолеть заградительный барьер в Карачаево-Черкесии (но провела ряд одномандатников). КПРФ не удалось пройти в парламент Чечни. В то же время неудачи парламентских партий федерального уровня отчасти компенсируют успехи «Патриотов России» (Дагестан, Карачаево-Черкесия) и «Правого дела» (Дагестан).
В любом случае, однако, формальное разнообразие партийного представительства на региональном уровне сочетается с крайне малым числом депутатов от соответствующих партий. Например, КПРФ провела по спискам шестерых депутатов в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Дагестане, четырех депутатов в Карачаево-Черкесии (еще один прошел по округу), двух в Ингушетии. В процентном отношении это означает 9% депутатского корпуса в Северной Осетии, 8% в Кабардино-Балкарии, 7% в Дагестане, Карачаево-Черкесии, Ингушетии. Влиять на процесс принятия решений коммунисты не в состоянии.
«Справедливая Россия» провела в Дагестане 13 депутатов (14% депутатского корпуса), в Кабардино-Балкарии девять депутатов (12,5% депутатского корпуса), четырех депутатов в Северной Осетии (фракция составила шесть депутатов, или 9% депутатского корпуса) и Чечне (10% депутатского корпуса), двух в Ингушетии (7%). За счет одномандатников эта партия сформировала фракцию в парламенте Карачаево-Черкесии из шести депутатов (8% депутатского корпуса). Представительство других партий в парламентах республик обычно не превышает 10% от всего депутатского корпуса. Относительно крупными можно признать разве что фракции «Справедливой России» в Кабардино-Балкарии и Дагестане. У этой партии и КПРФ наиболее распространенным является и само представительство в парламентах различных республик, в то время как у остальных оно наличествует гораздо реже.
Различаются роли партий в формирующихся системах, причем одни и те же партии могут играть различные роли в разных регионах. КПРФ опирается на поддержку оставшейся части электората, который, напомним, в 1990-е гг. был очень большим и зачастую – превосходящим электорат всех прочих партий. Но важно отметить, что и КПРФ стремится к сотрудничеству с властями, считая, что прагматическая политика в условиях Северного Кавказа скорее позволит обеспечить парламентское представительство, чем жесткая критика властей. Например, в Северной Осетии КПРФ сохраняет более высокий, чем в других республиках уровень электоральной поддержки, чаще критикует власти. Но при этом эксперты отмечают случаи ее договоренностей с властями и даже проведение по спискам КПРФ согласованных кандидатов. Достаточно лояльными являются отношения властей и КПРФ в Кабардино-Балкарии.
Напротив, дистанцирование от власти создает риски непрохождения в парламент, что уже дважды демонстрировала ситуация в Дагестане, где коммунистам приходилось протестовать против попыток объявить результат, в соответствии с которым партия не преодолевала заградительный барьер. В Чечне на последних выборах о прохождении КПРФ не было и речи, тогда как на предпоследних выборах ее список устраивал власти республики, и мандаты были получены. В Карачаево-Черкесии в условиях оппозиционной риторики КПРФ у партии оказался больший запас прочности, чем в Дагестане, но после выборов отношения были урегулированы – с выделением КПРФ поста руководителя одного из комитетов в Народном собрании.
Таким образом, КПРФ в региональных партийных системах балансирует между оппозиционностью и лояльностью властям и чаще склоняется к последнему варианту. Низкий уровень ее оппозиционности объясняется утратой влияния на электоральный процесс, минимальными мобилизационными возможностями, что подталкивает партию к компромиссам с властями. В условиях низкой популярности среди кавказских народов ЛДПР или опирается на часть русского электората (Кабардино-Балкария), или полностью зависит от отношения властной элиты. При этом и в Кабардино-Балкарии прохождение партии в парламент было обусловлено санкцией главы республики. Особый казус с прохождением ЛДПР в парламент Ингушетии и далее – в муниципальные собрания целиком объяснялся решением прежнего руководства республики во главе с М. Зязиковым сформировать ЛДПР в качестве еще одной лояльной партии. В целом же ЛДПР не занимает значимого места в региональных партийных системах Северного Кавказа. Элиты в ее развитии не заинтересованы, а собственные попытки (как в Северной Осетии) малоуспешны в условиях крайне низкой общественной поддержки. В то же время структурная сложность элиты может приводить к развитию других партий, если определенные группы не добиваются искомого влияния в структурах «Единой России» и «Справедливой России». Это показали случаи развития структур «Патриотов России» в Дагестане и Карачаево-Черкесии и «Правого дела» в Дагестане. В Карачаево-Черкесии этот процесс стимулировала группа Текеевых, в Дагестане – мэра Махачкалы С. Амирова. Интересно, что «Патриоты России» и «Правое дело» при наличии финансовой поддержки и опоры на местные элиты весьма активно и успешно участвовали и в муниципальных выборах в Дагестане в самых разных районах и городах. Напротив, «Яблоко» крайне редко привлекало интерес элиты, а поддержку общества найти просто не сумело. Его редкие успехи все остались в прошлом и объяснялись ситуативным интересом части элиты (предыдущие выборы в парламент Ингушетии, выигранные муниципальные выборы в Сулейман-Стальском районе Дагестана).
Практика межпартийных договоренностей или зависимости партий от власти влечет за собой достаточно «мягкий», компромиссный сценарий межпартийных отношений. Это ярко демонстрирует распределение руководящих постов в региональных парламентах.
В рамках консенсусной политики власти достаточно часто заигрывают с КПРФ, стремясь нейтрализовать ее оппозиционность. В Северной Осетии партийная система является более поляризованной, но лидер коммунистов занимает пост заместителя председателя одного из комитетов. Передача руководящих постов «Справедливой России» тем более отражает ее тесные отношения с властями. Впрочем, слабость и аморфность организаций «Справедливой России» не позволяет ей самой реализовать другой сценарий, т.е. стать подлинно оппозиционной партией, если ее не включают в правящую коалицию (Северная Осетия, Карачаево-Черкесия).
В то же время в трех республиках – Чечне, Ингушетии и Северной Осетии власть в парламентах полностью монополизирована «Единой Россией». Причем в первых двух случаях депутаты от остальных партий были лояльны властям, и их не включили в руководство, посчитав слишком слабыми и зависимыми фигурами. Поэтому возможна ситуация, когда собственные интересы партий-сателлитов практически отсутствуют, и с ними не считают нужным считаться. В Северной Осетии две оставшиеся партии от властей несколько дистанцированы (хотя и участвуют в переговорных процессах с ними), и «Единая Россия» просто реализует свое право доминирующей партии на полную власть в парламенте.
Из вышесказанного ясно, что формирование партийных структур на Северном Кавказе в основном происходит при активном участии элиты, отражая ее этническую, клановую и другую структуру. При этом, в соответствии с законодательством, все партии обязаны формировать достаточно массовую членскую базу, что приводит к мобилизации элитами зависимых от них граждан и создает систему формального, завышенного членства в партиях.
Формирование партий снизу, на основе идеологических мотиваций определенных социальных групп относится только к случаю КПРФ, которая в 90-е гг. на фоне резкого ухудшения социально-экономической ситуации и кризиса межнациональных отношений обладала действительно массовой поддержкой. В настоящее время членская база КПРФ очень сильно сократилась, в целом коррелируя с уровнем развития В некоторой степени принцип формирования партий снизу актуален и для ЛДПР (поддержка казачества, русского населения), но на Северном Кавказе в республиках он не смог создать устойчивую и массовую поддержку этой партии.
Самым действенным механизмом является формирование партий под прямым воздействием руководства республики. Этот сценарий в полной мере проявился в Чечне (в отношении «Единой России» и «Справедливой России»). Во всех регионах организации «Единой России» лояльны и подконтрольны главе республики. Отличается только степень этого контроля, а в этой связи и внутренняя структура, коалиционность «Единой России», включение в ее состав разных групп влияния.
Например, смена главы республики обычно приводит к переформатированию руководства и актива партии. Это показал случай Ингушетии, где Ю. Евкуров поначалу не стремился к вступлению в партию, но затем принял решение взять «Единую Россию» под контроль и сам стал членом партии. Аналогично в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии новые главы уже сравнительно давно взяли партию под свой контроль. Более сложной является ситуация в Дагестане и Карачаево-Черкесии, где в силу множества этнических и клановых противоречий и частых смен главы республики «Единая Россия» представляет собой скорее коалицию элит, чем эффективный инструмент в руках главы республики.
Очень важным процессом является рекрутирование партийной элиты из бизнеса. В таких республиках, как Дагестан и Карачаево-Черкесия, парламенты в основном сформированы бизнес-элитой (в особенности это относится к «Единой России» и «Справедливой России»). В меньшей степени, но достаточно хорошо эта тенденция выражена в Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Лишь полностью управляемое формирование парламента, как в Чечне и Ингушетии снижает роль бизнеса, поскольку тот, преследуя свои интересы, может временами выходить из-под контроля (кроме того, в этих двух республиках слаб и сам бизнес). Для «Единой России», разумеется, велика и роль чиновничества (регионального и муниципального), часть которого время от времени пополняет депутатский корпус.
При формировании основы партийной системы важна роль этнических размежеваний. Обычно все партии стремятся к привлечению в свои ряды представителей различных национальностей, чтобы расширить свою социальную базу. «Единая Россия» имеет больше возможностей для того, чтобы сформировать достаточно сбалансированное представительство этносов в своих рядах. Но доступ к власти у различных этнических групп может сильно различаться. «Обиженные» этнические группы могут более активно стремиться в оппозиционные партии, как показывает пример КПРФ (повсеместная поддержка русских, поддержка южных народов Дагестана и лакцев, в Карачаево-Черкесии – абазин и ногайцев). У небольших партий обычно заметен сдвиг поддержки в сторону тех этнических групп, которые представляет их руководство и наиболее заметные депутаты (к этому особенно чувствительна «Справедливая Россия» в Дагестане). В целом элиты оказывают решающее влияние на структуру партийной системы, в основе которой находятся отношения личной лояльности, клановость, этничность, землячество и другие подобные принципы. Идеологические размежевания на сервном Кавказе зачастую являются вторичными или вовсе незначимыми.
Культурный потенциал модернизации напрямую связан с процессами секуляризации. В настоящее время по всем оценкам экспертов на Северном Кавказе усиливается роль ислама, т.е. разворачивается противоположный процесс, когда религия повышает свое влияние на социальную жизнь. Исключение составляет Северная Осетия, где преобладает христианское население, а религиозность находится на достаточно низком уровне. В некоторых мусульманских республиках отмечается целенаправленная деятельность властей по распространению норм и культурных ценностей ислама, апелляция к традициям. Существенная исламизация социальной жизни характеризует в настоящее время Чечню, Ингушетию и Дагестан, где власти тоже предпочитают апеллировать к исламской традиции. При всей диверсификации мусульманского сообщества, которое делится на сторонников различных течений, каждое из них вносит свой вклад в процессы ретрадиционализации.
Cоциокультурные процессы на Северном Кавказе в настоящее время характеризуется традиционализацей, а не модернизацией, основанной на секулярных ценностях, что приводит к религиозным конфликтам между различными группировками. Подобные конфликты подавлены в Чечне, где сверху формируются элементы исламского государства, а в Дагестане продолжают разгораться, где высок уровень религиозной борьбы. Уровень секуляризации, по экспертным оценкам, выше в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, но и в этих регионах ислам стал важным социальным и геополитическим фактором.
Однако в целом нельзя говорить, что в каком-либо регионе Северного Кавказа существует высокий социальный и экономический потенциал для перехода к новой исламской геополитической модели. Развитие ислама необязательно означает геополитическую ориентацию на страны Ближнего и Среднего Востока. Для большей части политической элиты и оппозиционных группировок кт более актуальным представляется идеал исламской модернизации.
В принципе политическая модернизация предполагает распространение демократических процедур и рационализацию политического авторитета, наделение его рациональным типом легитимности, дифференциацию политических функций, деконцентрацию политической власти, повышение политической активности социальных групп с развитием многопартийности и проведением конкурентных выборов. Нет сомнений в том, что эти параметры в полном объеме здесь не выдерживаются. Д. Тренин считает, что на Северном Кавказе происходит некоторая демодернизация, так как суды на практике подменяются местными традициями, включая законы шариата. Ислам находится на подъеме, причем его официальные структуры теснят радикалы и экстремисты, часто объединяемые понятием «ваххабиты». Русские покидают национальные республики, армия присутствует в основном в лагерях. Спецслужбы действуют то как «рука Москвы», то выполняют заказ местных элит, а иногда ведут собственную игру. Полиция прямо связана с местной средой. Северный Кавказ превращается в своеобразное имперское пограничье101.
Действительно, проблемы в регионе очень существенные, но вряд ли их можно охарактеризовать как бесперспективные в плане решения. Демократические процедуры в республиках Северного Кавказа в настоящее время имеют ограниченное распространение и искажены перманентными нарушениями на выборах, но возможности для их развития существуют в виде межпартийной конкуренции на выборах региональных парламентов и множества муниципальных собраний, межличностной конкуренции на выборах глав местного самоуправления и т.д.
Эксперты отмечают, что конкурентность выборов на партийном уровне достаточно низка, но возможности для нее существуют и весьма часто проявляются на муниципальном уровне во всех республиках. Конечно, существующая конкуренция иногда основывается на межклановых и межэтнических противоречиях, а не требованиях демократии. Тем не менее, даже такая конкуренция объективно способствует политической модернизации, более широкому вовлечению граждан в демократические процедуры. Широкое распространение выборов по партийным спискам в недавнем прошлом повысило интерес к партиям, хотя на данном этапе приверженность граждан к голосованию за определенные партии является весьма ограниченной и неустойчивой.
Политическая активность граждан, безусловно, реально находится на низком уровне, а данные об участии в выборах и членской базе партий носят не вполне достоверный характер. В то же время следует отметить достаточно существенный уровень готовности граждан к участию в массовых акциях, если нарушаются их интересы. Массовые акции и обращения граждан в органы власти весьма распространены в Дагестане, в Ингушетии, Северной Осетии, Карачаево-Черкесии. Но такая активность в большей мере отсутствует в Чечне и Кабардино-Балкарии. Получило распространение правозащитное движение в Ингушетии.
Дифференциация политических функций пока проявляется только в отношениях между региональной властью и местным самоуправлением. Реальное разделение властей на региональном уровне на три классическое ветви практически отсутствует – исполнительная ветвь власти как правило контролирует законодательную и судебные системы.
В целом процессы демократизации и политической активизации граждан идут в Дагестане, Карачаево-Черкесии и Северной Осетии, Кабардино-Балкарии. Эксперты отмечают мало возможностей для политической модернизации в Чечне. В Ингушетии, при слабом социальном и экономическом потенциале, для политической модернизации все-таки есть возможности в виде наличия опыта гражданской активности. Специфические особенности социальной среды и политического режима на Северном Кавказе включают повышенное влияние межэтнических и клановых субэтнических взаимоотношений, а также существенное значение исламской религии и ее внутренних противоречий. Эти черты существенно ограничивают формирование более устойчивой и современной политической и партийной системы, снижают вероятность успешной политической модернизации.
Однако некорректно рассматривать Северный Кавказ, как абсолютно уникальный регион, требующий всегда особых подходов или, тем более, не способный к модернизации в принципе. Республики Северного Кавказа, несмотря на новый рост влияния ислама, нельзя назвать классическим традиционным обществом, по образцу и подобию обществ во многих азиатских странах. При всей ретрадиционализации, общество на Северном Кавказе прошло уже через исторический этап советской модернизации с ее индустриализацией, урбанизацией и секуляризацией, и не может быть возвращено в исходное положение. К тому же ретрадиционализация и исламизация затрагивает далеко не все регионы и социальные группы.
Политические процессы на Северном Кавказе по многим своим особенностям представляют собой крайние, и, может быть, запущенные формы процессов, протекающих в периферийных регионах России. Доминирование элит, жесткое управление политической сферой, манипуляции с партиями, семейственность во власти и бизнесе, снижение общественной активности и деполяризация общества, коррупция, ухудшение качества образования, все это отнюдь не является уникальной спецификой Северного Кавказа. По этой причине было бы ошибочным отрицать возможности встраивания Северного Кавказа в общероссийский модернизационный процесс и тем более – поощрять там традиционализм, как иллюзорную основу социальной стабильности. Напротив, именно отсутствие модернизации и ставка властей на т.н. «традиционный ислам» влекут за собой усиление социальных проблем региона и ужесточение внутриисламских конфликтов, рост популярности радикального ислама, представляющего собой по сути социальное протестное движение.
При всех ограничениях, связанных с сохранением на Северной Кавказе элементов традиционного аграрного общества и его реисламизацией, возможности и очаги для модернизации существуют.
Главный вопрос состоит в том, что только федеральный центр может в настоящее время стать стимулом модернизационных процессов, для чего требуется политическая воля и последовательность в его политике. Пока политика центра слишком часто стимулировала обратные процессы, исходя из задачи обеспечения лояльности местного общества и его элиты, а не переустройства существующих там порядков. Особый подход к Северному Кавказу, с нашей точки зрения, – это не политика особых льгот или заигрывания с элитами, а политика особых требований к региональной власти и другим политическим субъектам, зачастую – более высоких, чем в отношении других регионов. Стремление к лояльности и сохранению во власти неизбежно вынудит и сложившиеся элиты играть по новым навязанным центром правилам. Полная зависимость регионов от центра дает последнему карт-бланш для проведения преобразований на Северном Кавказе, но, конечно, учитывающих консерватизм и политические амбиции сложившейся там социальной среды.
Одной из ключевых проблем является пассивность и несформированность гражданского общества, интерес которого к политической сфере резко понижен из-за неверия в возможность проведения честных выборов. Представляется необходимым отказаться от политики поощрения запредельных результатов «партии власти» на выборах в данных регионах и практики массовых фальсификаций. Для этого могут использоваться как неформальные установки федеральной власти, донесенные до этих регионов, так и масштабное использование института наблюдателей на выборах. Кроме того, в условиях повышения прозрачности и честности избирательного процесса гораздо проще будет принимать и планировать решения, связанные с блокированием неблагоприятных тенденций. В нынешних условиях реальные умонастроения граждан и их электоральное проявление остаются просто неизвестными.
В сфере разделения властей целесообразно уделить особое внимание судебной реформе и формированию судейского корпуса, соответствующего необходимым квалификационным требованиям и не зависимого столь сильно от местных властей. Это означает, в частности, решение вопроса о финансировании органов судебной власти при участии федерального центра, более активного участия квалификационных коллегий в подборе и назначении судей, особенно – руководителей верховных судов республик. Целесообразно окончательно отказаться от практики, когда председатель Верховного суда является фигурой, которую лоббирует глава республики и которая обязательно должна представлять титульную национальность.
Также в сфере разделения властей необходимо усиление роли региональных парламентов. Целесообразно создать возможности для их эволюции из органов, выполняющих представительские функции для местных элит, в профессиональные законотворческие органы. Полезным в этой связи будет существенное увеличение доли депутатов, работающих на постоянной (профессиональной) основе.
Очень важную роль в процессах демократизации может сыграть местное самоуправление, для развития которого существуют хорошие социальные предпосылки. В этой связи следует поддерживать институт выборных глав местного самоуправления и внедрять его в тех республиках, где он отсутствует. Одновременно следует рассмотреть возможности для повышения финансовой самостоятельности муниципальных образований.
В отношении партийной системы распространение выборов по партийным спискам в целом способствует ее укреплению, но проблемой является неравное положение партий и фальсификация выборов, о чем сказано выше. Предпосылки для развития многопартийности в республиках Северного Кавказа существуют не меньшие, чем в остальных регионах страны, речь скорее должна идти о постепенном изменении ее основы, т.е. снижении роли этнических расколов. Важной практикой является повсеместное и обязательное распределение руководящих постов в представительных собраниях между всеми представленными партиями. Целесообразно снижение заградительного барьера до 3–4 . Важным и необходимым процессом является распространение выборов по партийным спискам на максимально большое количество муниципальных образований. В то же время не следует навязывать полностью пропорциональную систему, которая может вырождаться в простое распределение проходных мест и подавляет процесс формирования политического актива на местах в условиях межличностной конкуренции на выборах в мажоритарных округах. Смешанная система больше отвечает потребностям формирования сбалансированной партийной системы, чем чисто пропорциональная.
Процессы обновления элиты могут быть стимулированы дальнейшим использованием практики кадровых резервов. Необходимостью является формирование кадровых резервов не по клановому принципу, как это происходит, а на основе профессиональных данных и объективной экспертизы кандидатов, этнонационализм (и этносепаратизм) утратил бы былую популярность. Прежде всего, следует отметить, что в условиях этнической пестроты Северного Кавказа последовательный этнонационализм (и сепаратизм в его высшей фазе) чреват конфликтами. Этнонационализм не смог разрешить и ряд насущных проблем этноэлит (надежды на территориальную реабилитацию). Пришедшие к власти этноэлиты также занялись приватизацией власти и собственности, забыв об обещаниях, данных представителям «своего народа».
Сейчас можно констатировать, что этнический национализм в условиях Северного Кавказа потерпел историческое поражение, хотя возможно, это — временное поражение. Вероятны (особенно при некачественной политике федерального центра) и определенные «возвратные движения». Радикальные протестные движения, обращенные против центральной российской или республиканской власти, используют не этнонационалистический (или сепаратистский), а исламистский язык. Даже «Чеченская Республика Ичкерия» была упразднена ее главарем террористов Д. Умаровым, провозгласившим Кавказский Эмират. «Свобода Чечни» уступила место лозунгам «исламской солидарности». Д. Умаров называет врагом «истинных мусульман» не только РФ, но и западный мир, и Израиль.
В середине 1990-х гг. на Северном Кавказе сложилась радикально-исламистская среда, в которой был сформирован новый проект для региона, отличный и от советского опыта, и от провалившегося проекта по демократизации, и от этнонационализма. «Чистый ислам», как проект для Кавказа стал не столько результатом вмешательства внешних сил, сколько был порожден внутренней средой. Идеологи «чистого ислама» умело использовали психологические методы воздействия (апелляция к неуспешным слоям молодежи, лишенных возможностей для карьерного роста, получения качественного образования). В условиях массовой безработицы, прежде всего, среди молодежи, их пропаганда находит поддержку. По неофициальным данным, во всем регионе от 70 до 80 % людей в возрасте до 30 лет не имеют постоянной работы, а значит и постоянных доходов. И все это формировалось в условиях отсутствия внятной стратегии социального, экономического, политического развития Северного Кавказа. Как результат, распространение радикального ислама («ваххабизм) началось не только на восточную часть региона, то есть Чечню, Дагестан, Ингушетию, но и на западную, где традиционно религиозность населения была ниже. Отсюда и трагические события в столице КБР Нальчике 13 октября 2005 г. При этом следует отметить, что те, кто считает себя защитниками «чистого ислама» далеко не однородны. Среди них есть те, кто уже перешел черту закона, но есть и те, кто воспринимает «чистый ислам», как моду, увлечение. Есть просто сбившиеся с пути, дезориентированные люди. В то же время было бы также большой ошибкой считать все протестное движение на Северном Кавказе исламистским. В Ингушетии и в Дагестане существует и светская оппозиция, чья критика в большей степени направлена против республиканской власти. И если в Ингушетии к светской оппозиции относятся очень разные по политическому происхождению и взглядам люди, объединенные неприятием нынешней региональной власти, то в Дагестане — это активисты целого ряда общероссийских партий. И хотя в 2007–2008 гг. их сила и влияние серьезно ослаблено, они присутствуют. Нельзя совершенно игнорировать и т.н. внутриаппаратную оппозицию во всех субъектах региона. Она не выступает с публичными лозунгами и не ведет открытых дебатов. Однако ее роль в кадровой политике, принятии управленческих решений нельзя недооценивать. Таким образом, не этносепаратизм, а радикальный исламизм является главным вызовом безопасности государства и общества. В свою очередь нельзя не видеть, что это политическое течение питается такими пороками и общероссийской и региональной власти, как закрытость, неумение и нежелание вести диалог с оппонентами.
Н.Е. Романченко подчеркивает, что после разгрома чеченских боевиков, вступивших во фронтальные бои с федеральными силами в ходе второй чеченской кампании, к марту-апрелю 2000 г. незначительные остатки боевых подразделений боевиков перешли к партизанской войне. В последующем наблюдается формирование небольших сетевых групп, которые, совершенствуя свою тактику и стратегию, отошли от практики фронтальных сражений, взяв на вооружение диверсионно-террористическую тактику. Изменение исламскими экстремистами приоритетов в расстановке их идеологической основы привлекли в их ряды дополнительные силы. На месте прежней этносепаратистской идеи отчленения от России части «самоопределившейся» территории выросла новая, религиозная – создание на Кавказе независимого исламского государства, живущего по законам шариата. Указанная идея устраняла национальные различия между кавказскими народами и способствовала их объединению. Наряду с этим исламская идея сопротивления позволила привлечь к нему внимание религиозных борцов со всего мира с их немалыми финансовыми возможностями. Таким образом, смена идеологической основы экстремистов привела к распространению салафитского движения в другие республики Северного Кавказа и трансформации сопротивления в мобильные террористические группировки. При этом исламистский терроризм на Северном Кавказе вобрал в себя этнонациональные черты, в основе которых заложены архаичные формы социального поведения горских народов в имперский период, такие как «наездничество», абречество, обычай кровной мести и др.102.
Территория Северного Кавказа в два раза больше, чем площадь всех независимых государств Южного Кавказа вместе взятых. И обеспечение экономической и этнополитической безопасности в этом регионе является не только узкорегинальной задачей. Это, прежде всего, вопрос о лидерстве России на всем пространстве Евразии. Как представляется, значительный конфликтогенный потенциал коренится в национально-территориальном устройстве региона, в результате чего в ряде республик ключевую роль в политике играет этнонациональный фактор. Здесь процесс национального возрождения сопровождался реанимацией тейповых, джамаатских, тухумных, клановых и других патриархальных связей. Роль возникших на этой волне национальных элит с точки зрения перевода республик на рельсы политической демократии и рыночной экономики нельзя оценить однозначно положительно или отрицательно. Вместе с существенным вкладом, внесенным ими в формирование ценностей и институтов гражданского общества и новой государственности, фактом остается и то, что в определенной степени на них лежит ответственность за клановость и клиентелизм, которые приняли устойчивую, долговременную и гипертрофированную форму. Причем клановые и клиентелистские отношения складываются по этническому признаку. Традиции групповой солидарности, закрепленные в этнокультуре, придают этим отношениям особую этническую специфику.
Такая ситуация усугубляется тем, что как в новых независимых постсоветских государствах, так и в национальных республиках Российской Федерации в большинстве случаев представители так называемой титульной нации, или титульного этноса, пытаются монополизировать высшие государственные должности, оставляя за национальными меньшинствами в лучшем случае второстепенные или третьестепенные должности. Этот аспект связан с существованием в этническом плане биполярных (Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия) и даже многополярных (Республика Дагестан) национальных республик. На этой основе возник совершенно парадоксальный для современных реалий феномен этнонациональной стратификации, т.е. иерархизации этнонациональных групп, каждой из которых отведено определенное положение в обществе и государстве и, соответственно, в системе разделения власти и собственности.
Этнополитическая иерархизация, основанная на выдуманной автохтонности или неавтохтонности, исторических и иных правах того или иного этноса, по сути дела была законсервирована советской практикой национально-государственного строительства, в котором этот институт был фактически узаконен, во-первых, через статусную иерархию национальных образований и, во-вторых, через административно-территориальную иерархию. На Кавказе, где издревле в социальной коммуникации привычно понятие престижности, это имело большое значение. Как известно, в СССР существовала четырехуровневая модель национально-территориального устройства, где одни народы образовали союзные республики, другие – автономные республики, третьи – национальные края, четвертые – автономные области (автономные округа – непременно в составе краев и областей, автономные области – обязательно в составе краев и союзных республик, а автономные республики – всегда в составе союзных республик). Оставались народы, которые не имели никакой формы государственной организации. Как правило, численно доминирующие коренные этносы становились титульными, их самоназвание использовалось для названия соответствующего государственного образования. В новых условиях численность и титульность обеспечивают им большинство политического представительства в законодательных и исполнительных органах власти республик, что, в свою очередь, дает им возможность решать те или иные проблемы в своих интересах. В результате в республиках Северного Кавказа сформировались элитные группы главным образом на этнической основе: осетинские – в Осетии, аварские, даргинские и кумыкские – в Дагестане, карачаевские – в Карачаево-Черкесии, кабардинские – в Кабардино-Балкарии и т.д. Новые элитные группы фактически монополизировали властные рычаги для обеспечения приоритета собственных экономических и политических интересов.
В результате противоречия и конфликты между кланами часто выступают как межэтнические. Данное явление можно определить как процесс этнополитической мобилизации, результатом которой стала политизация этнической составляющей северокавказского пространства, которая несет в себе угрозу социальной и политической стабильности общества, единству и территориальной целостности государства. В результате конфликтное состояние может выступать как самоцель, когда борьба представляется в качестве проявления своеобразного баланса сил. Как представляется, значительный конфликтогенный потенциал коренится в национально-территориальном устройстве региона, в результате чего в ряде республик ключевую роль в политике играет этнонациональный фактор. Здесь процесс национального возрождения сопровождался реанимацией тейповых, джамаатских, тухумных, клановых и других патриархальных связей. Роль возникших на этой волне национальных элит с точки зрения перевода республик на рельсы политической демократии и рыночной экономики нельзя оценить однозначно положительно или отрицательно. Вместе с существенным вкладом, внесенным ими в формирование ценностей и институтов гражданского общества и новой государственности, фактом остается и то, что в определенной степени на них лежит ответственность за клановость и клиентелизм, которые приняли устойчивую, долговременную и гипертрофированную форму. Причем клановые и клиентелистские отношения складываются по этническому признаку. Традиции групповой солидарности, закрепленные в этнокультуре, придают этим отношениям особую этническую специфику.
После распада СССР и крушения цементировавшей советское общество коммунистической идеологии на первый план вышли националистические идеологии, опирающиеся на геополитические теории, интерпретируемые в интересах ведущих этнократических групп. Определение цивилизационной специфики Северного Кавказа происходит в основном в рамках дихтомии «Восток-Запад».Не только для большинства славянского населения, но и для титульных народов регинов наиболее предпочтимой представляется их принадлежность к особому подтипу европейского мира - «российскому» миру. Из российской традиции выводят они в основном базисные черты этнической культуры, мировоззрение, политические институты. Значительно меньшая часть народов Северного Кавказа связывает свой цивилизационный имидж с арабо-тюркской культурой, пытаются определить элементы мировоззрения, культуры и политических структур общества исходя исключительно из исламской традиции, которая реально существует и навязывается определенными силами.В субъектах РФ на Северном Кавказе геополитические взгляды в основном развиваются в русле российской геополитики и не являются предметом разногласий и дискуссий, за исключением немногочисленной национально-террористической оппозиции. В процессе управления субъектами Северного Кавказа необходимо учитывать потенциал, представленный человеческим капиталом региона с его уникальной ментальностью и культурно-историческим основанием. Поскольку подавляющее большинство населения региона – это представители Кавказской цивилизации, то это предполагает переосмысление в рамках геополитического знания имеющегося отношения к цивилизационному и антропокультурному наследию. На Северном Кавказе сохраняются остатки ваххабитской националистической оппозиции в Чечне, Дагестане, черкесская оппозиция в Адыгее, имеющие особые геополитические взгляды на будущее региона. В каждом субъекте макрорегиона можно выделить властные и оппозиционные образования, борющиеся за различные варианты общественного развития России (государственнический, коммунистический, национально-патриотический, мусульманский). В кавказском обществе отчетливо проявилась тенденция к социальной активности, в ходе которой происходило усиление традиционных коллективных связей и нормативно-моральных регуляторов поведения. В то же время активизация терроризма временно дестабилизировала геоэтнполитическое сознание, усилила тенденцию маргинализации северокавказского общества, что в целом определило многообразие форм девиантного поведения. Образовалась модель формирования политического поведения: высокая политическая активность населения – контролируемые административным ресурсом выборы, частичная легитимность политической власти.
