120 Глава 5. Мифопоэтика средового восприятия

Мифологемы, архетипы и стереотипы Петербурга. Применительно к этому го­роду знаками его, одновременно соседствующими и враждующими, выступают образы-символы Вода и Камень.

Общеизвестна роль Воды при строительстве города. Выбор его места решил вы­ход к морю. По примеру Венеции и Амстердама он был задуман, как вырастаю­щий из воды — весь Васильевский остров в проекте мыслился сетью каналов. Низкая болотистая местность определила великое множество малых речек, в со­ответствии с духом времени забили многочисленные фонтаны... Со временем ка­налы и малые реки засыпались, фонтаны приходили в негодность. И именно вода — наводнение — стала источником постоянной опасности для этого города. Мы помним, что в мифопоэтической картине мира Вода, так называемый амбивалент­ный знак — это символ зарождения, самой жизни и символ гибели, конца, символ диалектического перетекания добра и зла в свою противоположность.

Роль Камня в мифопоэтической картине мира не отражена энциклопедией «Мифы народов мира» но семантика его (значение, смысл) может быть реконструирована из сложившейся фразеологии и также окажется неоднозначной (амбивалентной). Общеизвестен указ Петра о каменном строительстве в Петербурге: здесь можно было строить только из камня, но и из камня можно было строить только здесь (особо тесная увязка города и камня). Вначале Камень для города выступал символом на­дежности, нерушимости, защиты («как за каменной стеной», «слова тверже кам­ня»), «работало» исконное, библейское значение символа. Со временем в сознании горожан начинается трансформация семантики Камня, он становится символом сдержанности, скрытности, непроницаемости («каменное выражение лица») — это уже город, отторгаемый Гоголем. Еще позже Камень — уже символ черствости, жес­токости, бесчувственности («каменное сердце») — город, пугающий Достоевского.

Уже в наше время, в 80-е годы, общество стало свидетелем того, как обе эти сквозные темы встретились в весьма реальной фигуре дамбы. Решение о стро­ительстве этого сооружения опиралось на прочтение символа воды как зла (на­воднения), а символа камня как добра (защита). Затем в общественном созна­нии произошла инверсия их смыслов: вода стала восприниматься как символ очищения (утверждалась положительная роль наводнений в экологии регио­на), а камень — как символ насилия над природой. Кроме того, в сложившемся на тот момент социально-психологическом климате камень дамбы восприни­мался и как искусственная «каменная стена» между принимающими решения и теми, кому затем «не рекомендуется» купаться в Финском заливе. Но, как говорится, «вода камень точит», и знаки снова меняют свои смыслы: сейчас возвращается представление о том, что строительство этого сооружения все же следует завершить. В образе Петербурга неоднократно виделось и отмеча­лось в литературе и искусстве сочетание строгости и текучести, определеннос­ти и неуловимости, одним словом — двойственности.

Помимо фундаментальных общекультурных мифологем, живущих в образе кон­кретного города и воздействующих на восприятие его среды, у каждого из них складывается и своя мифология, основанная на его реальной истории, безотноси­тельно к тому, насколько внеисторично или квазиисторично трактуются ее фак­ты. Применительно к Петербургу можно проанализировать такие узловые темы местной мифологии, обозначив их как «Северная Пальмира», «Окно в Европу»,

Особенности эмоционально-чувственного переживания городской среды 121

«Царь-преобразователь», прочитанные сквозь призму барочной культуры — ко­лыбели его зарождения.

Северная Пальмира. Пальмира, как известно, город в оазисе Сирийской пу­стыни, приобретший в III веке до н. э. большое экономическое значение. Санкт-Петербург возник по мановению руки царя, словно мираж в пустыне, если не из песков, так «из тьмы лесов, из топи блат». Возник далеко в не са­мом климатически пригодном месте, в отрыве от центров сосредоточения сложившейся па тот момент отечественной культуры. Петербург — оазис в болоте и оазис в Московской Руси, во всех отношениях как бы нечто ис­ключительное, внеконтекстуальное и центробежное (или — эксцентричное).

Окно в Европу. Этот миф вполне укоренился в массовом сознании и сегодня мало кем осознается, что насильственная петровская цивилизационная при­вивка — это достойная эпохи барокко «игра в Европу» при вполне местной подоплеке. Если в исторической и культурологической литературе отмеча­ется, что за таким, не подготовленным естественным ходом событий проры­вом всегда следует серьезный откат, то в массовом сознании утвердился миф об особой культурной миссии Петербурга — «самого европейского из рос­сийских городов».

Царь-преобразователь. Соседствует с предыдущим и миф о первом просве­щенном российском монархе Петре Великом и об исключительно прогрес­сивном характере его усилий по преобразованию отечественной культуры. Миф, как и положено ему, игнорирует тот факт, что и до Петра в истории Руси бывали и светлые умы, и реформаторы (например, князь Курбский, царь Алексей Михайлович), что в действительности Петр был одним из самых кровавых царей, а обаятельное величие его фигуры вписывается в общий тон неоренессансного размаха культуры барокко.

Такого рода квазиисторичные представления питают массовое сознание, насы­щают сложившийся в нем образ города своими красками и становятся силой, формирующей его своеобразную атмосферу. Так, мифы общественного созна­ния становятся насущной реальностью, способной влиять на характер ожида­ний и пристрастий в отношении развития среды данного города.

Для завершения анализа «осадочных» элементов в «средовом» языке Петербурга следует проследить, как менялись здесь представления о достойной городской среде со сменой эпох и сменой архитектурных стилей, влияние которых испытал город на протяжении своей истории. Каждая эпоха оставила в его историческом образе свой неизгладимый след. Таковы:

• барокко с его пышной театрализацией жизни;

• классицизм с его строгой регулярностью и нормативной эстетикой;

• эклектика с ее романтизмом и нарастающей урбанизацией;

• модерн с его изысканной утонченностью и системным подходом к эстетичес­ кой организации среды...

Каждый из этих этапов оставил в представлениях о городе, бытующих в массовом сознании, свой «нерастворимый осадок». Но анализ его содержания слишком да­леко увел бы нас от основной темы.

В результате всех этих рассуждений и их авторской интерпретации в воображе­нии проектировщика вырисовывается представление о том, какие же качества

122 Глава 5. Мифопоэтика средового восприятия

г ородской среды могут быть востребованы горожанами (а также и гостями горо­да, туристами и прочими его средовыми субъектами) на основании не только од­них практических соображений комфорта. Можно представить себе эмоциональ­ную окраску бессознательных ожиданий от «средовой атмосферы» конкретного города, базирующихся на мифологемах, архетипах и стереотипах, сложившихся в массовом сознании по его поводу.