Пометы общего характера

блг. — болгарский

в.-сл. — восточнославянский

в.-блг. — восточноболгарский

блр. — белорусский

греч. — греческий

гул. — гуцульский

Др.-рус — древнерусский

др.-греч. — древнегреческий

закарп. — закарпатский

з.-блг. — западноболгарский

з.-рус. — западнорусский

з.-укр. — западноукраинский

и.-е. — индоевропейский

ист. — исторический

карп. — карпатский

лит. — литературный

лужиц. — лужицкий

полес. — полесский

пол. — польский

русин. — русинский

рус — русский

рус.диал. — русский диалектный

с.-рус — севернорусский

сев. — северный

серб. — сербский

слов. — словацкий

словен. — словенский

с.-х. — сербохорватский

ст.-сл. — старославянский

укр. — украинский

ц.-сл. — церковнославянский

чеш. — чешский

ю.-загь-рус — югозападнорусский

го.-рус. — южнорусский

ю.-сл. — южнославянский

з.-укр. — западноукраинский

1 Этому, сохранившемуся до позднейшего времени, славянскому отождествлению умерших с природой — отождествлению полному, до неразличимости — мы не найдем параллелей среди европейских традиции. Но они удивительным образом перекликаются с афиканскими верованиями!

2 У нас нет удовлетворительного обозначения для непонятийных обобщений, точнее, порождающих смысловых единиц такого рода: они нигде не даны «в чистом виде», а извлекаются исследователем из варьирующих их конкретизации.

3 В частности, тема доли (среди других) отличает «народное христианство» от ортодоксального, строя картину абсолютной и однозначной предопределенности -не только событий жизни {на роду написано), но и душевного облика (такой уродился). В силу ее абсолютной неизменности долю человека можно узнать уже при рождении (ср. мифических болгарских Орисниц и русские сказки о рождении Доли вместе с человеком) или в другое время, магическим путем. В силу того же свойства не только попытка изменить долю, уйти от своей доли, но несогласие с ней представляются не только безнадежными, но и нечестивыми. Славянская доля в незначительной мере «наследственна»: мотив родового рока здесь развивается сравнительно мало. Кроме доли — двойника человека, в славянских поверьях действует «ничья» или «чья угодно» доля, прикрепленная к пространству (урочное место) или времени {урочный час).

4 «Ты талань моя, таланюшка таланистая, / Талань участь, горя горькая. / На роду талань уписана, / В жеребью ли талань выпала, / Со делу ли доставалася, / Со младости до старости,/ До седата бела волоса!»// Русские народные баллады. М.: «Современник», 1983. С. 263.

5 Ср. «смотрины» покойного [курск., Гнатюк 1912, с. 418].

6 Ребенку в гроб кладут мерку отца как предел продолжения роста за гробом [обонеж., Куликовский 1890, с. 55]; смерок кладут в могилу [сев., Бурцев 1911, с. 181]; мерку, снятую шнуром, хранят «чтобы привязать счастье» [черное., Гнатюк 1912, с. 349], чтобы пчелы не уходили [костр., Смирнов 1920, с. 9]; меркой-ниткой перевязывают ноги корове; деревянной меркой бьют коров [терн., Гнатюк 1912, с. 376]; мерку-подошок ставят в изголовье детской могилы, «чтобы дети жили» [влад., Завойко 1914, с. 96]; сточок — свечку в рост покойного — ставят ему на грудь, после похорон — на его место; сжигают в 40-й день {черное., Гнатюк 1912, с. 340, 349] и др.

7 Представление о «не-своей» смерти не является исключительно или оригинально славянским. Прибалтийско-финские языки свидетельствуют о существовании того же разделения: семантическое поле глаголов «смертного исхода» различает группы обозначений «своей» и «не-своей» смерти, причем, как и у славян, «смерть до срока» находится в сложном соотношении со «святой смертью» [Нирви 1970, с. 43-47]. Такое сходство может интерпретироваться как следствие славяно-балто-финских контактов; но, скорее всего, здесь, как и в других актах и символах погребального обряда, мы имеем дело с универсалиями человеческой культуры: ср. в такой этнически далекой культуре, как нагуа, разряды умерших, почти совпадающие со славянским «Мертвенным Каноном» [Леон-Портилья 1961, с. 226-227].

8 Ср. сходную картину судьбы-доли в греческой традиции: «Для греческой архаики и ранней классики (8-5 вв. до н. э.) бытие человека извне и изнутри органически определено его „долей" — местом в полисном укладе, которое он наследует при рождении так же непосредственно, как и свои природные задатки (судьба как „доля" таково значение терминов μοīρα, αǐσα и ειμαρμένη [Аверинцев 2000, 166]. Важное различие, однако, заключается в том, что славянская «доля», в отличие от греческой, не развивается в «этос», определяющий судьбу человека изнутри. Славянская «участь» дается извне, тогда как греческая, словами С. С. Аверинцева «не сваливается на человека извне, а разворачивается из него, как его этос» [там же, 167]. О связи μοīρα со смертью см. ниже.

9 О связи представления судьбы с частью общего хлеба, выраженной в ритуале деления хлеба при гадании и в других обрядах Полесья, см.: [Страхов 1983, с. 99]. В погребальном обряде деление хлеба совершается на другой день по погребении (розкуштовують колачь) в знак того, что доли умершего в доме уже нет [дрогоб., Гнатюк 1912, с. 314]. Ср. также поверье о том, что крошки, оброненные со стола, едят некрещеные дети [костр., Смирнов 1920, с. 28]. Доля некрещеных детей (стратчат, потерчат) уподоблена этим крошкам.

Хлеб вообще синонимичен «жизни», «душе» (ср. до 40-го дня не месят хлеб, так как верят: как расширяется тесто, така се разпьвала душа на умрялото — блг. [Вакарелски 1977, с. 497] — и наоборот: «печением хлеба начинается обряд, иногда даже до кончины — хлеб месят в ногах умирающего, чтоб с горячим паром „душа вышла"» [там же, с.491]), «доле» (ср.традиционные родопские проклятия типа. Да ти хване хлябът очите [Геров 1975,5, с. 502), Да ме убие хлябьт, Дано те ослепи леба [Ташев 1966, с. 98] и под.). Сопоставленный со смертью, миром умерших, хлеб может быть и противопоставлен ей: ср. славянский обычай раздавать зерно из гроба, заготовленного при жизни (костр. [Смирнов 1920, с. И]; укр. [Чубинский 1977, с. 707]). Символика хлеба распространяется на утварь, используемую в хлебопечении (квашня и крышка квашни), на место хранения зерна (ср. обычай ставить гроб на ночь в амбар [витеб., Шейн 1890, с. 530], легендарный обычай свозить убитых стариков в хлебную яму [Велецкая 1978, с. 51]), на место обмолота, в ригу — ср. поверье о ригачнике, охраняющем от умранов [олон., Хрущев 1869, с. 19]. Славянские иллюстрации к общеархаической «загробной» семантике хлеба [Фрейденберг 1978, с. 39] неисчислимы. Интересно, что в славянских поверьях хлеб превращается в строительный материал загробья: На небяске церковь с пирогов срублена, присноками выложена, лодками (оладьями) подшита [смол., Добровольский 1894, с. 310] — ср. сказочный мотив «пряничного домика» и такие поминальные хлебные изделия, как лесенки, по которым «душа восходит на небо».

10 Магические акты сводятся к перераспределению силы; видьмарь «отбирает» нечто в одном месте и «передает», «насылает» в другое. Действие такого рода противоположно чудотворству, «творению из ничего».

11 В восточнославянских преданиях о Маре и Кикиморе наблюдается как бы раздвоение греческой Мойры: укр. Мара — персонификация обморока, «сестра Сна», блр. Мара — призрак, тень умершего. Мотив прядения, отсутствующий в двух этих образах, — почти единственная характеристика севернорусской Кикиморы, Шиши моры, Шишиги, которая зато не связана с долей и с умершими (редкое свидетельство: «Кикимора с прялкой привидится — к смерти» [Максимов 1903, с. 11,67]. В беллетристической записи кижского рассказа о Маре запечельной она представлена точным двойником Мойры: «Мара ниточку с кудели перервет — в лесу дерево мужика погубит, или волна в Онеге захлестнет, или зверь в лесу изломает» [Пулькин 1973, с. 28]. Характерна связь Мары с запечком, печью — местом гаданий и местом присутствия душ на поминках.

12 Ср. фольклорный мотив вечного голода Смерти, «испытания едой» новичка в загробном мире [Пропп 1946, с. 293], такие термины, как блг. ада несита, укр. голодный, высушенной — «умерший» в причети. Кормлением можно откупиться от «приходящих за душой», например, от кукушки, которая иска душа:Ако си гладка, на ти хляб и соль и повече да не дохождаш [комр., запись И. Седаковой].

13 Загробье — царство изобилия; архаическая семантика богатства хтонична; ср. такие приметы смерти, как обильный урожай (льна, зерна, — «на покров головы»). Изобилие — непременное свойство поминальной трапезы в большинстве локальных традиций.

14 В «долю», «талань», написанную на роду, входят супруг (супруга): ср. такие балладные сюжеты, как «Злая жена», «Жена разбойника». Супруг (супруга) может быть самым ярким воплощением «злочастия».

15 Ср. анализируемый В. Я. Проппом мотив угощения новичка в тридесятом царстве (области смерти), где у новичка нет своей доли, и он берет понемногу с каждого из 12 блюд [Пропп 1946,102].

16 Вся еда на поминках мыслится принадлежащей умершему: ср. блг. мъртвешка вода 'вода, которой мыли посуду на поминках'.

17 О связи славянского представления встречи (ст.-сл. cpēштa, с.-х. cpeћa, рус. диал.устреча)с долей см. [Иванов,Топоров 1965,71-73].

18 Международный коллоквиум «Социальная мысль Отцов неразделенной Церкви (первое тысячелетие)», Рим, Латеранский Университет, 2001.

19 На политическом языке последних десятилетий это звучало бы вроде «защиты прав умерших», что, вообще говоря, тоже возможная постановка вопроса, хотя звучит это почти пародийно; но речь у нас пойдет совсем не об этом.

20 Занимаясь реликтами славянских языческих представлений о смерти, умерших, загробном мире, я могла убедиться, насколько они совпадают с самыми далекими культурными традициями вроде племенных африканских, так что не может быть речи ни о каких влияниях, заимствованиях и т.п.: здесь мы явно вступаем в мир человеческих универсалий.

21 Современные исследования открывают нам, что некоторые традиционные поэтические формы, как, например, форма элегического дистиха, представляют собой реликт такого ритуального диалога с умершими (умершим в этом диалоге принадлежит каждая вторая, симметрично разбитая на полустишия строка); см. [Брагинская 1983,119-139].

22 Самогласны, глас 3. Все ссылки на текст Погребального чина даются по изданию: «Последование мертвенное мирских тел» // Требник. М., б. г.

23 Многое просит и требует забвения и успокаивается только в вечном забвении, как это прекрасно выразил Т. С. Элиот:

And I who am here dissembled

Proffer my deeds to oblivion...

As I am forgotten

And would be forgotten, so I would forget... —

И я, невидимый здесь,

Предаю дела мои забвенью...

И я, как я забыт,

И хочу быть забыт, так я желал бы забыть...

(«Ash Wednesday», II)

24 Здесь можно вспомнить многочисленные предания о том, как менялась судьба умерших по молитвам подвижников. Ср. Синаксарь Субботы мясопустной: «многу тем ослабу имети, внегда за усопших молишися, отче» — «они (души в аду) получают великое облегчение, когда ты, отче (Макарие), молишься об усопших» (Триодь Постная. Изд. Моск. Патриархии. М., 1992. Т. 1. С. 21).

25 В «Родительские» храмы были переполнены: совершать поминовение своих умерших считали обязательным для себя те, кто ни в какой другой день в храме не бывали. Кроме того, вопреки собственно церковным установлениям, в народном обиходе укрепилась традиция в большие Праздники (особенно в Пасхальное и Троицкое воскресения) посещать могилы родных.

26 «Оправдание» в заглавии соловьевской книги часто ошибочно понимается (исходя из семантики «оправдания» в современном русском языке) и переводится на европейские языки как justification: однако его церковнославянское значение, которое, несомненно, имел в виду Соловьев, — «закон», «установление», греч. δικαίωμα.

27 Быть может, это более точное описание того, что имеется в виду под пресловутой «анонимностью» средневековой церковной поэзии. Авторство многих молитв и песнословий хорошо известно — но у авторов этих нет «авторского права». То, что они создают, — не их текст, а текст, который каждый его читатель будет повторять как свой.

28 Удивительное исключение здесь составляет Достоевский — ср. сцену отпевания в «Идиоте»: князь Мышкин не может включиться в «русскую службу» и общий тон повествователя остается отстраненным.

29 Как известно, лица казненных и осужденных вырезались и вымарывались из общих фотографий: государство хотело, чтобы этих людей не только не стало — но чтобы их и не было никогда.

30 Ср.: «Непогребенных всех я хоронила их» (Ахматова) — «Душа моя — печальница О всех в кругу моем, Ты стала усыпальницей Засыпанных живьем» (Пастернак).

31 Н. Я. Мандельштам вспоминала в связи с этим своим долгом другой образ — Антигоны, погребающей непогребенного брата.

32 В действительности сопровождающие гроб поют «Святый Боже», но и заметив эту неточность, Б. Пастернак сохранил первоначальный текст — в связи с тем значением, которое именно это словосочетание имеет для его замысла.

33 Мотивы Суда присутствуют в других частях отпевания, но со всей силой они звучат раньше, в «Последовании на исход души»: «Великой последней гласящей трубе, в страшное и грозное воскрешение Суда, воскресающим всем, помяни мя тогда, Святая Богородице» - «Когда последняя великая вострубит труба страшное и грозное воскрешение на Суд, когда все будут воскресать, помяни меня тогда, Пресвятая Богородица» (Канон молебный на исход души, песнь 8).

34 Обратившись вновь к латинскому «Реквиему», мы заметим, что самый сильный аргумент мольбы о спасении здесь — не сотворение человека, а искупительная жертва Христа:

Recordare, Jesu pie,

Quod sum causa tuae viae,

Ne me perdas ilia die.

Querens me sedisti lassus,

Redimisti crucem passus:

Tantus labor non sit passus —

(Помяни, о пречистый Иисусе, Что я — причина Твоего пути (на землю), Не утрать же меня в тот День. Ища меня, Ты сидел изнуренный, Ты искупил меня, приняв муки Креста: Пусть же труды эти не окажутся тщетными).

Избегая излишних обобщений, которые можно сделать из этого сопоставления (в обоих случаях — напоминания о Творении и напоминания о Страстях — мольба обращена к Христу), предположим, что это различие связано не столько с расхождением западной и восточной традиций, сколько с различием эпох: отчетливо средневекового характера Requiem'a — и несущих в себе более ранние, более близкие к ветхозаветным черты православных стихословий погребения. Источник этого настойчивого напоминания о сотворенности как главного аргумента в молении о помиловании (целиком отсутствующего в латинском тексте) — несомненно, Псалтырь. Нужно заметить, что в особом чине младенческого погребения православная традиция также обращается главным образом к земной жизни Христа: к Его младенчеству, к Его благословению детей. Тема сотворения в этом чине совершенно уходит в тень.

35 В Феофановом Каноне погребения мы встречаем замечательную антропологическую формулу: «Украсивый всяческая, животное смешенное, посреде мя человека, смирения вкупе и величества, создал еси» — «Ты, устроивший красоту вселенной, посреди нее создал меня, человека, живое существо, в котором смешаны убожество и величие» («Канон», песнь 1, тропарь 2). Отпевание напоминает об этом «величестве» человека и молит о прощении ему его убожества — о забвении его: «елика же за немощь естества забвению предаде, и та вся да простит ему» — «и то, что он по немощи природы своей забыл, и то пусть простит ему» (Молитва разрешительная).

1 В скобках приводится сокращение, используемое в материалах II части книги.