Фомина молчит в задумчивости.

ФОМИНА: Понимаешь, Сережа. Месяца три назад у меня кончился стиральный порошок. Я поехала в хозяйственный. Это тут, на сорок пятом километре. По до­роге я как-то задумалась. О любви, о печали, о надежде. Задумалась и отключилась. А когда я снова включи­лась, меня жутко рвало. Кровь хлобыстала. Какие-то люди волокли меня в «скорую помощь». А моя бедная машина стояла, основательно врубившись в столбик с плакатом «ГИБДД Ленинградской области преследует невнимательных родителей, то есть приветствует внимательных водителей».

СТЕПЦОВ: Что, серьезно? Ты попала в аварию? Я не знал.

ФОМИНА: Сотрясение было сильное. Так что я многое под­забыла. Вылетело все из дырявой башки. Ты уж не оби­жайся.

СТЕПЦОВ: А сейчас как? Болит голова?

ФОМИНА: Да нет. Раньше сильно болела, а теперь почти прошло.

Степцов пытается прикоснуться к ее голове, повязан­ной косынкой. Фомина пятится и ускользает от него.

ФОМИНА: Ну расскажи мне еще что-нибудь про нас с то­бой.

СТЕПЦОВ (усмехается). Что тебе рассказать? Однажды я тебя очень долго ждал. Ты была на каком-то длинном собрании, институтская богиня, вы там то ли выби­рали кого-то, то ли, наоборот — убирали. А я сидел на подоконнике напротив актового зала, ждал тебя и курил, ждал и курил, ждал и курил. Сначала подошел ко мне пожарный и сказал, что нельзя курить, потом методист из деканата, тоже сказала, что здесь не курят, потом проректор по науке, толстый этот. А я все сидел на подоконнике, курил, ждал тебя и думал: зачем я ее жду? Мне хотелось по­казать тебе дом, в котором я родился. Мой отчий дом. Дед у меня был врач, и прадед тоже, и у нас был свой дом на краю города, такая старая дача, темные бревна, веранда с цветными стеклами, золотые шары в саду. Окрестные жители так и называли — дом доктора. Вот там я родился, вырос и школу закончил. А потом город стал наступать, метро прорыли, дом наш снесли. И на его месте ничего не построили. Так что я хотел пока­зать тебе пустое место от своего отчего дома. Я тебя ждал, ждал... Темнеть стало, дождь пошел, собрание кончилось, мы ехали вместе в совершенно пустом троллейбусе и молчали. На перекрестке я сказал тебе «пока» и пошел в общагу портвейн пить. А ты дальше поехала...

ФОМИНА (помолчав): Да. Даже жалко, что тебя скоро убьют.

СТЕПЦОВ: Знаешь, Аня. Есть у меня к тебе одна просьба.

ФОМИНА: Говори.

СТЕПЦОВ: Обещай, что не откажешь.

ФОМИНА: О чем разговор...

СТЕПЦОВ: И не будешь смеяться.

ФОМИНА: Не буду смеяться.

СТЕПЦОВ: Дай слово.

ФОМИНА: Даю.

СТЕПЦОВ: Я хочу вымыть твои волосы.

ФОМИНА (громко, глупо хохочет). Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! (Прикрывает рот ладонью) Извини.

СТЕПЦОВ: Мне ничего так сильно не хотелось. У тебя та­кие чудесные волосы. Только не под краном вымыть, а по старинке. Долго-долго поливать из кувшина.

ФОМИНА: Ну попробуй. Должны же у человека мечты ис­полняться. На, мой. (Снимает платочек с головы. Она брита наголо.)

Пауза. Фомина стоит, наклонив голову.

СТЕПЦОВ: Это из-за катастрофы, да?

ФОМИНА: Понимаешь, мне голову в двух местах зашили. Как только волосы отрастут немножко, тут же башка болеть начинает.

СТЕПЦОВ (рассматривает ее голову, осторожно касаясь пальцами): Вот тут зашивали? И тут тоже, да? Ниче­го, аккуратно зашили.

ФОМИНА: Какие у тебя руки хорошие. Даже приятно, когда ты трогаешь. Тебе, Сергуня, тоже надо было стать док­тором. А не сценарный факультет заканчивать, чтобы грузчиков лупить. (Выпрямляется, поднимает голову.)

Они смотрят друг на друга.

Знаешь, что? Теперь тебя, пожалуй, не убьют! Точно. Потому что твоя мечта еще не сбылась. А убивать че­ловека, у которого мечта не сбылась, никто не станет. Теперь тебя долго не убьют! Пока я длинные волосы не отращу. Вот!

СТЕПЦОВ: Да меня и так не убьют. (Усмехается.) Я ведь уже расплатился давно. И ребят своих послал вломить кому надо.

ФОМИНА (сварливо): Что ты тогда мою больную голову морочишь? Дурак! (Тут же.) Что бы тебе такое пода­рить? Давай, Сергуня, крестами поменяемся?

СТЕПЦОВ: Лучше майками.

ФОМИНА: Запросто.

Фомина и Степцов одновременно стягивают майки, секунду смотрят друг на друга и обмениваются ими.

От тебя Новым годом пахнет. Елкой.

СТЕПЦОВ: Это просто водка такая, можжевеловая. Анька, у тебя рюмки… рюкзак есть?

ФОМИНА: Вон красный, в прихожей висит.

СТЕПЦОВ: Бери рюкзак, поедем с тобой яблоки воровать. (Фомина глядит, не понимая.) Мы с пацанами, с одноклассниками, раньше каждую осень в сады лазили, там, у нас, на окраинах. Яблоки трясли. Традиция такая. Даже когда школу закончили, уже здоровенные дядьки, специально собирались каж­дую осень и ехали яблоки воровать.

ФОМИНА: Психи вы, мужики, непролазные.

СТЕПЦОВ: Поехали, Анька.

ФОМИНА: Во-первых, сейчас август. Яблоки еще не созре­ли. А во-вторых, нам непременно накостыляют.

СТЕПЦОВ: Ты, Анна, не боец. Видно, придется мне одному яблоки трясти. А одному — несподручно.

ФОМИНА: Я с тобой как-нибудь потом поеду яблоки воро­вать. Обязательно. Я тебе обещаю. А сейчас я просто не могу. Извини, Сережа. Знаешь, у меня сейчас все очень плохо...

СТЕПЦОВ: Что у тебя плохо? Расскажи мне.

ФОМИНА (помолчав): Странно. Раньше я все ждала, что придет какой-нибудь хороший человек и попросит: «Расскажи мне, что с тобой было». И я расскажу. А теперь я никому ничего не могу рассказать. Пере­хотелось, что ли...

СТЕПЦОВ: Это потому что ты гордая.

ФОМИНА: Я только думаю, что я гордая. А на самом деле у меня просто характер тяжелый. (Пауза.) Знаешь, да­вай вот что. Встретимся с тобой, когда у меня все бу­дет хорошо. Уже скоро. Сейчас у нас что? Август? Вот давай в октябре. Нет, в ноябре. Или лучше в октябре? Нет, всё-таки в ноябре. Уж в ноябре-то у меня точно все будет хорошо! Решено! Пятнадцатого ноября я прихожу к тебе в переход. В ларьки. Ночью.

СТЕПЦОВ (смеется): Зачем в переход? Почему ночью?

ФОМИНА: А я люблю ночные подземные переходы. Элек­тричество гудит, ветер дует, клочья всякие летят, и пахнет осенними цветами, горько-горько. У тебя в переходе продают осенние цветы?

СТЕПЦОВ: Будет сделано, ваше величество.

ФОМИНА: Ну вот, видишь, как все здорово.

Степцов молчит.

Ведь все здорово, правда?

СТЕПЦОВ: Клево все до невозможности. Я только никак не пойму: почему ты должна крутить романы неизвестно с кем, если есть я? Почему я должен жить с тупорылой женой, если есть ты?

ФОМИНА: Вот в переходе-то мы все это и обсудим. И что-нибудь вместе придумаем. (Пауза.) Ну, пока?

Пауза.

СТЕПЦОВ: Пока.

Рукопожатие. Он уходит. Фомина стоит задумав­шись, потом бросается к пишущей машинке, лихорадочно заправляет её бумагой, начинает печатать. Зво­нит телефон. Она не берет трубку. Телефон зво­нит долго. Выходит Еловецкий с телефонным ап­паратом.

ЕЛОВЕЦКИЙ: И чего я, собственно, ей названиваю? Зачем она мне сдалась? Чего в ней такого? Ничего. Стран­ная все-таки штука. Бывают на свете девушки, на которых можно очень круто подсесть, как говорят наркоманы. Ничего в ней нет, а поди ж ты... Подсел — и всё, амба… пиздец. Туши свет. Вот и Питер тоже из этой породы. Ведь дыра дырой, а как подсядешь на него в детстве, так уж и не разлюбишь до смерти. Город дождей и каналов. Город номер семьдесят восемь. Зачем я все-таки ей звоню? А, это я попрощаться звоню. Осень ведь уже, пора в теплые края перебираться. (Кладет трубку, надевает плащ и шляпу, чемодан берет.)

Занавес закрывается. Еловецкий на авансцене.

ЕЛОВЕЦКИЙ: Уезжаю тосковать по Питеру. Большой го­род. Очень большой. На северо-востоке может хле­стать дождь, а на юге — светить солнце. Что же это все-таки за город?

За занавесом лупят молотком по железу. Еловецкий возвышает голос.

Кто он? Бедный, невезучий город! Ты будешь ждать, ког­да я вернусь? Ты узнаешь меня? Ведь это же я, я! Это я сплю в метро, курю на ходу, прячусь от дождя в под­воротне, спускаюсь спящим ночным переулком к реке, и твое хмурое небо смотрит в мое окно. Питер! Отдай мое сердце! (Стремительно уходит, убегает со сцены.)

Занавес открывается. Подземный переход. Ночь. Гудит элек­тричество. Дует ветер. Летят клочья бумаги и обрывки белых осенних цветов. Ларьков нет. Только один остался. На нем вы­веска — «Пуговицы». Его заколачивают железными листами. Чистильщик сапог собирает свой скарб. Появляется Фомина в пальто. Волосы у нее отросли. Фомина озирается по сторонам. Рабочие заканчивают заколачивать ларек и уходят.

ФОМИНА (чистильщику): Скажите, а вот тут раньше были ларьки. И хозяин. Такой высокий...

ЧИСТИЛЬЩИК: Сережа!

ФОМИНА: Сережа.

ЧИСТИЛЬЩИК: Разве не знаете? (Смотрит на Фомину.) Убили его.

Фомина молча опускается в кресло перед чистильщи­ком.

В сентябре еще. Понимаете, он ведь здешний, из дома доктора. У них с пацанами привычка была — по осе­ни лазить в сады, яблоки трясти. Даже когда выросли, все равно собирались и лазили. Да. И вот в сентябре он очень хотел поехать, все звонил своим, а никто не мог. Тогда он поехал один. Чудной он все-таки. На БМВ поехал яблоки воровать. Перелез через забор и стал трясти. А там, в доме пенсионер сидел одино­кий. Ну, увидел, что яблоки трясут, и шмольнул из ружья. Да. Сережа совсем не мучился. Сразу умер. В саду. Под яблонями, на коричневых листьях. А пен­сионера в дурдом посадили. Куда катимся?.. (Пауза.) А вы как поживаете?

ФОМИНА: Я?.. У меня... У меня все хорошо...

Фомина сидит неподвижно. Чистильщик начинает чи­стить ее сапоги. Мимо торопливо идет прохожий. На шапке и на плечах у него снег. Он стряхивает снег, то­пает ногами.

(Изумленно). Снег... (Встает.) Снег! Вот кто настоящий герой этой истории... Грустная жизнь городского снега. Его первый приход, непременно тайный, ночной. Почтальоны и дворники встречают его на рассвете Первый снег. Но никто не провожает последний снег когда он такой некрасивый, и все ждут его ухода, торопят его конец...

Издалека слышится музыка. Из кулис выходят музыканты, пьяницы, цветочницы и Степцов.

СТЕПЦОВ: Она плачет! Она плачет из-за меня! Черт побери, она пришла и она плачет из-за меня!

ФОМИНА (делает движение броситься к нему, но останавливается пораженно). Ну, ты козел... Ну, придурок. (Ладонью вытирает слезы.) Вот сволочь, а? Видеть тебя не желаю, идиот чертов!

СТЕПЦОВ: Как я люблю тебя! Как я счастлив! Как я богат! Как здорово жить на свете!

ФОМИНА: Козлы! Козлы! Козлы!

СТЕПЦОВ: Шампанского!

Звучит музыка, хлопают пробки, весело.

Занавес

41