Кладет трубку, открывает духовку, возится с пиро­гом. Входит Шурочка Дрозд.

ШУРА: Ну. И как тебе это нравится?

ФОМИНА: Что мне должно нравиться?

ШУРА: Ты газеты читаешь? Радио слушаешь? Телевизор смотришь?

ФОМИНА: Бог с тобой.

ШУРА: А в газетах пишут, что все деньги уплыли в Крым и у Центра управления поле­том не хватает средств, чтобы осуществить приземле­ние корабля. Все деньги ушли на восстановление Крыма, вот на космос ничего и не осталось. И мой Валера будет еще неизвестно сколь­ко болтаться в космосе. Может, вообще до глубокой старости. Как в Интерстелларе. Может, он передумает на мне жениться?.. Господи! (Рыдает.) В кои-то веки встретила хорошего человека, а его теперь не могут из космоса обратно до­стать! Ну что же мне делать-то, а? Неужели так и жить бобылем? А если он меня там забудет... (музыка Arctic Monkeys)

ФОМИНА: Не забудет. Такое не забывается. Кроме того, сколько денег нужно, чтобы приземлить этот несчаст­ный корабль? Сейчас что-нибудь продадим...

Звонит телефон. Она берет трубку. Возникает Ело­вецкий.

ЕЛОВЕЦКИЙ: Слушай, тут вчера такое было! Мы с Лит­виновым поехали в гранд-отель «Европа». У него там одно­классник сутенером работает. И Литвинов так ловко сговорился, что выторговал двух классных шлюх за полцены, представляешь?

ФОМИНА: Вот свезло-то, а? (со злобой)

ЕЛОВЕЦКИЙ: Да ты послушай! Я привез свою к себе... Это такой чудесный человек. Она мне утром яичницу зажарила — пальчики оближешь. Унитаз починила! Там, оказывается, надо было в бачке поплавок немного подогнуть. Я вот думаю, мо­жет, мне на ней жениться?

ФОМИНА: Погоди. А как же с той женщиной?

ЕЛОВЕЦКИЙ: С которой?

ФОМИНА: Которую ты любил в Израиле. Всю зиму.

ЕЛОВЕЦКИЙ: Аньк, да ты что, спятила? В Израиле зимы вообще не бывает.

ФОМИНА: Ну, ты и крендель, друг мой! Хорош гусь, ничего не скажешь!

ЕЛОВЕЦКИЙ: Да, Ань, я что звоню-то. Ко мне только что на секунду заскочил Степцов. Он уже поехал к тебе. Что­бы тебя прирезать. Схватил нож и поехал. Он к тебе едет. Так что я тебя предупреждаю.

ФОМИНА: Большое спасибо. Собаку я завещаю тебе. Со­бачий паспорт и карточка прививок — в среднем ящике письменного стола. (Вешает трубку, подходит к по­никшей Шурочке.) Ты, Шурик, вот что. Ты езжай сейчас домой. Сиди и жди своего космонавта. Он обязательно приземлится. Надо только подождать. Сразу ничего ни у кого не бывает. А ты ему пока что-нибудь свяжи. Но­ски, например. А то он там зазяб, небось, в своем космо­се. Вот и свяжи ему носки. Сплети коклюшечным спосо­бом. Ты езжай домой, потому что ко мне сейчас приедет один человек, чтобы меня прирезать.

ШУРА: Как прирезать? За что?

ФОМИНА: Сама толком не знаю. Это долгая история.

ШУРА: Может, вызвать полицию?

ФОМИНА: Не стоит. Он парень надежный. Раз сказал — прирежет, значит, так надо. И никаких.

Шура смотрит на Фомину, оторопев.

ФОМИНА: У тебя все будет хорошо. Космонавт скоро вер­нется. Ты будешь варить ему варенье и читать вслух рас­сказы Довлатова. Можешь потом забрать себе мою стиральную машину. А космонавту передай, что я хоте­ла пожать его мужественную руку. Счастливо, Шура.

Шура пятится к кулисе, недоуменно глядя на Фомину и прижимая ладонь к губам. Потом стремительно воз­вращается к Фоминой, порывисто обнимает ее и убе­гает.

Оставшись одна, Фомина разглядывает себя в зерка­ло, поправляет одежду, душится, прихорашивается. Звонит телефон. Она берет трубку.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА: Прием-прием. Ань, ты хорошо пожи­ваешь?

ФОМИНА: Поживаю хорошо, прием.

ГОЛОС: Давай, знаешь чего?

ФОМИНА: Чего?

ГОЛОС: Давай хвастаться.

ФОМИНА: Хвастаться? Конечно, давай. Давно я что-то не хвасталась.

ГОЛОС: Ты первая.

ФОМИНА: Нет, ты первый.

ГОЛОС: А мне, зато из Австралии прислали живого кенгу­ренка. Вот послушай, как он у меня хрюкает. (Мальчик похрюкивает.)

ФОМИНА: Ну и что? Зато моя подруга скоро выйдет замуж за космонавта, и нам всем дадут скафандры и суп из тюбиков.

ГОЛОС: А у нашей учительницы по английскому все зубы изо рта вынимаются.

ФОМИНА: А зато мой дедушка, когда был маленький, с двад­цатого этажа свалился, и ему ничего не было. Отрях­нулся и дальше побежал.

ГОЛОС: А у меня, зато есть один друг-псих.

ФОМИНА: Ау меня, зато все друзья — психи.

ГОЛОС: А у меня зато уши от головы отстегиваются.

ФОМИНА: А меня зато скоро прирежут.

ГОЛОС: По шуточкам, да?

ФОМИНА: Это уж как получится. Если не по шуточкам, то возьмешь себе потом мой велик. У него, правда, задний фонарик отвалился.

ГОЛОС: Ничего, мне папка привинтит. А теперь давай дразниться.

ФОМИНА: Давай, мышь хвостатая.

ГОЛОС: Сама огурец кусачий.

ФОМИНА: А ты — бритый крыжовник.

ГОЛОС: А ты — сушка дырявая.

Фомина хохочет, падает на пол и болтает ногами.

Входит Степцов с сотовым телефоном в руке.

ФОМИНА: Все, Никитос, пока, меня резать приехали.

ГОЛОС: Расскажешь потом?

ФОМИНА: Постараюсь. Конец связи. (Кладет трубку и остается лежать на полу.) Здравствуй, Сережа. (Рукопожатие.) Резать меня приехал? Ну и правиль­но. Давно пора.

Степцов озирается по сторонам. Фомина качает но­гой и рассматривает носок своей туфли.

ФОМИНА: Выпить хочешь? (Встает, поворачивает куб так, что лицом к залу обращается холодильник.) Пива своего. Или коньяка? Это ты удачно придумал — меня зарезать. Ты меня зарежешь, через день-другой тебя кокнут, и виноватых нет. Умно. Ловко. Молодец.

СТЕПЦОВ: Твой дом теперь совсем другой.

ФОМИНА: Можно подумать, что ты видел, каким он был раньше.

СТЕПЦОВ (смотрит на нее изумленно). Ты что, забыла? Я же приезжал сюда однажды.

ФОМИНА: Ты что-то путаешь.

СТЕПЦОВ: Да нет, ну как же. Это было сто лет назад. Курсе на четвертом или на третьем. В конце весны. Однажды вечером я позвонил тебе сюда, чтобы спросить какие-то конспекты. Они мне были вовсе не нужны, просто мне страшно захотелось тебя услышать. Я сидел дома один, целый час тупо таращился на телефон и думал. «Ну что я буду звонить? Не буду я ей звонить». И позво­нил. А ты сказала: «Серега, мне так страшно тут одной. Приезжай, пожалуйста». Была ночь...

ФОМИНА: Еще бы не страшно! Тут в конце весны по ночам знаешь, что творится? Все шуршит, квакает, ухает, коты орут, ежики топочут.

СТЕПЦОВ: Пока я ехал, я почему-то волновался. Мне даже пришлось постоять вон там на мосту, чтобы успоко­иться. Я слушал, как шумит эта маленькая темная реч­ка. Потом я пришел к тебе, мы поговорили о какой-то ерунде, выпили чаю и легли спать.

ФОМИНА: Что, правда?!

СТЕПЦОВ: В разных комнатах.

ФОМИНА: А.

СТЕПЦОВ: Утром я проснулся рано, было такое солнечное, щебечущее утро, мне захотелось разбудить тебя. Но я боялся, что, если я поднимусь к тебе на второй этаж, если постучу в твою комнату, ты меня так отошьешь, об­смеешь с ног до головы, ты, насмешливое сердце! И я по­стучал шваброй в потолок. Мы пошли в лес. Ландыши собирали. Ты еще меня учила, что ландыши распуска­ются тогда, когда молодые скворцы вылетают из гнезд.

ФОМИНА: Обалдеть.

СТЕПЦОВ: Неужели не помнишь?