2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

законы народа. Но ему надлежало также править, и это было правление народа.

Никто из мыслителей не ратовал за суверенитет собрания, одновременно и законодательного, и выполняющего практически административные функции, — собрания, которому нельзя противопоставить никакие частные интересы, так как оно якобы воплощает всеобщий интерес, и которое не могут остановить законы, поскольку оно их единственный творец.

Руссо характеризует подобный строй в самых резких выражениях: «Дивлюсь я небрежению и, смею сказать, неразумию английского народа, который, вручив депутатам своим высшую власть, не налагает на них узды, чтобы влиять на то употребление, какое они сделают ей за семь лет, что длится их комиссия»33.

Итак, суверенитет парламента — это не осуществление идеи: наоборот, идея была приспособлена для достижения целей парламентского корпуса, жаждущего Imperium.

Конкретный вред, причиняемый верховной властью парламента, сильно преувеличивали; но совершенно не осмыслен крайний вред интеллектуальной системы, в которой она искала себе оправдание.

В действительности она являлась, по крайней мере в течение некоторого времени, правлением элиты, сдерживаемой истинной приверженностью возвышенному понятию Права.

Декларация 89-го года утвердила в умах определенные принципы, с тех пор не покидавшие сознание юридически образованных буржуа.

Нарушение этих принципов в период террора воочию показало их ценность, и хотя для противоречащего им законодательства не было бы никаких конкретных препятствий, они создавали рамки, которые еще не смела преступать законодательная власть.

Впрочем, долгое время народ успешно справлялся с подбором членов парламента. Об этом писал Монтескьё: «Народ в высшей степени удачно избирает тех, кому он должен поручить некоторую часть своей власти»34. Здесь цитату обычно заканчивают, тем самым произвольно расширяя смысл

33Rousseau. Considérations sur le Gouvernement de Pologne et sa réformation projetée en 1772, chap. VII.

34О духе законов, кн. II, гл. II*.

341

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

предложения. Верно то, что жители достаточно маленького территориального округа вполне могут знать кандидатов и, естественно, отличают тех, кто известен достойной жизнью, доблестной службой отечеству и личным превосходством. Хорошие собрания получают тогда, когда этот принцип отбора — единственный.

Действительно, народные привычки меняются медленно. Призванный избрать тех, которые практически станут его государем, народ все еще думал, что по-прежнему назначает тех, кто будет защищать местные интересы перед Властью. Поэтому он выбирал людей известных, способных, как он знал из опыта, выполнять такую задачу. И эти социальные власти, верные своему аристократическому духу, нимало не стремились укреплять политическую власть.

Разделение властей пусть и не могло долго выполнять умеряющую функцию, но хотя бы создавало помехи парламентскому абсолютизму.

Этот абсолютизм, в конечном счете, сам в себе заключал сдерживающее средство, правда опасное. Столь многочисленный корпус не пригоден к постоянной и оперативной работе. Опасное средство, сказали мы, ибо если деспотизм встречал сопротивление, то верховенствующий парламент, сосредоточивая властные полномочия, подготавливал Власть без границ и одновременно, из-за естественной своей неспособности эффективно применять ее, призывал к этой Власти чудовищного захватчика.

От верховенства закона к верховенству народа

Поставив задачей конкретно изучить, как взрастает Минотавр, как растут его права, полномочия и возможности, я мог бы в отношении демократии показать только, чтó она реально внесла в процесс трансформации государства; и тогда я опустил бы эту главу. Но эпоха демократической Власти характеризуется недоразумением, столь благоприятствующим возрастанию Imperium, что надо было кое-что прояснить.

Надо было напомнить, что основополагающий идеал состоял не в том, чтобы вместо деспотической воли монарха сделать верховным началом деспотическую волю правительствующего органа или массы людей. «Воля одного, воля многих, воля

342

Глава XIII. Imperium и демократия

всех — это лишь более или менее могучая сила; никто не обязан приносить дань повиновения и уважения никакой из этих воль в качестве таковых», — с достоинством говорит РуайеКоллар. Ту же мысль высказывает Клемансо: «...если бы мы ожидали от каждого временного большинства осуществления власти, соизмеримой с властью наших старинных королей, мы только сменили бы одну тиранию на другую»35.

Мечтали о том, чтобы верховенствовала норма, и не какаянибудь, а норма, необходимая сама по себе. Гарантия свободы заключалась в верховенстве нормы права, верховенстве Закона.

Блага законности и свободы, вменяемые в заслугу «демократии», на самом деле были плодом сложных устройств государственного управления, при которых никакая человеческая воля, будь то личная или коллективная, не обладала верховенством, — законно установленных режимов, собственно politeia*.

Эти politeia, более или менее скованные в своих действиях, навлекли на себя упреки в исполнительном бессилии. С другой стороны, сетовали на то, что Власть не имеет под собой рационального основания.

Всё более нетерпеливо требовали претворения в жизнь абсолютного верховенства народа; иными словами, требовали, чтобы сложные пружины, смягчавшие мощные толчки, были предельно упрощены и чтобы соединенная Власть, чутко улавливая «желания момента», имела силу их удовлетворить. Этот принцип был принят здесь должностным лицом, там органом, который видел в провозглашении народного абсолютизма способ увеличить собственную власть. Не поняли, что это означало отказ от труднодостижимого верховенства законов и от гарантий свободы; что в конце концов восстановили цезаристский Imperium, который теперь должен был — similia similibus** — найти своих Цезарей.

35Речь при открытии памятника Шереру-Кестнеру*** (J<ournal> O<fficiel>, 13 février 1908).

Глава XIV

Тоталитарная демократия

Прудон заметил1, что народный инстинкт лучше схватывает простое понятие Власти, нежели сложное понятие общественного договора. Психологические причины вполне объясняют перерождение демократического принципа, который вначале мыслился как верховенство закона, а восторжествовал, понимаемый исключительно как верховенство народа.

Комплекс прав, обязанностей и возможностей, сложившийся в монархическую эпоху в пользу короля, попросту перешел в другие руки — в руки представителей народа.

При этом Imperium не претерпел никакого сокращения, а, напротив, обнаружил возрастание. Традиционно считавшийся необходимым, но враждебным свободе властным началом, он стал рассматриваться как фактор свободы. Когда-то он был некой волей, в известных пределах благотворной, но встречающей другие достойные уважения воли, — отныне его принимают за Общую Волю. Раньше в нем признавали некий значительный, существенный интерес в обществе — теперь он стал интересом общества.

Предположили такую трансформацию Власти, которая развеяла всякое недоверие к ней. Открытый ей кредит доверия подготовил эпоху тираний. Посмотрим, как это произошло.

Суверенитет и свобода

Исторически свобода была состоянием, достигнутым некоторыми людьми ценой немалых усилий. Она поддерживалась благодаря деятельной защите и гарантировалась завоеванны-

1См.: Proudhon. La Révolution sociale démontrée par le coup d’État du 2 décembre. Bruxelles, 1852, p. 17: «В централизации, отстаиваемой якобинцами, можно распознать влияние народного инстинкта, легче схватывающего простое понятие власти, нежели сложное понятие общественного договора».

344

Глава XIV. Тоталитарная демократия

ми привилегиями. Из нее стремились сделать право, предоставляемое всем; полагали, что можно гарантировать это право общими нормативными актами. Несмотря на то что тем самым произвольно упрощали труднейшую проблему политической науки, эта идея была еще слишком тонкой для того, чтобы войти в общественное сознание. Вдобавок она не отвечала желаниям новых людей, которые свободы хотели гораздо меньше, чем повелевания.

Идея свободы по природе своей безразлична к характеру Власти. Ее основа — признание, или предположение, во всех людях достоинства и гордости, прежде освящаемых и ограждаемых привилегиями только в отношении аристократов. Когда провозглашается суверенитет каждого над самим собой, необходимо и достаточно, чтобы каждый член общества имел собственный домен, где он был бы сам себе владетель. И соответственно, чтобы Власть не выходила из отведенной ей сферы влияния. Если это условие выполнено, неважно, остается ли правление монархическим, сохраняя преимущества стабильности и нейтральности по отношению к борющимся интересам; становится ли оно аристократическим, извлекая пользу из беспрерывного соперничества титулованных амбиций и просвещенных мнений; или же оно становится демократическим. Сам Руссо свидетельствует об этом безразличии: выбор формы правления, по его мнению, диктуют размеры сообщества,

иесли он склоняется к аристократическому образу правления, то как к наиболее подходящему для средних государств, которым он отдает предпочтение.

Но это безразличие не устраивает амбициозных политиков, вооруженных новыми идеями. Они не достигли бы своей цели, если бы, превратив чаяния свободы в ударную силу, направили ее на то, чтобы просто ограничить Imperium. Этот Imperium они прочат себе самим. С одной стороны, они не терпят никакой Власти, кроме своей собственной, а с другой стороны, не признают никакого ограничения своей Власти. Отсюда — идея, что личные суверенитеты не только гарантированы от Власти, но и не должны признавать какую бы то ни было Власть, не исходящую от них самих. Если они неприкосновенны, как допустили бы они управление собою, которого им следует остерегаться? Довершим дело, уничтожим эту Власть,

ипусть сумма частных свобод составит новую власть, которая по природе не может быть враждебна своим творцам.

345

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

Таким образом, к средствам защиты от Власти, к установленной законом свободе стремятся добавить право человека соперничать с Властью, установленный законом суверенитет.

Но это значит променять орла на кукушку.

Кажется, что со-суверенитет гражданина дает ему больше свободы, которая, следовательно, получает твердую и окончательную гарантию. Заблуждение, наперед опровергнутое Монтескьё: «Поскольку в демократиях народ по видимости может делать все, что хочет, свободу приурочили к этому строю, смешав, таким образом, власть народа со свободой народа»2.

Это смешение — основа современного деспотизма. Можно путем разумной организации институтов обеспе-

чить каждому реальную гарантию от произвола Власти. Но нет таких институтов, которые позволили бы заставить каждого участвовать в осуществлении Власти, потому что Власть есть повелевание, а все повелевать не могут. Поэтому суверенитет народа — всего лишь фикция, и притом фикция, в конечном счете губительная для личных свобод.

Принцип свободы трудно поддерживать на практике. Это требует постоянной бдительности, ибо дух господства никогда не дремлет. Не отрицая необходимость Власти, позволяя ей беспрепятственно развернуть свою силу в предназначенной для нее области, принцип свободы боится Власти как потенциального захватчика и охраняет границы свобод.

Но когда Власть основывается на суверенитете всех, недоверие кажется беспочвенным, бдительность — излишней и положенные Власти границы больше никто не обороняет.

Общность (totalité) в развитии

Общество предстает перед наблюдателем как огромное множество индивидуумов, движимых частными волями и вследствие разнообразия характеров, ролей и ситуаций естественно соединяющихся в своего рода корпорации, каждой из которых соответствует какой-то интерес, общий по отношению к ее членам, частный по отношению ко всему обществу. Эти индивидуальные воли, эти групповые интересы составляют

2О духе законов, кн. XI, гл. II*.

346

Глава XIV. Тоталитарная демократия

элементарные реальности социальной жизни. Конечно, они находятся в непрестанной борьбе, но эта борьба, если только ее регулируют определенные правила, есть сама душа всякого общества.

Воля и интерес Власти всегда вмешивались в эту борьбу. Власть неизменно стремилась сделать свою волю непререкаемой, поставить свой интерес превыше всех прочих интересов. Но при монархическом строе ей это не вполне удавалось, несмотря на поступательное движение абсолютизма. Демократическая Власть вооружена значительно лучше. Ее персонифицированная предшественница зримо пребывала не только над народом, но и вне народа. Сама же она же выдает себя за тождественную народу и, однако, по природе вещей возвышается над ним.

Королевскую волю знали как волю коронованного лица, его фаворита, его министра: она была человеческой и частной, наравне с другими волями. Воля демократической Власти объявляет себя общей. Она подавляет каждого индивидуума всей совокупностью (totalité) индивидуумов, которую она представляет, и ущемляет всякий частный интерес во имя воплощенного в ней общего интереса.

Демократическая фикция придает правящим авторитет Целого. Изъявляют волю и действуют не они, а Целое через их посредство.

Такая персонификация целого — великое новшество в западном мире. Идея была заимствована из греческого мира. Но граждане античного полиса, замкнутые в его стенах, воспитанные по одному образцу, качественно не различавшиеся по своему социальному положению, были гораздо ближе к тому, чтобы составлять реальное целое, чем многообразный по происхождению, лишенный общих традиций, диверсифицированный соответственно выполняемым функциям народ крупного государства.

Это целое не является фактом, сколько бы ни старались разрушить все традиции и все существующие образования частного характера3. Оно не более как фикция, которую насаж-

3Подобные старания с тревогой наблюдал Токвиль: «Старые местные власти исчезают без обновления и без какой-либо замены, и повсюду центральное правительство берет на себя вместо них руководство делами. Вся Германия представляет пример-

347

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

дают тем ревностнее, что через нее обосновывают правомочия Власти.

Несомненно, что уничтожение или ослабление Imperium, предоставленная людям возможность следовать своей частной воле способствовали бы определенному разъединению населения и территории государственного образования, созданного по монархическому принуждению.

Новые обладатели Imperium такого не потерпели. Сьейес высказался на этот счет4 предельно ясно: «Франция не должна быть скопищем малых наций, которые управлялись бы каждая по отдельности на демократических началах; она не собрание государств, а одно целое, состоящее из частей; эти части отнюдь не должны порознь обладать полноценным существованием, потому что они не соединенные целостности, а всего лишь части, образующие единое целое. Это большое, существенное для нас различие. Все будет потеряно, если мы позволим рассматривать учреждаемые муниципалитеты, или дистрикты, или провинции как республики, объединенные только под воздействием силы и вследствие необходимости совместной защиты».

Борьба с центробежными тенденциями

Всякая Власть по необходимости борется с центробежными тенденциями. Но поведение демократической Власти обнаруживает примечательные особенности. Она считает своей миссией освобождение человека от пут, наложенных на него прежней Властью, утвердившейся, прямо или косвенно, в результате завоевания. Однако же Конвент отправляет на гильотину федералистов; английский парламент мерами, которые значатся в истории среди самых кровавых репрессий, подавляет ирландский национальный сепаратизм; правительство Джор-

но одинаковую картину; можно сказать, что и весь континент. Повсюду люди отдаляются от средневековой свободы не затем, чтобы шагнуть в современную свободу, а затем, чтобы вернуться к древнему деспотизму, ибо централизация — это не что иное, как модернизированный принцип управления Римской империей» (Tocqueville. Lettre à H. de Tocqueville. — Œuvres, t. VII, p. 322—323).

4Речь в Учредительном собрании 7 сентября 1789 г.

348

Глава XIV. Тоталитарная демократия

джа Вашингтона развязывает войну, какой не видала Европа, чтобы пресечь попытки южных штатов организоваться в отдельное государство. Напомним и о действиях, предпринятых Испанской республикой в 1934 г. против Каталонии, попытавшейся добиться независимости.

Эта нетерпимость к формированию более мелких сообществ несовместима с притязанием установить правление самого народа, ибо такое правление, бесспорно, тем реальнее, чем более мелкими сообществами оно осуществляется5. Только там граждане могут прямо выбирать должностных лиц, поскольку знают их по опыту. Да, именно там оправданна похвала Монтескьё: «Народ в высшей степени удачно избирает тех, кому он должен поручить часть своей власти». «Он знает, например, что такой-то человек часто бывал на войне и воевал успешно, — и вот он уже способен избрать полководца. Он знает, что такой-то судья усердно исполняет свои обязанности, никогда не был уличен в подкупе и что люди вообще довольны им, — и он уже достаточно осведомлен для избрания претора. Он поражен роскошью и щедростью какого-нибудь гражданина, и это все, что ему нужно знать для выбора эдила. Все это факты, которые он узнает на своих площадях гораздо лучше, чем монархи в своих дворцах»6.

Требуется еще, чтобы было публичное место — городская площадь — и назначение членов администрации производилось на муниципальном уровне.

Стремление обеспечить суверенитет народа в самом широком масштабе по логике вещей должно было бы привести к фор-

5«Рассмотрев все основательно, — говорит Руссо, — я считаю, что суверен отныне может осуществлять среди нас свои права лишь

втом случае, если гражданская община очень мала» (Об общественном договоре, кн. III, гл. XV)*.

Иеще: «Многолюдие наций, пространность государств — первая и главная причина несчастий рода человеческого, в особенности бессчетных бедствий, ослабляющих и разрушающих цивилизованные народы. Почти все малые государства, будь то республики или монархии, процветают оттого только, что они малы, оттого, что все их граждане наблюдают друг за другом, оттого, что правящие сами могут узреть зло, которое творится, и благо, которое им

дóлжно творить, и отдаваемые ими распоряжения исполняются чуть ли не на их глазах» (Gouvernement de Pologne, chap. V).

6О духе законов, кн. II, гл. II**.

349

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

мированию высших властей по тем же принципам. Население провинции уже слишком велико и слишком рассеяно, чтобы его могли реально собрать и чтобы каждый кандидат на административную должность был лично известен всем гражданам. Поэтому назначение членов региональной администрации и контроль над ними будут возлагаться на представителей муниципалитетов. И по тем же причинам назначение членов национальной администрации и контроль над ними — на представителей регионов.

Такая система, конечно, была бы наиболее пригодной для воплощения в жизнь народного суверенитета, особенно если бы контролирующие представители получали императивные мандаты7 и в любой момент могли быть отозваны своими избирателями — как представители в Генеральных штатах Нидерландов могли быть отозваны их провинциями, а представители в провинциальных Штатах — их городами8.

Однако новые люди, которые на волне народного возмущения взяли в свои руки Imperium, никогда не выказывали склонности к подобному строю. Наследники монархической власти, они вовсе не думали ни дробить ее, ни ставить в зависимое положение. Наоборот, опираясь на новую законность, они намеревались укрепить государственную власть. Перспективам федерализма Сьейес противопоставлял9 их концепцию: «...общая администрация, из одного центра единообразно управляющая самыми отдаленными частями Державы...

законодательство, элементы которого, доставляемые всеми гражданами, собираются и доводятся до Национального со-

7«Второе средство [помешать представительству стать угнетательным] — обязать представителей неукоснительно следовать наказам и отдавать строгий отчет тем, кто их содержит...» (О духе

законов, кн.II, гл. II).

8«Действительно установить демократию, подлинное управление народа самим народом, — пишет Карре де Мальберг, — значит организовать общество на началах федерации. Единство интересов, существующее на разных уровнях, распределит членов общества по группам, но суверенная власть, разумеется, будет корениться только в группах первого уровня, от которых необходимо должны будут зависеть делегированные граждане, осуществляющие исполнительную власть в различных группах» (Carré de Malberg.

Contribution à la Théorie générale de l’État, t. II, p. 254).

9В цитированной выше речи.

350