2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XIII. Imperium и демократия

но шествующих идей, которые порождают друг друга, неприступные в своем великолепии. У Маркса эти царицы становятся служанками, они не более чем точное выражение потребностей и мнений, создаваемых обстоятельствами: их наблюдаемая действенность отнюдь не присуща им самим, а обусловлена общественными движениями, от которых они исходят.

Маркс неправ, отрицая созидательную способность духа, Гегель же не учитывает политического механизма.

Верно, что идеи — по рождению царицы: однако они завоевывают доверие, только поставленные на службу интересам и инстинктам. Если мы проследим какую-нибудь идею от ее возникновения до триумфа, мы заметим, что силой она стала лишь за счет удивительного процесса деградации. Система умозаключений, устанавливающих логические связи между определенными терминами, не вошла в общественное сознание в своем первозданном виде, а подверглась давлению, которое разрушило ее внутренний строй. Сохранилась только расплывчатая ассоциация понятий, из которых самое магическое внушает доверие ко всем остальным. Так что система эта — не водительница для разума, а знамя для страсти.

История демократической доктрины представляет разительный пример интеллектуальной системы, которую ветер общественных перемен повернул в обратную сторону. Задуманная для обоснования свободы, она подготовила тиранию. Призванная создать защиту от Власти, она доставила обильную, как никогда, наносную почву для разрастания Власти на общественной ниве.

Принцип свободы и принцип законности

Чтобы осмыслить это невероятное превращение, сначала восстановим порядок понятий, который сегодня нарушен и запутан.

Зачинатели доктрины, приняв свободу человека за философскую основу своих построений, поставили перед собой задачу прийти к ней теперь как к политическому результату приложенных ими усилий.

К чести для этих мыслителей, они решили спасти представление о человеческом достоинстве, пострадавшее при медлен-

321

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

ном обрушении возведенного христианством храма, уничтожению которого, впрочем, способствовали и они сами.

Согласно их убеждению, у всякого человека есть свои собственные цели, к которым его влечет внутреннее чувство. Помешать человеку достичь этих целей могут две внешние причины: тяжкий гнет естественной необходимости и агрессия ему подобных в какой бы то ни было форме. Объединение между людьми позволяет облегчить бремя необходимости и должно оградить человека от воли ближнего. Но оно является обманом, когда подчиняет его «непостоянной, неопределенной, неизвестной, самовластной воле другого человека»1, его государя.

Наши авторы исходят из принципа, что человек, «объединяясь с другими», принимает тем самым определенные правила поведения, необходимые, чтобы сохранять объединение. Но он обязан повиноваться только им одним, и на земле у него нет господина и властителя, кроме Закона. «Свободный народ, — говорит Руссо, — повинуется законам, но повинуется единственно лишь законам, и именно силою законов он не повинуется людям»2.

Как не отдать дань уважения благородству этой концепции, приниженной не столько насмешками критиков, сколько поддержкой нежданных поборников!

Свобода — начало и конечная цель общества: нет иного приемлемого верховенства, кроме необходимого и достаточного верховенства закона. Таковы постулаты.

Они непосредственно оправдывают низведение Власти с недосягаемой высоты, ее подчинение обществу. У нее нет другого смысла существования и другого права, как только исполнение закона. Предписывает один лишь закон, и его авторитет, который защищает человека от человека, удерживает Власть от превышения своих правомочий. «Закон должен охранять общественную и личную свободу от правительственного гнета»3.

Эти основы закладываются с недвусмысленным намерением ограничить Власть.

1Локк. Второй трактат о правлении, гл. IV*.

2Rousseau. Lettres écrites de la Montagne, part. II, lettre VIII.

3Декларация прав <человека и гражданина> 1793 г., ст. 9**.

322

Глава XIII. Imperium и демократия

Посмотрим теперь, какие понятия следуют далее в построении доктрины.

Поскольку закон повелевает всеми, кардинальный вопрос — откуда исходит закон, выражающий норму.

Средневековье не знало этой проблемы; для него закон был установлен, норма определена. Но когда Божественный закон отвергают как суеверие, а обычай — как рутину, тогда закон

надо создавать.

Нужна законодательная власть. Вырабатывая высшую норму, она по необходимости будет верховной4.

Но как же так? Люди будут предписывать правила поведения людей. Власть, поставленную в положение «исполнительной», заключат в оковы лишь затем, чтобы воздвигнуть новую, более высокомерную Власть.

Опасность была очевидна. Угрозу почувствовали все трактующие о народовластии. В зависимости от своего духовного склада и своей национальности они пытались предотвратить ее или прагматически, или же обращаясь к философии.

Верховенство закона оборачивается верховенством парламента

Средство, найденное английской мыслью, было, по терминологии Монтескьё, в «готическом» духе**.

Англия имела вековой опыт созываемых монархом собраний, всегда расположенных ограничивать его права и отказывать в полномочиях, которых он для себя требовал. В смутные времена они даже осмеливались давать королю указания, значительно ограничивающие его правомочия.

4«Ведь то, что может создавать законы для других, — говорит Локк, — необходимо должно быть выше их; а поскольку законодательная власть является законодательной в обществе лишь потому, что она обладает правом создавать законы для всех частей

идля каждого члена общества, предписывая им правила поведения и давая силу для наказания, когда они нарушены, постольку

законодательная власть по необходимости должна быть верховной и все остальные власти... проистекают из нее и подчинены ей» (Указ. соч., гл. XIII)*.

323

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

Никто не задумывается над тем, что стойкая склонность к отрицанию связана с природой и положением этих собраний.

Чем они были первоначально? Конгрессами привилегированных. Там заседали или были представлены, прежде всего, отдельные индивидуумы (крупные сеньоры), показавшие себя достаточно сильными, чтобы утвердить свою автономию; далее, такая крупная корпорация, как церковь, сохранявшая духовную и материальную независимость, необходимую для исполнения возложенной на нее миссии; наконец, мелкие корпорации — самостоятельно освободившиеся от феодальных уз городские общины, за которыми король признал право собственных решений.

Итак, созыв парламента изначально был, по существу, созывом больших и малых властей, которым король не мог повелевать и с которыми ему приходилось вести переговоры.

Заседает ли английский король в своем парламенте или французский король в своих Генеральных штатах — это съезд властей нации, где публичная власть встречается с частными властями, где общий интерес, воплощаемый королем, достигает соглашения с групповыми интересами, заявляющими о себе «лично» или через представителей.

Это диалог Единства и Многообразия, в котором Нация фигурирует дважды: как целое, со своими интересами, в совокупности выражаемыми сувереном, и как множество, тоже имеющее свои интересы, изъясняемые представителями5.

Подобное собрание было необходимо для Власти, которая «не распоряжалась собственностью подданных с помощью военной силы»* и должна была требовать от каждого частного интереса частного вклада в общее дело.

К требованиям Власти представители относились более или менее негативно. Они санкционировали не все, что им предлагалось, они оговаривали свое согласие условиями, их полное одобрение король легко получал только в случае явной необходимости.

Притом же императивные мандаты тесно связывали их с групповыми интересами, которым они служили.

5Изъяснение стало неполным, не всегда правильным, непропорциональным, потому что за общественными преобразованиями не последовало изменение в представительстве.

324

Глава XIII. Imperium и демократия

Взимая налоги без утверждения их в качестве субсидий собраниями, Людовик XIII или Карл I совершали своего рода революцию*: «общий интерес» больше не учитывал частные интересы, а распоряжался собственностью подвластных с помощью военной силы.

Обеспокоенное этой абсолютистской революцией, общество, естественно, хотело возвращения к обычаю собраний, охраняющих частные интересы.

Нежелание, чтобы суверен вводил законы без них, было вполне оправданным. Ведь именно с ними и при их содействии началась его законодательная деятельность: король впал в заблуждение, притязая единолично осуществлять эту опасную власть. Она удерживалась бы в надлежащих границах, если бы требовала согласия между сувереном и собранием, расположенным, как можно было ожидать, скорее к отрицанию, склонным предоставлять и утверждать лишь самое необходимое.

Но когда собранию отдали преимущество перед монархом и наделили законодательной властью исключительно собрание, как единственного представителя нации, то не осознали, что тем самым изменили его характер и что позиция его также должна была измениться.

Раньше оно было соединением различных интересов, представленных обладателями императивных мандатов, теперь же становилось тотальным представлением нации в целом6. Таким ему и следовало быть согласно системе мысли, возлагавшей на него создание законов от имени нации.

При старом государственном устройстве закон, предлагаемый Властью во имя общественного интереса, мог стать зако-

6Этот принцип, объявленный на первых же заседаниях Учредительного собрания Сьейесом, вошел в Конституцию 1791 г. в следующем виде: «Представители, избранные в департаментах, являются представителями не отдельного департамента, а всей нации» (Раздел III Конституции, гл. I, отдел III, ст. 7. См.: Bastid. Op. cit)**.

Он вошел в конституционное право.

Примечательно, что в английском парламенте, сформировавшемся в процессе медленной эволюции из средневекового собрания, где каждый, без всякого сомнения, представлял своих собственных доверителей, в конечном счете возобладала та же идея: отдельный депутат есть представитель всей нации.

325

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

ном, только если он удовлетворял различные интересы, существующие внутри нации.

Но чтобы эти различные интересы, в качестве таковых, предлагали закон — это было бы нелогично, поскольку закон обращен к общему интересу. Статус творца законов собрание могло получить только благодаря новой идее: что оно представляет нацию как единое целое, в ее общем интересе, — то, что прежде представлял король. Но это означало изменение его сущности и соответственно бóльшую свободу представителей по отношению к своим избирателям, на которой и настаивали создатели новой доктрины7.

Они не принимали во внимание, что, приведенный к единообразию, освобожденный, ставший главным, высшим творцом закона и стремящийся стать единственным его творцом8, парламент не мог сохранять поведение, свойственное

7Уже на заседании 7 июля 1789 г. Сьейес в Учредительном собрании отверг средневековую идею императивного мандата. Французская конституционная юриспруденция объявляет недействительным всякий императивный мандат, принятый депутатом. Те же взгляды бытуют в Англии, но в этой стране они являются результатом долгого преобразования характера пред-

ставительства.

8В отношении Англии сэр Эдуард Коук пишет в своем «Fourth Institute»*: «Власть и юрисдикция парламента столь высоки и столь абсолютны, что не могут быть ограничены, в рассуждении лиц и вещей, никаким пределом... Он обладает неконтролируемой высшей властью вырабатывать и утверждать законы, расширять, сужать, отменять, обновлять, а равно и толковать их во всех вопросах — церковных или светских, гражданских, военных, морских либо касающихся уголовных преступлений; именно парламент конституция этих королевств облекает абсолютной деспотической властью, которая при любом правлении должна где-то пребывать. Всякого рода злоупотребления, причинение ущерба, совершаемые действия и применяемые средства, обык-

новенно связанные с законами, находятся в ведении сего чрезвычайного суда. Он может устанавливать или пересматривать порядок престолонаследия, как это было в царствование Генриха VIII и Вильгельма III. Может изменять утвердившуюся религию, как это не раз происходило в царствование Генриха VIII и троих его детей. Может исправлять, и весьма существенно, конституцию королевства, даже в части самих парламентов, как, например, посредством «Act Union» и различных Statutes относительно выборов на трехгодичный и семигодичный срок. В общем, он может

326

Глава XIII. Imperium и демократия

ему в прошлом, когда он был отмечен многообразием, связан обязательствами и не имел собственной власти.

Парламент заменил короля как представителя целого, взяв на себя миссию и требования монарха. И он больше не включал в себя представителей многообразия, выразителей частных интересов, с которыми надо было бы считаться!

Из двух форм представительства национального интереса, принятых при старом государственном устройстве, — представительство in toto, склонное требовать, и представительство singulariter*, склонное отказывать, — одна отпала. Но не та, о которой думают. Исчез не король: Власть, создающая законы и представляющая национальный интерес, — его преемница; нет, исчезло представительство интересов, существующих внутри нации9.

И не тот орган, который стремится защищать частные интересы, а тот, который ставит во главу угла публичный интерес, облекли огромной законодательной властью.

В новой своей форме Власть располагала гораздо большими возможностями, чем в прежней. Суверена-монарха сдерживали высшие принципы, исходившие от религии и поддерживаемые церковью, а также нормы обычного права, на стороне которых были общественное мнение и сила противовластей.

Но ни эти принципы, ни эти нормы уже не противопоставляются законодательствующей Власти, за которой признают право и обязанность провозглашения принципов и норм.

сделать все, за исключением физически невозможного». Правда, слово «парламент» означало в тогдашнем лексиконе «король и обе палаты». Но значение королевского элемента постепенно уменьшалось, так что в конце концов «верховенство парламента» стало равнозначным верховенству собрания.

9Этот принципиальный недостаток при системе административных округов на деле компенсировался конкретной зависимостью представителей от их избирателей на местах. Вопреки тому, что предписывало конституционное право, депутат во многом оставался представителем определенной части нации. Ему справедливо пеняли на то, что, выражая местные интересы, трудно быть представителем всего сообщества. Действительно, он сочетал в своем лице две роли, которым следовало быть разделенными. Но такая двойственность, по крайней мере, оказывала сдерживающее влияние, а когда эти частные связи нарушаются, оно сходит на нет.

327

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

Недаром появилась шутка: «Английский парламент может все — не может только превратить мужчину в женщину».

Конечно, философы не предполагали ничего подобного. Они были глубоко убеждены в существовании естественного

инеобходимого порядка. Законодатель, по их мысли, должен выявить этот порядок и непрестанно призывать правительство к его соблюдению. Локк безоговорочно осуждал абсолютную

ипроизвольную власть создавать законы10. Блэкстон, разделяя мнение всех мудрецов древности и всех теологов, считал, что человеческие законы приобретают авторитет только от своего соответствия, или связи, с Божественным законом11.

Но это соответствие, эту связь не обеспечивает никакая конкретная санкция.

Остается надеяться, что их обеспечат законодатели, проникнувшись высшими принципами.

Аэто, очевидно, зависит в конечном итоге от влияния религиозных и моральных идей.

Так что принцип законности, который должен безусловно гарантировать свободу каждого, в конце концов будет оправдывать предоставление безусловного права распоряжаться свободой индивидуумов парламентской аристократии12.

10«Хотя законодательная власть... является верховной властью

вкаждом государстве, но все же... она не является и никак не может являться абсолютно деспотической в отношении жизни и достояния народа... Закон природы выступает как вечное руководство для всех людей, для законодателей в такой же степени, как и для других. Те законы, которые они создают для направления действий других людей, должны, так же как и их собственные действия и действия других людей, соответствовать закону природы, т.е. Божьей воле, которую он выражает...» (Локк. Второй трактат о правлении, гл. XI, парагр. 135)*.

11«Естественное право, будучи столь же древним, как и человечество, и ниспосланным самим Богом, по природе своей имеет обязательную силу, превосходящую всякую другую. Оно обязательно на всей земле, во всех странах и во все времена; никакой человеческий закон не действителен, если противоречит ему; действительные же человеческие законы получают всю свою силу и весь свой авторитет, прямо или косвенно, от этого естественного права» (Blackstone. Commentaries, I, p. 40).

12«Скажем прямо, парламент, рассматриваемый как представитель нации, на самом деле становится сувереном» (R. Carré de Malberg. La loi, expression de la volonté générale. Paris, 1931).

328

Глава XIII. Imperium и демократия

Эта аристократия превращается в «Государя» — правителя более могущественного, чем король, ибо король не властен над законами. И тут возможны два случая. Первый: такой «Государь» освобождается от своих избирателей, как, например, в Женевской республике в XVIII в.; тогда он — абсолютный властитель; но он еще может удерживаться от нарушения свободы граждан, потому что признает высшие принципы, диктующие ему законы, так же как монарх признавал их в подлинной системе божественного права, которая управляла его поведением.

Второй случай: члены законодательного собрания, наоборот, становятся орудиями партий или внешних по отношению к собранию движений. Партии или движения, выражающие групповые интересы, тем опаснее для общества, если они являются также выражением философских ересей. Поскольку все они добиваются первенства, развертывается битва. На карту поставлена теперь не только Власть, как в династических распрях, а сами законы, которые не будут отражением высших истин, а станут меняться в зависимости от соотношения сил между воюющими. При таком режиме у закона больше не будет ни твердости, ни свободы, необходимых для того, чтобы он служил гарантией.

Народ судит о законе

Великие поборники законности XVII и XVIII вв. настойчиво утверждали, что человек пользуется свободой и безопасностью только в обществе, где правящие опираются на ясные и определенные законы.

Но от них не ускользнуло, что это «верховенство законов» представляет большие трудности13.

13В политике, пишет Руссо, есть «большая проблема, на мой взгляд, сопоставимая с задачей квадратуры круга в геометрии:

найти форму правления, которая поставила бы закон над человеком».

Ион же прибавляет (через пять лет после выхода в свет «Общественного договора»!): «Если, к несчастью, такую форму найти невозможно, — а я, чистосердечно сознаюсь, думаю, что так оно и есть...» (Lettre au marquis de Mirabeau. — Rousseau. Corr., XVII, 155).

Как видим, Руссо отнюдь не считал, что все легко и просто.

329

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

Трудность еще не так велика, когда законами, долженствующими царить, признаются те, которые «предрассуждение об их древности делает с каждым днем все более почитаемыми»14. Ибо, как говорит скептик Монтень, «вся сила законов — в давности и привычке»15. Если хотят, чтобы действующая норма связывала правителей, а нарушение ее вызывало общее негодование, не надо забывать, что «именно великая древность законов и делает их священными и почитаемыми... народ скоро начинает презирать такие законы, которые постоянно меняются на его глазах»16.

Наибольшая трудность возникает тогда, когда, желая обеспечить «верховенство законов», в то же время отвергают существующие законы как порождение суеверия и реликт заблуждений; когда хотят, чтобы Власть издавала, а народ принимал новые законы, которые и впредь будут обновляться с прогрессом разума.

Видя, как они рождаются и умирают, народ решит, что они случайны, и не будет считать их обязательными к исполнению, но каждый пожелает переделать их по своей прихоти или ради своей выгоды. Это потребует от правительства чаще прибегать к принуждению, к силе. Так что не законы будут давать силу людям, а люди — законам.

Но главное, кто их будет изменять? Конечно, не те, кто правит. Положение, что человек свободен, когда повинуется не людям, а законам, потеряло бы смысл, как только правящие получили бы возможность именовать законами свои желания.

«Если... служители законов, — предостерегает Руссо, — становятся единственной над ними властью и могут заставлять их говорить или молчать по своему усмотрению... то я не вижу рабства, которое могло бы сравниться с вашим...» 17

Итак, если законы создает особый орган, то он должен быть отделен от Власти. Там, где это условие не соблюдено, «каждое ведомство обладает... как исполнитель законов, всею полнотой власти, которую предоставило себе как законодатель.

14Руссо. Об общественном договоре, кн. III, гл. XI.

15Монтень. Опыты, кн. II, гл. XII.

16Руссо. Рассуждение о происхождении неравенства, Посвящение*.

17Письма с Горы, Письмо XI**.

330