§ 85. Младшие киники.

В качестве более односторонней формы этой стоической моральной философии следует рассматривать кинизм, который снова выступает в начале христианской эры. Чем более научные составные части стоической философии отступали на задний план перед ее практическими требованиями, тем ближе она подходила к кинизму, из которого она некогда вышла; и чем хуже становились, начиная с последнего века римской республики, нравственные и политические условия жизни, тем настоятельнее должна была казаться потребность противодействовать развращенности и бедствиям времени в резкой, но успешной форме древних киников. Тень этих киников вызвал уже Варрон в своих «Менипповых сатирах», чтобы как можно резче сказать правду своим современникам; письма Диогена,' по-видимому, уже ставили своей прямой целью настоящее возрождение кинической школы. Но подметить эту школу мы можем лишь в эпоху Сенеки, который среди киников своего времени чрезвычайно восхваляет Деметрия. Из позднейших киников самые выдающиеся суть: Э н о м а й из Гадары при Адриане; Демонакс, который умер в почти столетнем возрасте в 160 году после P.

X. в Афинах; Перегрин, который позднее назывался Протеем и который публично сжег себя в 165 году в Олимпии, и его ученик Феаген. Однако, эта школа, интересная в культурно-историческом отношении, имеет для истории науки лишь косвенное значение, как показатель распространенных настроений. Кинизм, который даже у лучших своих представителей не был свободен от некоторых злоупотреблений, у многих служил только предлогом для праздной бродяжнической жизни, для непристойного поведения, для удовлетворения тщеславия через посредство хвастливых выходок, возбуждавших сенсацию. Ни от одного из этих позднейших киников до нас не дошло ни одной новой мысли. Деметрий, а также, несмотря на свои эксцентрические выходки, Перегрин (которого Геллий, Noct. Att. XII, 11, прославляет, называя его vir gravis et constans)* высказывает те нравственные принципы, которые уже давно сделались общим достоянием через посредство стоицизма; Демонакс, который, в качестве философа, был эклектическим исследователем Сократа, пользовался всеобщим уважением за свой мягкий, любезный, человеколюбивый характер; Эномай, в отрывках своего «Изобличенного обманщика» (уо^тооу фора), резко нападает на оракулов и в связи с этим защищает свободу воли против стоиков.

В качестве проповедников морали эти лица и их единомышленники оказали значительное и, в общем, без сомнения, благотворное влияние на образ мыслей и настроение своей эпохи. Но ни один из них не прославился какими-либо научными заслугами. Но именно потому, что этот позднейший кинизм был скорее образом жизни, чем научным мировоззрением, его почти не коснулась смена философских систем; он пережил все школы, за исключением неоплатонической, сохранился до пятого века и имел еще отдельных приверженцев даже в шестом веке.

§ 86. ПЕРИПАТЕТИЧЕСКАЯ ШКОЛА ПОСЛЕ P. X.

Перипатетическая школа вплоть до своего слияния с неоплатонической в общем продолжала идти по направлению, по которому она пошла со времени Андроника (стр. 211). Но ее история в эту эпоху известна нам лишь отрывочно. Самыми достопримечательными из ее членов, имена которых нам известны, были: около 50 года после P. X. Александр из Эге, учитель Нерона; по-видимому, одновременно с ним Сотион, а может быть, также А хаи к; при Адриане Аспазий и Адраст, один из самых выдающихся перипатетиков; около 150—180 Термин; около 180 г. Ари сток л из Мессины и С оси ген, дельный математик; около 200 года — Александр из Афродисии. Деятельность этих лиц состояла, по-видимому, почти исключительно в толковании сочинений Аристотеля и в защите учения Аристотеля; и все, что нам сообщают по этому поводу о них, лишь иногда указывает на сколько-нибудь существенное уклонение от взглядов Аристотеля. Но что и перипатетики этой поздней эпохи не всегда воздерживались от воззрений, которые были первоначально чужды их школьному учению, — об этом свидетельствует пример Аристокла.

Этот выдающийся перипатетик допускал, что божественный дух (voucp присущ всему телесному миру и действует в нем, и что он становится индивидуальным, человеческим духом, когда он находит организм, способный воспринять его; таким образом, Аристокл понимал божество в стоической форме за душу мира; и его современник, апологет-аристотелик Афин агор (Supplic. с. 5.)* сообщает, что перипатетики его эпохи действительно считали божество душой мира. Это сближение со стоическим пантеизмом отвергает ученик Аристокла, Александр из Афродисии, знаменитый «толкователь». Однако, хотя он хорошо знает учение Аристотеля и успешно защищает его, он также в существенных пунктах уклоняется от него слишком натуралистическим пониманием его положений. Он не только, вместе с Аристотелем, считает одни только единичные существа субстанциями, но и, уклоняясь от Аристотеля, полагает, что единичное само по себе (фіхгеї) предшествует общему, что общие понятия существуют, как таковые, лишь в нашем рассудке, а их реальным предметом являются лишь единичные вещи. Далее, в человеке он сближает высшую часть души с низшими, так как он совершенно отделяет «деятельный разум» от человеческой души и толкует его как действие на душу божественного разума; человек сам по себе приносит в жизнь лишь задаток к мышлению («потенциальный разум»), который лишь позднее, под действием божественного духа, развивается в «приобретенный разум»; и в связи с этим Александр более категорически, чем Аристотель, отрицает бессмертие души.

Наконец, провидение он целиком сводит к природе (фисгк;) или к силе, которая из высших сфер распространяется в низшие и в деятельности которой он отрицает всякую целесообразность, направленную на человеческое благополучие. После Александра нам неизвестен ни один выдающийся учитель перипатетической философии как таковой; главным центром аристотелевских изысканий стала еще до конца третьего века неоплатоническая школа; и если отдельные лица, вроде Феми- стия (§ 101), хотели скорее называться перипатетиками, чем платониками, то все же они — отчасти лишь толкователи Аристотеля, отчасти же — эклектики.

§ 87. ПЛАТОНИКИ ПЕРВЫХ ВЕКОВ ПОСЛЕ P. X.

Главным местопребыванием эклектизма продолжала по-прежнему быть платоновская школа. Ее наиболее известные члены из первых двух веков нашей эры суть: египтянин Аммоний, который преподавал в Афинах около 60—70 гг. после P. X.; его ученик Плутарх из Херонеи, известный философ и биограф, жизнь которого приходится, по-видимому, приблизительно между 48 и 125 гг. после P. X.; Гай, Кальвисий Тавр (ученик Плутарха), Те он из Смирны, которые преподавали при Адриане и Антонине Пии; Альбин, ученик Гая, которого Гален слушал около 152 года в Смирне, и его современники Нигрин, Максим из Тира и А п у л е й из Мадавры; Аттик, который так же, как Ну мен и й, Кроний, известный противник христианства Ц е л ь с и вероятно также Север, принадлежит к эпохе правления Марка Аврелия; в общении с этим императором жил ученик Аттика Гарпократион. Часть этих платоников протестовала против смешения подлинного платонизма с чужеродными элементами; и борьбе с этими примесями должно было содействовать то обстоятельство, что и академики со времени Плутарха, а может быть и ранее, по примеру перипатетиков с усиленным вниманием стали изучать сочинения своего основателя (ср. стр. 26). Так, Тавр писал не только против стоиков, но также и о различии между платоновским и аристотелевским учением, а А т т и к был страстным противником Аристотеля. Но тем не менее, тот же Тавр отрицал возникновение мира во времени; и если Аттик в этом пункте, как и в остальных, возражал Аристотелю, то он, с другой стороны, сближался со стоиками в своем утверждении самодовлеющего значения добродетели и в своем односторонне практическом понимании философии.

Но большинство академиков продолжало следовать эклектическому направлению Антиоха; но только к этому эклектизму все более примешивались те неопифагорейские умозрения, которые встретятся нам у Плутарха, Максима, Апулея, Нумения, Цельса и других (§ 92). Образец эклектизма школы представляет, наряду с вышеназванными лицами, в особенности Альбин,* написавший очерк учения Платона,165 который представляет замечательное смешение платоновских, перипатетических и стоических теорий. Но Альбин при этом только следовал своему учителю Гаю. По тому же пути, насколько нам известно, идет и С е в е р, и, таким образом, нельзя сомневаться в преобладании этого образа мыслей в платоновской школе.