Дегтярев а.К. Пещера минотавра: Северный Кавказ в геополитической конструкции русского национализма

Анализ идеологии русского национализма подталкивает на мысль, что «кавказская тема» недоговаривается, несмотря на пафосность выступлений в защиту естественных рубежей России. Фронтирность рассуждений заставляет поразмыслить о контурах геополитики, которые проступают в работах А. Солженицына, И. Шафаревича, С. Семенова националистически ориентированных интеллектуалов, которые за неимением профессиональных идеологов выполняют роль идейных «гуру» националистов. Суждения по вопросам российской политики, а кавказская тема, безусловно, принадлежит к таковым, манифестируют позиции идеологического феномена, представители которого эмпатичны андерсоновской «воображаемой общности».

Национализм в России до сих пор не реализовался как массовое политическое движение. Хотя Б. Андерсон и ссылался на российский официальный национализм [1], идеология имперского сознания не содержали намека на «русскость», признание русских титульной нацией или метрополийности русской культуры. «Руссификация» была, и это не оспаривается Б. Андерсоном, удачным инструментом для примирения, а если более точно, «усмирения» национального возрождения субстратного народа российской империи.

Русский национализм так и не проявил мобилизующего влияния, не вдохновил русских на строительство национального государства, что можно отнести к польскому, грузинскому, литовскому и другим более удачливым обладателям националистической карты. Националистические лозунги умело подхватывались и разогревались людьми, выступающими под иными идейными знаменами. Мы оставим версии «о непривитости» национализма русскому национальному сознанию, так как аргумент «за» и «против» требуют «третьего» подхода, лишенного «демонов» и обид за разъединенный народ.

Периферийность русского национализма, на мой взгляд вроде бы лежащая на поверхности, имеет свои имманситные причины, что илипицитно проступает в геополитическом аспекте.

И.А. Ильин писал, что «мы утверждаем русский национализм, инстинктивный и духовный» [2]. Тень «византейства» гасит мысли о «пространственности»: русский национализм живет временем реконструкции исторической преемственности православной цивилизации. Пространственную организацию он отдает на откуп государству. Ильин произносит слова «о географическом организме больших рек и удаленных морей» [2], но увлечен идеей духовного организма [2]. Геополитика воспринимается не самостоятельно, приложением к духовности и «почве».

В русском национализме сильны образы «равнинности», «леса», «степи», протяженность (extencа) взывает к центру, государству, централизованной власти. Равнинность, бескрайность порождает легкое пренебрежение геополитикой: в принципе национализм не «работает» с картой, он подвержен обаянию мессиканизма, которому неуютно в политико-территориальной общности, «стране», он переступает через физическую символику.

Континентальный массив интегрируется в массив «преодоления пространства», чтобы инверсировать прошлое, которое может представиться в «Новом Иерусалиме», центре православной цивилизации. Северный Кавказ выпадает из системы покорения «трудом и словом». Россия на протяжении 60-лет вела тяжелые кавказские войны. Встреча двух миров развивалась по конфронтационному сценарию, который в русском национализме подлежит забвению. С надеждой на согласие, как изящно отмечал Э. Ренан? Для национализма важно выявить изоморфизм политики и истории: если Северный Кавказ входит в состав России, мирно или не добровольно, мы воспринимаем «промежуточную территориальность», буферность, встречу православия и ислама, державности и пантюркизма.

Геополитически Северный Кавказ «двойственен»: он находится к югу от «коренной» России (как Вьетнам по отношению к Китаю) и включен в российское политическое пространство, но выпадает из «обратимого времени», не конгруэнтен равнинности, экстенциональности государства. Северный Кавказ мало подходит под определение «естественных рубежей», так как не воспроизводит стандартный геополитический образ [3]. Поразительна откровенность А. Солженицына: чтобы сберечь себя, Россия должна отступить с Северного Кавказа. Завоеванные в XIX веке рубежи кажутся ему сомнительным приобретением: Россия, как духовный организм, не в состоянии принять «ящик Пандоры», который грозит внутренними смутами, территориальными, религиозными и кровнородственными распрями стабильности государства, построенного на принципе единства родной земли. Территориальность, как космос, как общность, не действует в условиях «чересполосицы», обильной культурными и языковыми барьерами.

Геополитическая конструкция русского национализма построена на «широтную» экспансию, дрейф по меридиану оборачивается трансформацией «открытости» русского народа в «осадничество», легитимацию превосходства победившего. Солженицын бескомпромиссен в выборе российского пограничья, южнорусских казачьих областей. Географическая карта используется для коррекции устоявшихся географических образов: непрерывная географическая линия соответствует русскому однородному населению. Предгорья и горы образуют иной политический ландшафт, пространство «вертикальных» суверенитетов.

Исторически русским предуготовано движение на север и восток [4]. Народ выдержал суровый экзамен природы и обаял пассионарностью малые народы. На Северном Кавказе происходит историческая драма: «гоги и магоги» деформированного пространства сковывают жизненную энергию народа, который безропотно несет государственное бремя, но платит слишком высокую цену за «призрачную» перспективу меридианного дрейфа.

Северный Кавказ «случаен» в последовательной поступи территориальных приобретений: так получилось по иронии истории, что в движении к Царьграду, единственной цели на Юге, путь через горы оказался обманчиво близким. Россия, континентальная держава, мыслит категориями «горизонтальности»; «вертикальна» только духовность народа. В русском национализме политизированность географического пространства относится к западному изобретению. Русский порядок диктует геополитике «лимитность» в морских рубежах: «горы» же противоречат схеме «от моря до моря» и Кавказу сопутствует отклонение от норм теллурократии, пользуясь языком классики геополитики.

Геополитический конструкт национализма пленен идеей центра нации; Кавказ полуостровен, с Москвой соотносится по меридиану, не попадая в круг равноудаленности, что географически предписано и навязано предупреждение поли-землей. В конструкте хрупко равновесие между небом и землей, духовностью и геополитикой. И. Шафаревич повторяет евангельское предупреждение о том, что «земной мир, испорченный грехопадением твари, уже не может стать совершенным [5]. Россия не может возвыситься духовно, совершая обет жертвенности ради «чистых» геополитических целей. Геополитика картографична, но последний аргумент за выбором народа, география изменяется в «пространственном спектакле», народ – в процессе осознания своей исторической судьбы.

Бинарные оппозиции «пространственность-временность», «меридианность-широтность», «вертикальность-горизонтальность» иерархизированы в космографии национализма. Русский космос в основе имеет поле, на котором привольно дышится возделывателю почвы, пахарю.

Почва сцепляет «тлен» и «вечность», символизируя искупление первородного греха. Камень Кавказа выступает естественным препятствием пахарю, это – другой мир, параллельный и не являющийся продолжением русского космоса.

Теории Ф., Ратцеля, К. Хаусхофера., К Шмитта внешне импонируют «континентальностью», апофеозом теллурократии и в чем с ними расходится русский национализм – так в предопределенности «пространственного поведения» и исторической судьбой. Имманентность географического пространства означает, что физическая среда творит историю, с чем не согласны сторонники непрерывности истории освоения пространства по проекту нации. Проективность геополитики раскрывается в движении к завершенности, гармонии континентальности с «общим духом народа». Континентальность чужда национализму. Равнинность наводит на создание подвижных «рубежей», с определенным запасом территориальной прочности. Северный Кавказ вписывается в контекст « континентального приращения», в конструкте равнинности он создает зону напряжения, возможного разлома «космоса».

«Промежуточность» оставляет открытым вопрос о государственной идентичности региона. Кавказские националисты видят в геополитической аморфности, и в этом благодарны своим единомышленникам оппонентам, признание правомерности курса на национальный суверенитет.

Игра с географической картой, манизм, одержима страстью по наведению порядка с естественными границами: русские устанавливали культурные и языковые границы дольше политических: на Северном Кавказе утвердилось обратное правило «политических рубежей», культурно-языковое разнообразие не преодолено, что вызывает тоскливое беспокойство по поводу мятежного потенциала региона.

Русский национализм примирился с вхождением в состав России народов, обремененным событием соседства, на условиях провинциализации, ограниченной автономии. Уход русских с Северного Кавказа был не замечен в 90-е годы патриотической прессой, о чем пишет И. Шафаревич, по принципиальным соображениям: проект русского пространства пренебрегал горами , в фатальном восприятии вынужденного исхода упустили, экспансию на равнину, которая осуществлялась под видом переселения горцев из неперспективных сел уже в пятидесятые годы XX века.

Зачарованность образом равнин значительно сужает геополитическую мысль национализма: угрюмая топография Кавказа отталкивает «пещерностью» непрозрачностью духа. В националистическом сообществе одобряются снисходительные суждения и не анализируются факторы политической взаимозависимости. Поток благодумия, анализ покрыт толстым слоем предрассудков и квазиисторических объяснений. Чечня, которая могла быть форпостом русской цивилизации (многочисленное, компактно проживающее русское население, развитые транспортные коммуникации, образцовое равнинное пространство), «defacto» стало большим степным аулом и только русские названия бывших казачьих станиц, напоминают о безвозвратно ушедшем прошлом. Оказывается, горские народы вполне могут воссоздать нативный культурно-экологический ландшафт на равнине, обращаясь к горам, как к «родине предков» или к территории - истоку. Самым интересным моментом дискуссии в российском обществе можно назвать меморандум разделения Чечни (Д. Рогозин), что соответствую геополитической логике национализма: российская равнина и Ичкерия, которая часть Чечни, независимость которой определяется ее обузой для национальных интересов России. Если быть последовательными, разделение Северного Кавказа на российскую и сепаратистскую зоны уподобляется операции с неясным исходом. Соблазнительно, желание использовать топор там, где требуется скальпель.

Широта на Кавказе искривляется неровной конфигурацией национально-территориальных образований: меридианные продолжения за пределы малого Кавказского хребта (Северная Осетия – Южная Осетия, Кабардино-Балкария – Абхазия) различают дистинктность пространства. Формальная топография карты ориентирована на горизонтальное восприятия того, что в геополитике русского национализма иерархизировано. Северный Кавказ ступенчат по отношению к центру; области, входящие в русский круг не определены, особыми цветами, они легко узнаваемы по образу однородности, непрерывности, доместичности.

Лабиринт Кавказа, в котором спрятан минотавр сепаратизма, не предусматривается, как в известном мифическом сценарии, волнует национализм возможным «закланием» русских юношей. Тесей национализма не рискует отправиться в путешествие с многими неизвестными: Северный Кавказ - геополитический риск для России.

Есть ли клубок ариадны, который поможет вернуть Северному Кавказу стабильность без вооруженного насилия, без вмешательства армии? На этот вопрос, похоже, трудно ожидать рецептов «стабильности» от националистов. Принципиально важно, что русские националисты не могут допустить национального унижения, их кавказские визави руководствуются мотивами «краха империи». Совпадают позиции в том, что мир на Северном Кавказе возможен только при разводе российского государства и национальных суверенов.

Лабиринт возведен в результате отстранения государства от проблем Северного Кавказа, но почему-то русские националисты именуют его естественной пещерой. Подобно персонажам диалогов Платона, они в отраженном свете видят тени, принимаемые за действительность явления, порожденные неопределенностью и метаниями российской политики. Конфликты на Северном Кавказе происходили aposteriori: исход осетин из Грузии и «абхазский вопрос» - катализировали пересмотр границ и взаимное отчуждение. Пространственные амбиции, территориальные претензии вызваны смещением «вертикальных» пластов народного сознания, приятием, как очевидности, изменения порядка, в котором центр и регион, Москва и Северный Кавказ стремятся к удалению друг от друга.

Московский космополитизм непонятен национализму, живущему исторической последовательностью движения на Восток, ибо в сумерках Запада Россия потеряет историческое самоощущение [5]. Восточный курс России представляется самоопределением нации в ее растекании по бескрайним просторам континента. К Северному Кавказу применимо понятие неоднородности (В.В. Ильин), так как воспроизводятся отношения «сила-противодействие»; для остальных субъектов Российской Федерации центр легитимен по правилам политической топографии. «Аргумент» от истории, добровольность вхождения или «ничейность» территории срабатывает безупречно. Северный Кавказ, напротив, отягощен наследием прошлого, инерцией противоборства, в котором территориальные претензии производятся от «вектора силы». Осетино-ингушский конфликт актуализирован осознанием бессилия, точнее, исчезновением из политической сферы Советского государства, установившего административные границы между Чечено-Ингушетией и Северной Осетией. Республики изменили свои политические топонимы и обращаются к «древнему» прошлому, чтобы отыскать в нем основания для причисления «спорных» территорий. Геополитический аргумент, фикция «пространства», корректируется с национально-государственным проектом. Россия не воспринимается в положении центра, ее интенции ограничиваются поссибилизмом, теми возможностями, которые предоставлены конфликтующими сторонами. Русский национализм же исполнен стремлением «развязать» северо-кавказский «гордиев узел» воспроизведением исходного геополитического состояния. «Русский круг» не может соприкасаться с геополитическими границами исламской цивилизации непосредственно: зона геополитической транзиции на Северном Кавказе симметрична вектору силы.

Ослабление давления государства взрывает геополитическую ситуацию. Россия прошла экспансивную форму развития: солженицынская идея о «собирании сил» принимается в основном национализмом, спор ведется вокруг деталей, уточняющих рубежи.

Российской власти высказывается упрек в забвении «восточного» направления, так как в национализме зреет мысль, что внешние силы достраивают северокавказский лабиринт, чтобы обречь Россию на векторное перемещение с Востока. Географическая карта России воссоздает «условное» пространство, так как не конгруэнтна истории, характеру русского народа. Пространственная парадигма российской политики изменялась под влиянием геополитической ситуации; временные параметры всегда связывались с проекцией в будущее, осуществлением православной цивилизации (А.С. Панарин). Время не тождественно серийности, как настаивает Б. Андерсон, меридианное мышление совпадает с календарным временем. Буферность Северного Кавказа происходит из его приобретения по принципу «событийности», вынужденности подчиниться европейскому хронотипу. Россия вышла на южные рубежи, руководствуясь политикой безопасности, что делает Северный Кавказ «проблемным» звеном, соседствующим с «русским кругом».

Рассуждения националистов приобретают характер пророчества, когда в российском обществе получает распространение мысль о духе нестабильности, что с апломбом преподносится Зб. Бжезинским в книге «Великая шахматная доска». Общество начинает воспринимать процессы происходящие на Северном Кавказе, через призму конфликтности, выстраивается стройная система аргументов, обосновывающих естественность кавказского лабиринта. Не важно, используется ли принцип теории «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона или оригинальная идея «горской цивилизации». Геополитическая «конструкция» националистов является заложницей проекта русского космоса, подчинения «геопространственного» образа в политике принципу «совмещения времени». Русские на Северном Кавказе оказываются статистами великой исторической драмы, борьбы «пространственного» императива и временной непрерывности, хронотипа растекающегося времени.

Российская геополитика стремится к рационализации пространства, выведению геополитических образов на уровень «современности», то есть идентичности, современности россиян, живущих в различных часовых поясах и неоднородных, «островных», пространственных структурах. В национализме время повелевает пространством: широтное мышление, равномерность по зонам «географической неоднородности» создает иллюзию моноцентрического управления. Националисты далеки от признания сакрального характера российской власти: ее политическая суверенность обосновывается историческим чувством, пульсацией политической активности в соответствии с прошлым в настоящем, циклом «заботы о себе». Цель русского народа выжить [6]. На Северном Кавказе позиция государства состоит в убеждении народов сплотиться вокруг русского народа: Турция или Иран добиваются лишь преимуществ в будущих политических сценариях. Оборонительный подход русского национализма, при кажущейся оптимистичности отбрасывает геополитику на обочину политической деятельности. Если пространственная парадигма предусматривается для пассионарных наций, естественные рубежи могут снижаться, так как сохраняется «исторический центр» нации.

Националисты бьют тревогу по поводу эрозии русской идентичности в самом русском круге: рецепт «алтайской степи» без степняков означает «закрытые двери» для мигрантов с Северного Кавказа в исконные русские области. Серьезная, имеющая важный государственный статус проблема вызвана как раз слабой национальной политикой: чем больше в обществе доминирует образ «конфликтного региона» и «кавказский синдром», тем выше ставки тех, кто обращается в «поиски счастья», так называемых коммерческих мигрантов.

Предложения националистов противоречат их же поставленной задаче по сохранению целостности России: если применять к российским гражданам, уроженцам Северного Кавказа, процедуры ограниченного права, Северный Кавказ признается «зоной с особым правовым статусом» сродни «зоне безопасности» на Ближнем Востоке.

Геополитика демонстрирует стремление государства быть активным участником мировой политики: во внешнеполитической концепции нейтральных государств политические категории подвергнуты забвению. Швеция в переходе к формуле международного нейтралитета отказалась от наследия Карла XII, то есть активной роли на подмостках европейского политического театра. Геополитика, ориентированная на выживание нации, предопределена к поражению, так как вовлекает государство в квадратуру круга, бесконечно изматывающие поиски «достаточно оборонительных рубежей». Северный Кавказ как бы лишается перспектив на политическую стабильность: образ «примыкающей» к русскому кругу провинции дистанцирует от Москвы и стимулирует интеграцию на юг с разделенными сообществами Грузии и Азербайджана.

Геополитическое пространство Северного Кавказа диффузно, подвержено политическим сдвигам, регулирующим потрясения в российской и международной политике. Сектор перемещения с запада на восток региона обнаруживает позиционную конфронтацию меридианного и широтного мышления. «Чечня» была во многом сконструирована «нефтяным бизнесом», который сыграл на реальных опасениях получить прерывность в замыкающей широтности российского государства. Геовектор политики приобрел неустойчивость.

«Первичная композиция», приближенность к центру переструктурировалась в привилегированные системы отчета – в российской политике «температура» Северного Кавказа измеряется по ситуации в Чечне. Неожиданно, стабильные субъекты Федерации ощутили понижение геополитического статуса: протекающие политические процессы не когерентны притяжению государственных ресурсов к точкам нестабильности.

А. Дугин диагностирует: «Противостояние государственников-националистов либералам-регионалистам представляет собой константу бурных полемик относительно основных геополитических проектов». [7]

Националисты исключают рационализм из геополитики: децентрализация размыкает «русский округ», мультиплицирует центр притяжения, что для России, пространства «островов-общин», в перспективе означает обособление, анизоморфность, усиление конкуренции геовекторов. Не приемлется политика эпохи постмодерна, сериальность компромиссов центра с регионами.

Принцип государства-нации обязывает поступать по отношению к Северному Кавказу, как к «полу-России», конгломерантность приветствуется на уровне стагнации этноконфликтных ситуаций, недопущения их перерастания в парад суверенизации, центробежных, вертикальных девиаций.

Картография используется национализмом для обоснования движения Российского (Московского) государства на восток; движение к Черному и Каспийскому морям изображается скольжением по вертикали: геополитика «прогибается» на Северном Кавказе, входит в период блуждания по пещере минотавра, что не сравнимо с хорошо проторенной дорогой на Восток.

Вертикальность русского космоса, по мнению националистов содержит в основании широту, лесостепную цивилизацию. Кавказ может служить местом ссылки, испытания, романтизируется в воображении, полагающим, что край земли инаков, необычен для русского человека. Но от этого он не становится ближе, понятнее. Освоение Северного Кавказа является походом за неизвестным, сулящим одинаково и славу и поражение.

Однако геополитическая константа Северного Кавказа определяется в российской политике коммуникационными ресурсами, близостью к Ближнему Востоку, влиянием на процессы в Черноморском бассейне. Всякая иная трактовка, в том числе и националистическая, заостряет мысль на полезности безопасности «приобретения XIX века». Забывается, что Северный Кавказ – российский регион, подчиняющийся геополитическому вектору «множественности». Российская внешняя политика может избежать «блокового» соблазна, пустой траты сил на конструирование геополитических осей точечным воздействием на перспективных направлениях. Северный Кавказ вписывается в схему регионального сотрудничества. Лабиринт Кавказа содержит шокирующую националистов азимутность: Россия не уходит ни из Европы, ни из Азии, так что Северный Кавказ, исходя из концепции факта, интегрирован в российскую духовную и политическую общность. Периферийность русского национализма вызвана тем, что он, вместо освещения пещер и изгнания чудовищ, всякий раз призывает остерегаться лабиринтов, искать инвариантного решения сложных проблем.

Литература.

1. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. – М.,2001, с. 109.

2. Ильин И.А. О грядущей России. – М., 1993, с. 163-164.

3. Замятин Д.Н. Геополитика: Основные закономерности и истоки развития в ХХ веке //Политическая наука, 2001, № 2, с. 232.

4. Семенов С.П. Россия: Русский порядок и Русская история. – С.-Пб., 1995, с. 6.

5. Шубарт В. Европа и душа Востока. – М., 2000, с. 275.

6. Шафаревич И.Р. Русский народ на переломе тысячелетий. – М., 2000, с.265.

7. Дугин А. Основы геополитики. – М., 1999, с. 410-411.

Уланов В.П.

"Делать жизнь с кого?...": северокавказский вариант фундаментальных геополитических концепций

По определению А.Дугина, "геополитика говорит о "человеке пространственном", предопределенном пространством, сформированном и обусловленном его специфическим качеством - рельефом, ландшафтом" [1]. Понимаемая таким образом геополитика имеет свой антитезис - утопию, в буквальном смысле этого термина. Мышлению пространством в таком случае противостоит мышление "местом, которого нет", пространством, которое не существует, но подразумевается. В чем особенность утопического мышления вообще и его геополитического варианта, в частности?

Еще К.Манхейм предложил считать утопичной ту ориентацию по отношению к действительности, которая "частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей" [2]. Иными словами, утопическое мышление - это стиль "поднимающихся" слоев; не приемля сложившуюся в обществе ситуацию, они последовательно и скрупулезно выискивают в ходе социальной жизни сбои и аритмику, пытаясь найти как можно больше свидетельств приближающейся гибели ненавистного порядка. Утопическое мышление в геополитике - геополитический утопизм - это бунт спекулятивной мысли против географического детерминизма, попытка словами горы двигать, последовательное отрицание истории как функции пространства.

Понятно, что такой полет мысли имеет свои причины, свой маршрут, свою цель и свои пределы. Маршрут утопической (в буквальном смысле слова) мысли пролегает по ареалам различных цивилизаций с целью обнаружения "комплиментарных" форм геополитической идентичности (экономических, идеологических, политических и т.д.) и их последующей пересадки на "свою" почву. Причины такого полета - в ослаблении "центральной зоны" и, как следствие, символико-информационных границ того цивилизационного ареала, откуда исходит утопия. Отсюда следует, что единственно прочные барьеры геополитической спекулятивной мысли ставит лишь тот самый рельеф, от которого утопия пытается отрешиться. В результате попыток согласовать несогласуемое возникает явление полифонии утопизмов, когда утопическая мысль одновременно шествует сразу в нескольких направлениях - на все стороны света - чтобы в конце концов обнаружить, что она так и осталась на месте. Проиллюстрируем эти положения на примере позднесоветской и постсоветской обществоведческой мысли массового спроса, игравшей с конца 80-х годов с различными геополитическими сюжетами, хотя и, в большинстве случаев, не осознавая того, что при этом она "мыслит пространством".

Процесс разрушения Советского Союза шел параллельно и в тесной связи с интенсивным поиском новой цивилизационной идентичности всеми народами СССР. Не был исключением в этом ряду и Северный Кавказ. Северокавказские мыслители в первой половине 90-х годов выдвинули множество социально-политических и социокультурных проектов, имевших ту и (или) иную геополитическую подоплеку.

Как и во всем СССР, суверенизационные процессы на Юге России начинались под идеологическое сопровождение, взятые из атлантисткой модели цивилизацонного развития. В этом можно убедиться, обратившись к ряду работ, принадлежащих мыслителям и политикам разных национальностей. Независимо от своей этнической принадлежности и рода занятий, они открыто манифестируют набор либеральных ценностей, уже полтора десятка лет отождествляемый в нашем обществе с аксиологическим багажом некой "мировой цивилизации". Естественно, что главное место в этом багаже занимают "права человека", законность, демократия. Вот что говорят о них наши авторы.

М.Б.Беджанов, адыгейский историк и общественный деятель, считает, что принцип верховенства прав любого человека над национальной принадлежностью должен лежать в основе суверенизационных процессов в регионе: "Приоритет прав человека определяется тем, что эти права - общечеловеческая ценность" [3]. Карачаевский политик К.Чомаев советует федеральному центру побыстрее восстановить автономию Карачая, уничтоженную Сталиным: "Общество должно повиниться и восстановить все его (карачаевского народа - В.У.) права, если мы современное общество, прогрессивное, демократическое государство"; "в защиту реабилитации карачаевского народа должны стать все демократические силы Карачаево-Черкесии и это будет означать защиту демократии, борьбу с остатками и последствиями тоталитарного строя, с теми, кто цепляется за власть и тянет нас назад, не давая стране вырваться к просторам мировой цивилизации" [4]. Кабардинский исследователь К.Х.Унежев конструирует для обозначения социальной организации адыгов понятие гражданской общины, приписывая тем самым обществу традиционному добродетели общества гражданского [5]: это гражданское общество, но...без государства.

Движение чеченских либералов "Даймохк" в августе 1992 года обратилось к чеченскому народу и всем гражданам Чечни со следующей программой: "Органы власти чеченского государства должны быть реорганизованы на основе подлинных демократических выборов...и ориентироваться на соблюдение основных прав и свобод личности, коллектива и нации" [6]. А Дж.Дудаев уже в 1994 году обратился к "России" со словами, под которыми подписался бы и сам лорд Джад: "Пусть Россия приведет себя к легитимности, к демократически-правовым институтам, сумеет уважать прежде всего внутри себя свои же законы - тогда с ней можно будет вести диалог о взаимоотношениях" [7].

Такое манифестирование своей приверженности атлантисткой модели по целому ряду ее фундаментальных признаков означало кардинальное выламывание пространства Северного Кавказа из традиционного социокультурного контекста, как общероссийского, так и собственно северокавказского. И в том, и в другом контексте права человека - читай: индивида - имели обыкновение стушевываться перед правами на данного человека Церкви, Семьи (Рода), Общины, Государства. В результате острая потребность в новой - атлантисткой - цивилизационной идентичности обосновывалась в ходе критики национальной политики России в сравнении с культуртрегерской колонизационной политикой атлантизма.

Вот как оценивает национальную политику России осетинский исследователь В.Дзидзоев: "Многим колонизаторам Европы, Азии и Африки даже не снились такие коварные бесчеловечные законы", какие применялись царской администрацией на Кавказе по отношению к коренному населению: "Самые элементарные права, которыми обладали даже индейцы Америки, грубо и цинично попирались в отношении туземцев Северного Кавказа" [8]. Отвечая на собственный вопрос, справедливо ли называть Российскую империю "тюрьмой народов", чеченские исследователи Межидов и Алироев приходят к выводу, что "если сравнивать ее с другими (так в тексте - В.У.) западно-европейскими странами XIX века.., то названную оценку отрицать трудно" [9]. Касаясь отношения России к проблеме репрессированных народов, К.Чомаев называет его несовременным и не цивилизованным: "Такого отношения, насколько мне известно, нет не только ни в одной европейской, но и ни в одной африканской или азиатской стране" [10].

Хотя подобные утверждения слишком противоречат ряду положений, считающихся общепринятыми, мы не будем останавливаться на их опровержении: в конце концов, это их авторы должны доказать факты вывоза с Северного Кавказа многих тысяч здоровых мужчин и женщин для работы на полях (плантациях) русских помещиков (число негров, захваченных и обращенных в рабство в Африке для нужд американских плантаторов "оценивают в сто миллионов, из которых берегов Америки достигли около 9 миллионов": [11]); наличие в русской армии денежных вознаграждений за скальпы убитых кавказцев; указать, где находились резервации северокавказских племен. Нас интересует сама постановка проблемы нахождения Северного Кавказа в социокультурном и социополитическом пространстве России, которая оборачивается полной исторической реабилитацией колониальной политики Запада. Так трактовать общеизвестные факты, не приводя никаких доводов в их опровержение, можно лишь при условии отождествления себя - хотя бы подсознательного - с талассократией посредством безоговорочного принятия атлантисткого видения миропорядка.

Возникает закономерный вопрос: какую функцию выполняло в первой половине 90-х годов это настойчивое - комплиментарное - обращение северокавказских интеллектуалов к базовым ценностям атлантизма? С одной стороны, в период внезапного геополитического поражения России это была попытка как можно ярче обозначить свой фактический разрыв с ней, с ее социокультурной традицией. Но словесная игра в либерализм отвечала и более насущным потребностям суверенизующихся этносов.

Известно, что достижение гомогенности общества является стратегической целью либерализма. Общество, состоящее из усредненных индивидов, лишенных этнокультурной специфики, религиозного измерения, вообще трансцендентных порывов как таковых, но зато наделенных одинаковыми правами, является модулем провозглашаемого мондиалистами "сущностного "гуманистического" единства человечества" (А.Дугин). Но ведь именно курс на построение однородных обществ - под лозунгом "От многонациональной республики - к этнополитии!" - является важной, хотя и не всегда проговариваемой, составляющей всех суверенизационных процессов на постсоветском пространстве.

Предсказуемость спонтанных реакций социума как функция его однородности является крайне желаемой характеристикой как в рамках либеральной демократии, так и в рамках демократии этнической. Однако там, где либерализм обходится "без рук", довольствуясь методиками манипуляции сознанием, этнодемократы посткоммунистической России предпочитают по-имперски "власть употребить", оставаясь, конечно же, при этом в правовом поле и в рамках демократии.

Так, например, отвергающий всякие привилегии по национальному признаку М.Б.Беджанов безоговорочно поддерживал принцип паритета при формировании адыгейского парламента, при котором 21,7% коренного населения получали право выбрать столько же депутатов, сколько и остальное нетитульное население [12]. К.Чомаев, в свою очередь, считает несправедливым при формировании квоты представительства в КЧР учитывать интересы нетитульных "субнациональных" групп: "Совершенно неверно и несправедливо в принципе, что карачаевцы, идя на объединенную государственность, обязаны делиться не с одним, а с 3, 4, и получить не 50-ти, а 20-процентную квоту своего представительства. Зачем ему (карачаевскому народу - В.У) такая государственность?" [13].

Данная ревизия демократической традиции имеет свои причины: утопию корректирует "рельеф". Специфика северокавказской социокультурной общности, во многом обусловленная рельефом местности (в горных условиях трудно создать централизованную государственность), выражается в сохранении мощной общинной идентичности в том или ином виде; приоритетная актуальность этнических и субэтнических характеристик для автохтонного населения Северного Кавказа, тем более в 90-е годы, сомнению не подлежит. В результате политическая философия либерализма в работах ряда северокавказских интеллектуалов преобразилась: принцип "один индивид=один голос" превратился в принцип "один (титульный) этнос=один (единственный) индивид, имеющий право голоса". Другими словами, принцип либерализма: каждый индивид расталкивает локтями своих соперников в борьбе за условия жизни, и пусть победит сильнейший - попытались перенести в сферу межэтнических отношений. Наиболее доходчиво, недвусмысленно, с поистине профессиональным блеском эту комбинацию описал А.Дудаев, чеченский юрист.

В своей работе "Философия чеченского суверенитета" он предложил реализовывать права этноса и права личности, гражданина на разных этапах суверенизации. На начальном этапе - этапе конституционного оформления государственного суверенитета - на первый план выходят интересы самоопределяющегося этноса (нации, народа - можно назвать как угодно, но речь в данном контексте ведется именно об этнической общности: разделенное во времени самоопределение гражданской нации с реализацией прав "человека и гражданина" трудно себе представить). От имени самоопределяющейся нации и оформляется государственный суверенитет; она возникает как суверенный субъект, имеющий конституционно выраженное право на самостоятельное историческое лицо - национальное суверенное государство, республику. Зато при решении проблемы реализации суверенитета, в процессе практического его осуществления, акцент смещается на конкретного человека - гражданина [14].

Но известно, что в полиэтничных государствах, доминирование права определенной - как правило, титульной - нации (народа) над правом гражданина есть не что иное, как доминирование граждан одной национальности (этнической принадлежности) над правами граждан другой национальности, в силу чего последние, по сути, перестают быть гражданами. Превалирование прав этнонации над правами гражданина есть этническая чистка в государственном масштабе. Такая чистка снимает противоречия между правом этнонации и правами граждан, сводя всю их совокупность к определенной этнонациональной общности. Двойственное отношение к гражданским правам, порождаемое нежеланием предоставлять инородцам (этносам-изгоям) те же права, что и титульному этносу, сразу же исчезает, как только коренному населению становится не с кем этими правами делиться. Что и требовалось доказать.

Однако даже в таком модернизированном виде либерализм на Северном Кавказе "не прошел". Во-первых, "благодаря" рельефу в ряде случаев не удалось добиться единства этноса как индивида в политической жизни северокавказских государств. В социокультурном внутриэтническом плане влияние рельефа выразилось в том, что, как это отмечают многие исследователи, даже в пределах одной этнической общности имеет место нарастание жесткости аскриптивных характеристик по вектору "равнина  горы", часто совпадающему с вектором "город  деревня". В результате, например, в Чечне эволюционные планы либеральной равнинной интеллигенции были сметены в 1991-1993 годах нашествием радикального горского "электората".

Во-вторых, попытка установить либеральную гомогенность социума посредством дискриминационной этнической политики значительно сдерживалась этнической чересполосицей Кавказа, когда в пределах одной республики проживает несколько этносов, причем каждый (понятно, кроме русского) "держит" свою исконную территорию. Иначе говоря, территориальная привязка этносов обернулась этнической привязкой территории, о которую, как о волнорез традиционного права, разбиваются "гомогенизирующие" усилия титульного этноса, апеллирующего в процессе построения своей этнополитии к мировому опыту, международному законодательству и необходимости строить цивилизованные отношения.

Сразу отметим, что атлантистская составляющая в социокультурных проектах северокавказских интеллектуалов была далеко не единственная. Помимо прочего, присягнуть на верность одному атлантизму было нельзя еще и потому, что этому "планетарному сеньору" уже успела присягнуть постылая Москва. Учитывая местоположение Северного Кавказа, можно было опасаться, что победивший атлантизм, убедившись в верности российского вассала, займет в отношении подотчетных ему территорий традиционную позицию сюзеренов прошлого: "вассал моего вассала - не мой вассал". Поэтому, наблюдая двусмысленное отношение Запада к суверенизационным процессам в Российской Федерации, северокавказские интеллектуалы начали параллельно разрабатывать еще один геополитический социокультурный проект. Сказалось здравое понимание, что одного провозглашения примата прав человека для того, чтобы стать по стилю жизни "как будто" западным цивилизованным обществом, недостаточно. Не могли пройти бесследно и усилия советской пропаганды, десятки лет устами советских профессоров и академиков, а также западных мастеров культуры клеймившей Запад за его бездуховность, бессовестность и жестокость - за либерализм, одним словом.

В результате у северокавказских политиков и интеллектуалов сложилось очень диалектичное отношение к Западу, стимулировавшее поиск ответа на вопрос: а нельзя ли органично сочетать уровень потребления Запада и в то же время возрождение исконных традиций, попранных за годы Советской власти? Вот как эта проблема освещается в работе Ю.Шанибова "Путь к единству". С одной стороны, он замечает: "Мы должны отказаться от порочного пути "догнать и перегнать" развитые страны, а также не попадаться под влияние современной очередной российской болезни решать свои проблемы с помощью иностранной инвестиции или подачек западных стран". С другой стороны, тремя страницами ранее он рассуждает о, как весьма желательном, пути экономики слаборазвитых стран к современной западной технологии [15]. Противоречие между желанием технологически приобщиться к бездуховной западной цивилизации и одновременно сохранить, говоря словами Дж.Дудаева, многовековые традиции нравственности, гуманности, человеколюбия, такта, интеллекта, свойственные кавказским народам [16], разрешается при обращении к опыту модернизации стран Востока. Вот как эту мысль в июне 1994 года сурово и поэтично выразил соратник Дж.Дудаева З.Яндарбиев: в основе нашей идеологии - мусульманская религия. Наша демократия не позаимствована у Запада. Мы установим такую демократию, которая нам нужна [17].

Реализуя данную общекавказскую геополитическую интенцию, Ю.Шанибов едет в Турцию, дабы изучить опыт ее экономического чуда, а также опыт по использованию системы организации малого и среднего бизнеса японской компанией Тойота [18]. М.Б.Беджанов предупреждает своих читателей: модернизация, отрицающая традиции, обречена на провал, - и в качестве примера модернизации, опирающейся на традицию, приводит послевоенную Японию [19]. А чеченские авторы Межидов и Алироев в качестве примера успешного развития стран, совмещающих традиции и высокий уровень развития современной цивилизации, приводят Японию, ОАЭ, Кувейт, Саудовскую Аравию и Южную Корею [20].

Как видим, список цивилизационных ориентиров, параллельных западным, весьма показателен: все страны, как на подбор, в той или иной степени креатуры США (прежде всего, конечно, Турция и Саудовская Аравия). В то же время пароль "права человека" замещен на пароль "модернизация+традиция". При этом в поле зрения интеллектуалов не попадал вопрос: а не было ли еще какой-либо причины, обусловившей бурное экономическое развитие названных стран после Второй Мировой войны? Почему, имея в наличии такие замечательные традиции, вроде синтоизма или ваххабизма, они так поздно приступили к модернизации? Известно, например, что СССР для совершения такого же модернизационного рывка накануне той же войны практически превратил русскую деревню в своего рода внутреннюю колонию. А японцы или корейцы - по йене или по воне сбрасывались на первоначальное накопление и последующие upgrades своих экономик?

Мышление северокавказских интеллектуалов, воспитанное на многочисленных в советский период всемирной истории примерах "революционных прыжков" из первобытнообщинного или феодального строя в социалистический, как-то легко абстрагировалось от материальной стороны "азиатских чудес". Между тем в этом случае умение мыслить пространством, а не идеологическими клише, было бы как нельзя кстати.

С одной стороны, "традиции", на которых опиралось развитие ОАЭ, Саудовской Аравии и других стран Юго-Западной Азии, носят название нефть и газ. Между тем "рельефа", столь густо напитанного нефтяной "кровью модерна", как земля Ближнего Востока, нет на Северном Кавказе даже в Чечне, а нефтяные богатства каспийского шельфа - вовсе не повод для Запада способствовать возникновению "общества потребления" в северокавказских республиках. С другой стороны, "традиции", на которые опиралось развитие стран Юго-Восточной Азии, носят название благоприятные климатические (средняя температура января в Малайзии, где производится чуть ли не половина выпускаемых в мире микросхем - 28 градусов выше нуля), транспортные условия (страны эти лежат по берегам теплых океанов), а также традиционно низкий по сравнению со странами Запада жизненный уровень рабочих. Именно благодаря этим "традициям" на Юго-Восток Азии пошли инвестиции Запада, на которые и осуществилась "модернизация" [21]. При этом мы оставляем в стороне наличие традиционной "высокой" культуры в этих странах.

Пространство, от которого пыталась оторваться геополитическая мысль северокавказских интеллектуалов, опять откорректировало планы гордого человеческого разума. Дело даже не в том, что из Индии - жемчужины британской короны - англичанам всегда было легче добраться до Гонконга и Сингапура, чем до Северного Кавказа, и поэтому Северный Кавказ покорила варварская Россия, а не просвещенные англичане. Дело и не в том, что английским, американским и прочим "талассократическим" кораблям - а морской транспорт наиболее выгодный способ коммуникации - всегда было вольготнее в Индийском океане, а не в Черном или тем паче бессточном Каспийском морях. В любом случае рельеф Кавказа, во многом обусловивший свободолюбие и независимость его народов, явился бы непреодолимым барьером для несения здесь цивилизованной Европой и ее североамериканской факторией "бремени белого человека". Северный Кавказ пытались покорить армии многих стран; учитывая афганский опыт Британии XIX века и синхронные ему неудачи английских эмиссаров с подчинением себе воюющих против царской армии горцев, можно предположить, что раскинуться вольготно на Северном Кавказе британскому льву была явно не судьба. А ведь нахождение под британским протекторатом в XIX-XX веках многих из вышеназванных азиатских государств явилось также очень важной "традицией", обусловившей их "модернизацию" в веке ХХ.

Тем не менее, северокавказская мысль спроецировала два важных аспекта "азиатских чудес" - наличие в огромном количестве легко доступных полезных ископаемых (энергоносителей) и (или) приобщение населения к "высокой" западной культуре в имперские времена - непосредственно на северокавказский "рельеф". Вот, например, как описываются богатства недр Карачая в книге К.Чомаева: "Карачаево-Черкесия богата запасами угля, известняка, гипса, цементного сырья, асбеста, а также руд, содержащих золото, серебро, цинк, кобальт, молибден, вольфрам, серу, свинец. Продукция из этих материалов оценивается десятками миллиардов рублей...Карачаево-Черкесия богата и минеральными водами. Всего более 200 естественных источников и буровых скважин (налицо аналогия с нефтяными богатствами стран Ближнего Востока - В.У.) имеют суммарный дебит около 9 млн. литров (примерно 56603,77 амер. баррелей - В.У.) в сутки. Даже если оценить один литр минеральной воды нашей республики всего в 18 коп., то есть в 10 раз дешевле кисловодского бутылочного нарзана, то годовой дебит 200 естественных источников может быть оценен суммой почти в 600 млн. рублей. Сокровища Карачаево-Черкесии бесценны" [22].

С культурным наследием имперских времен было не так все просто. Если, например, кабардинский исследователь К.Х.Унежев признает высокую роль России в развитии "высокой" - профессиональной - культуры на Кавказе, то чеченские мыслители Межидов и Алироев, оценивая в 1991 году итоги деятельности Грозненского Нефтяного института, весьма оригинально подходят к образовательной политике Москвы в тогда еще ЧИР: "В республике ведь давно не секрет, что например на кафедрах химии, математики ГНИ некоторые из...кадров дерут со студентов-вайнахов за текущий экзамен непомерно высокие, бешеные цены. И это стало в порядке вещей. А почему? Да потому, видимо, что этот вуз считает себя республикой в республике. А если по большому счету, то он здесь и не нужен совершенно. Лучше на его базе создать более полезный для наших горных народов вуз, коллектив которого знал бы, что он находится в Чечено-Ингушетии" [23].

Итак, авторы, в качестве примера модернизации, опирающейся на традиции, приводящие государства Ближнего Востока, заявляют, что Чечне, республике, имеющей нефтяные запасы, нефтяной вуз не нужен. Столь красиво представленную в книге цитированных авторов модель "азиатских чудес" снова корректирует рельеф Кавказа. Именно кавказские горы, по замечанию Л.Солдатовой в "Психологии межэтнической напряженности", оказались тем препятствием, которое не смог преодолеть советский менталитет, что обусловливало обратную зависимость между высотой нахождения населенного пункта над уровнем моря и степенью ассимилированности его жителей русской и советской культурами. Отсюда двойственное отношение большинства кавказских интеллектуалов к имперскому культурному наследию: да, оно имеет определенную ценность, но вообще-то мудрость высокой культуры есть безумие перед традицией.

Вот как эта позиция выразилась в беседе, которую корреспондент газеты предпринимателей Чечено-Ингушетии "Возрождение" провел в 1992 году с представителями кабинета предпринимателей, судя по всему, чеченцами московской диаспоры. Их образование не называется; их главные требования - "Закон, дающий гарантии нашей предпринимательской деятельности". Они убеждены в своем превосходстве над представителями как индустриального Китая, так и постиндустриальных США: "Если мы сами развернемся как следует, то здесь не останется места ни китайским предпринимателям, ни американским". При этом для успешной конкурентной борьбы на мировом рынке не требуется создания ТНК, связок "наука - производство" и т.д.: "Возьмите Японию. 90% продукции на внешний и внутренний рынок поставляют средние и мелкие предприниматели. Хороший пример того, с чего надо начинать". Но вот в конце интервью сфера, в которой собирается развиваться более эффективный, чем постиндустриальный, чеченский бизнес (у постиндустриалов, как и у прочих "пришлых", "может не получиться дело в наших условиях. Ведь они привыкли работать в комфортабельных условиях. Мы же все время работаем, можно сказать, в экстремальных ситуациях. У себя дома мы - вне конкуренции"), называется: "Продайте <нефтепродукты не иностранцам, а> нам, нашему кабинету предпринимателей, по самым высоким ценам. А мы закупим по самым дешевым мировым ценам ту продукцию, которую нам закажет парламент, президент. Мы знаем, где, в каком регионе мира это сделать. Привезем, что надо". Корреспондент подводит интервьюируемых к "моменту истины": "Кого из своих коллег-предпринимателей вы назовете, о которых можно сказать, что они бизнесмены в самом лучшем понимании этого слова?" Далее следует характеристика идеального чеченского бизнесмена: "Любой человек, который имеет сегодня средства от 500 млн. и больше. Средства, заработанные в честном бизнесе. Он способен купить, привезти товар" [24].

Итак, перед нами мнения людей, мыслящих реальным пространством. Они понимают, что на этом пространстве не годятся социокультурные характеристики атлантистской цивилизации, равно как и великих цивилизаций Азии. Кавказ - это особый "локус", возникший на пересечении ареалов грандиозных социокультурных систем и в то же время не принадлежащий ни к одному из этих ареалов, а, следовательно, подходить к нему надо с тех позиций, которые он сам властно диктует человеку. Вершиной в развитии данной геополитической тенденции интеллектуалами Северного Кавказа явилась концепция Кавказа как второй Евразии, принадлежащая К.Х.Унежеву, «развившему» тезис Давидовича.

Сразу отметим, что географические, то есть естественные, основания для выделения Кавказа в качестве второй Евразии небесспорны: "Географически Кавказ расположен между Азией и Европой, другими словами, его можно считать второй Евразией" [25]. Как известно, граница между Европой и Азией проходит "по Уральскому хребту, р.Эмба, Каспийскому морю, р.Кума, Кумо-Манычской впадине, р.Маныч, р.Дон, Азовскому морю, Черному морю и т.д." [26]. "Что граница Европы и Азии проходит по "Меотийскому озеру", то есть Азову, знали еще древние греки. Значит, и Кубань, и Северный Кавказ, и Закавказье все-таки находятся в Азии" [Там же], а не на границе между ней и Европой. Данные географические сведения были приведены нами лишь для того, чтобы показать излишний характер "географической" аргументации в концепции, имеющей не естественно-географическую, а культурно-политическую - цивилизационную -подоплеку.

Итак, К.Х.Унежев противопоставляет Россию и Кавказ как соответственно первую и вторую Евразии. В первой Евразии "нашелся единый народ в лице русского, который взял на себя инициативу сплочения...других народов и создание единого государства. Это ему удалось потому, что он значительно превосходил численно остальные народы в отдельности и гораздо дальше ушел в своей внешней экспансии". Отсюда следует, что "первая Евразия создавалась, главным образом, путем насилия, покорения народов одним, более могущественным народом", в результате чего в ней до сих пор "есть множество народов с самыми разными обычаями и традициями, даже с диаметрально противоположными подходами ко многим проблемам жизни".

Во второй Евразии "не нашелся такой народ, который превосходил бы остальных своих соседей" в численном отношении и экспансионистских устремлениях, а кроме того ее "пространственные рамки" сильно отличались от размеров первой Евразии. Это обусловило тот факт, что "вторая" Евразия создавалась естественным путем, без агрессии"; в ней существуют "почти похожие традиции, обычаи, относительно одинаковая культура, одинаковые стандарты окружающего нас мира, поведения людей и т.д.". "Таким образом, кавказское евразийство - культурологическое, географическое, экономическое и историческое целое. У кавказцев относительно одинаковая мораль, ибо у всех у них много общего и в среде обитания, и в историческом прошлом" [27].

Поиск К.Х.Унежевым оснований для дистанцирования Кавказа от России важен для нас потому, что он представляет собой демонстративный разрыв с доктриной евразийства как таковой. Евразийцы (в том числе упоминаемый кабардинским автором Н.С.Трубецкой) понимали и понимают под Евразией геополитическую Россию. Деление ее на некие первую и вторую Евразии (а поскольку пограничная зона между Европой и Азией включает в себя значительное пространство, можно насчитать еще несколько Евразий, например, Урал как третью Евразию и т.д.) на основе культурных различий между ними не могло прийти евразийцам в голову как раз потому, что функция России-Евразии заключается именно в объединении разнообразных и в то же время в основе своей близких (и потому комплиментарных по отношению друг к другу) культур и народов.

Зато идею о социокультурной несовместимости России и Кавказа ("Кавказ - не Россия, не Запад и не Восток": [28]) мы находим у представителей российского демократического лагеря. В первом номере "Московских новостей" за 1992 год была напечатана статья (с показательным подзаголовком, акцентирующим необходимость разрыва преемственности русской государственной традиции: "Сможет ли нынешнее правительство избежать ошибок Российской империи?"), обосновывавшая необходимость как можно более скорого ухода России с Кавказа. Приведя экономические, политические, военные доводы в пользу своей точки зрения, автор заканчивает статью следующими - итоговыми, содержащими в себе квинтэссенцию всей работы - словами: "У разных народов - разные системы ценностей. Забывая об этом, мы рискуем причинить вред и им, и себе" [29].

С чем связано это настойчивое стремление северокавказских интеллектуалов, с одной стороны, и российских демократов, с другой, провести как можно более глубокую границу между Россией и Кавказом? Очевидно, что здесь главную роль играют некоторые геополитические соображения. Российские демократы, намеревающиеся, согласно совету З.Бжезинского, "войти в Европу", выступают за скорейшее избавление от имперского наследия [30]. Уход из стратегически важного, благодатного по российским меркам региона и предоставление, таким образом, карт-бланша на его "освоение" Европе и Америке явно выглядит при этом как очередной взнос для вступления в "цивилизованное сообщество". Освобождение же от России в глазах северокавказских идеологов является условием вхождения в азиатский - то есть опять-таки проатлантистский - сектор "цивилизованного мира". Таким образом, налицо ревизия устоявшегося в российском державном социально- политическом дискурсе значения слова Евразия. Однако даже эта попытка дистанцирования от смыслов русского геополитического тезауруса не может рассматриваться в качестве реального "освобождения" северокавказского исследователя от притяжения центральной зоной русской культуры, ослабление которой на рубеже 80-90-х годов ХХ века и привело народы Кавказа в лице их политической и интеллектуальной элиты к настойчивым поискам новой цивилизационной идентичности.

Во-первых, сама концепция Кавказа как второй Евразии является калькой с идей русского евразийства. Во-вторых, пафос этой концепции, в корне противоречащий евразийским идеям, явно перекликается с дискурсом российского либерализма. Иначе говоря, даже пытаясь освободиться от России, утвердить свою внероссийскую идентичность представитель второй Евразии вынужден пользоваться в качестве кода смыслами, заложенными в русском геополитическом мышлении. То, что при этом возникают противоречия, подобные все тому же открытию второй Евразии или попытка соблазнить суровое традиционное общество живописными видами общества гражданского, объясняется лишь нынешней глубинной противоречивостью самого русского социально-политического дискурса, в том числе его геополитического сектора, воспроизводящего на уровне различных внешне- и внутриполитических доктрин хаотичность современного российского социума.

Литература

1. Дугин А. Основы геополитики. М., 1999. С. 13.

2. Манхейм К. Идеология и утопия//Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С.164.

3. Беджанов М.Б. На пути национального возрождения. Майкоп. 1992. С.303, 16.

4. Чомаев К. Наказанный народ. Черкесск. 1993. С.65, 224.

5. Унежев К.Х. Феномен адыгской (черкесской) культуры. Нальчик. 1997. С.152.

6. Импульс. 28.08.1992.

7. Ичкерия. 24.03.1994.

8. Дзидзоев В. Национальная политика: уроки опыта. Владикавказ. 1994. С.33,53.

9. Межидов Д.Д., Алироев И.Ю. Чеченцы: обычаи, традиции, нравы. Грозный. 1992. С. 22.

10. Чомаев К. Указ. соч. С.5.

11. Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М., 2000. С.190.

12. Беджанов М.Б. Указ. соч. С. 304-309.

13. Чомаев К. Указ. соч. С.182.

14. Дудаев А. Философия чеченского суверенитета. Грозный. 1992. С.54.

15. Шанибов М.Ю. Победа единства. Сухум-Нальчик. 1994. С. 62, 59.

16. Ичкерия. 24.03.1994.

17. Ичкерия. 1994. 2 июня.

18. Шанибов Ю. Указ. соч. С. 37.

19. Беджанов М.Б. Указ. соч. С. 30.

20. Межидов Д.Д., Алироев И.Ю. Указ. соч. С. 184.

21. Паршев А.П. Почему Россия не Америка. М., 2000. С.70, 88,92,94,126-127.

22. Чомаев К. Указ. соч. С.130.

23. Межидов Д.Д., Алироев И.Ю. Указ. соч. С. 194-195.

24. Возрождение. 1992. N6.

25. Унежев К.Х. Указ. соч. С.11.

26. Паршев А.П. Указ. соч. С.105.

27. Унежев К.Х. Указ. соч. С.16-17.

28. Там же. С.13.

29. Айрапетов О. Кавказская война: прошлое России или ее будущее?//Московские новости. 1992. N1.

30. Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., 1999. С.143.